Твоя школьница

– Настя, иди к доске. За высокими окнами просторного кабинета химии рябит красно-оранжевой листвой конец солнечного сентября. Ася удрученно смотрит на разложенные на парте конспекты за прошедшие несколько уроков и едва сдерживается, чтобы не захныкать от ужаса. – Евгений Васильевич, а у нас в классе нет Насть, – вкрадчиво уточняет сидящая за первой партой Ева Кукшина. – Разве? – Базаров на мгновение отвлекается от записи на доске задания, хмурится озадаченно. – А как же Кирсанова? Ася меньше всего на свете ожидает услышать собственную фамилию, от внезапного упоминания чуть ли на месте не подпрыгивает, напряжённо бросает взгляд на Евгения Васильевича. – Тебя же называют Асей. – Это сокращение от другого имени, – поспешно поясняет Катя, едва заметив ступор сидящей рядом подруги. – От какого? Алёна? Александра? – От... от Аркадии, – выпаливает Ася, кое-как найдя в себе силы подать голос, смущённо пожимает плечами. Базаров хохочет в кулак, в каком-то цинично-издевательском умилении смотрит на ученицу. – Евдоксия, Аркадия – господи, что за класс, куда я попал? И действительно, как он попал к ним? А главное, зачем? Вопросы бредовые, но Кирсанова на них хоть сколько-нибудь адекватные ответы найти не в состоянии. Её куда сильнее заботит тот факт, что Евгений Васильевич Базаров, этакое светило от мира химии, превратил просто скучный и бесполезный урок в Асин личный ад. В фантасмагорическое хождение по мукам. Базаров требовательный до невозможности. Серьёзнее, чем к самому себе в роли преподавателя, он относится только к своему сраному предмету. Их гуманитарный класс, привыкший годами на химии делать домашку по обществознанию, от подобного расклада содрогнулся в ужасе, едва ли в осадок не выпал. И Ася, как самая гуманитарная среди гуманитариев, совсем забила бы на злосчастные два часа химии в неделю, просиживала бы их в кофейне напротив лицея, если бы не одно но. Базаров. У Кирсановой не выходит с точностью сформулировать своё отношение к его преподавательству. Она наверняка знает только, что он сам, его манера ведения урока, его голос, вызывают в ней какой-то священный трепет вперемешку с диким смущением. Она не может выдерживать его прямой взгляд в глаза, не может сидеть на химии, не заливаясь предательски краской, не может не вздрагивать, когда он проходит мимо их парты. И ведь Евгений Васильевич, если подумать, совсем не такой страшный, не такой душный и отталкивающе-серьезный, как многие другие требовательные учителя. В смысле, он даже негласно позволяет Кате перманентно красить губы и закатывать глаза на его уроках. И иногда, в конце учебного дня, пьёт чай с Кукшиной и Ситниковым в своей лаборантской. В общем-то, даже неформальных отношений с учениками не чурается. Ева, теперь всегда занимающая первую парту и, кажется, единственная во всём классе, кто всерьёз озаботился химией, даже пытается Асю убеждать иногда, что никакой Базаров не Вельзевул и так трястись из-за него не стоит. Но Ева – это вообще, конечно, отдельная тема. Она каждый урок рвётся отвечать и решает спокойно такие вещи, от которых Асе натурально под парту залезть хочется. Она выводит на доске уравнения реакций и смотрит на Евгения Васильевича так счастливо и гордо, что сомнений не остаётся, ради кого она так старается. – Ева, посмотри на свой хлор и скажи, как я тебе могу поставить пять? – холодно чеканит Базаров, начисто игнорируя её восторженные взгляды-улыбочки. – Почему он выглядит как хром? Что за извращение? – Да ладно вам, какая разница? – Ева хихикает заговорщически, опирается на учительский стол, голову склоняет немного набок. – Садись, четыре. – Это дискриминация! Вы меня дискриминируете! Базаров усмехается беззлобно, пожимает плечами с видом «ничего тут не поделаешь». – Прости, Ева, но в этом кабинете социальная справедливость проиграла. Сегодня у нас дискриминация по почерку, а на следующей неделе будет дискриминация по чему-нибудь ещё. Катя, на всех уроках сидящая с Кирсановой, химии объявила гордый бойкот и отказалась даже конспектировать материал, который даёт Базаров. – Да потому что это бред, Ася! Он ебёт нас профильной программой, с нашими-то двумя часами в неделю и завалом по общаге. По-твоему это нормально? Да? А по-моему пошёл он нахуй. Ася примирительно вскидывает руки и улыбается, как бы говоря «поняла, поняла, замяли». Она под напором Локтевой решает не напоминать ни о некрасивой оценке в аттестате, ни о реальной причине Катиной злости. – Как же они меня заебали. Полночи пищат на кухне чайником и спорят на всю квартиру, полночи ебутся. О какой здоровой детской психике в таких условиях может идти речь? Ася Кате не возражает, что той вообще-то через полгода восемнадцать, да какие они дети, смех и только. Ася слушает Катю немного оцепенело и думает, как сложно ей представить Базарова в таких открытых и равноправных отношениях с кем-либо. Как странно, что у него вообще может быть такая приземленная личная жизнь, и не где-то там, а прямо под боком, дома у Одинцовой, где Кирсанова столько раз оставалась ночевать. Ася почему-то просто чертовски увлечена трижды проклятым Евгением Васильевичем Базаровым. С его волосами цвета осенней ржи, широкой спиной, извечной грубой усмешкой на тонких губах. Тем самым, по которому вздыхает весь лицей, которого ошалелые восьмиклассницы провожают влюблёнными взглядами. Ася трясётся осиновым листом на его уроках, пунцово краснеет под пристальным взглядом серьезных серых глаз и чувствует себя очень глупой героиней очень посредственного любовного романа прямиком из Франции середины девятнадцатого века. Ася смотрит на Базарова и думает, что сам он чертовски похож на героя романа. Что в реальности таких людей не бывает. Базаров смотрит на Асю – и это как удар чем-то тяжелым по затылку. До обморока, звона в ушах и искр из глаз. Реальнее некуда. Но сама Ася Кирсанова – звонкий, надрывно-детский голос, блеск восторга в глазах, самые попсовые стихи Есенина, декламируемые с важным видом на весь класс. Оторвано от жизни, странно, книжно. Базаров выходит из лаборантской и встречается с этим недоразумением лицом к лицу, в собственном кабинете обнаруживает смуту. Асин поток речи обрывается резко, когда она встречается с ним взглядом. Её смущенная улыбка похожа на извинение. Базаров смотрит на неё и проговаривает с наигранной брезгливостью: – Давайте без гуманитарства на наших занятиях. Ася Кирсанова боится его. Это чертовски очевидно, это ясно из её растерянных взглядов, вечных ответов невпопад и неспособности выдерживать минимальный зрительный контакт. Ася с первого урока химии ужасно тушуется и осторожничает, словно бродит по минному полю. Это аксиома, закономерность, не требующая доказательств, но внезапно молчаливая Ася говорит: – Вы, может быть, убиваете в нас великих поэтов. Это такой нелепый и милый подростковый максимализм. Базаров едва удерживается, чтобы не рассмеяться. – Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта, Кирсанова. Его слова провидением повисают в воздухе. В коридоре дребезжит звонок на урок. В последний день четверти за окном завывает со страшным уханьем ветер и с неба валит мокрый снег вперемешку с крупными дождевыми каплями. Электрический беловатый свет длинных ламп под потолком неприятно раздражает глаза, добавляя к атмосфере всеобщего уныния и усталости, характерных для восьмого урока в пятницу. Бодрость Базарова, его энергично пружинящие по кабинету шаги на этом контрасте кажутся едва ли не издевательством. – Я проверил ваши самостоятельные, – торопливо бросает он, входя в кабинет. – Удивительно, но на этот раз вышло практически не отвратительно. Катя страдальчески бухается головой о парту, шепчет: «Делаем ставки: у меня два или два с минусом?» Евгений Васильевич достаёт из сумки стопку работ на листах А4, длинными пальцами быстро пробегает по нескольким из них, словно что-то перепроверяя. – В целом неплохо. Возможно, ваш класс не так безнадёжен. Все, кроме пары гуманитариев, справились. – И мы, конечно, в их числе? – с убитой улыбкой человека, которому уже нечего терять, бросает Катя. – Твоя интуиция войдёт в историю, – равнодушно парирует химик. – Меня волнует другое. Ситников, у тебя какая-то подозрительно хорошая работа. Признавайся, дорогой, списывал? Витя Ситников, с самого начала не отводивший от учителя взгляда, нервно хихикает и как-то безотчётно головой вжимается в плечи. – Нет, я химию никогда не списываю, мамой клянусь. – Ты что, сирота? Несколько человек с задних парт заходятся смехом. – Больше на самостоятельных с Евой ты не сидишь. Со звонком с урока кабинет заполняют гул множества голосов, радостные смешки-выкрики, пожелания счастливых каникул. Ева щурится на собирающего вещи Базарова, улыбается сладко, немного заискивающе: – Евгений Васильевич, чем планируете заниматься? – Восстанавливать нервы после работы с вашим классом. Ася не смотрит на Катю, но буквально кожей чувствует, как та закатила глаза. Базаров скрывается в лаборантской и закрывает дверь, ясно давая понять, что этим вечером он никого не принимает. Заговорщически усмехаясь, Ева подплывает к ним, шутливо приобнимает Катю за плечи: – Ну что, мои любимые подружки-лесбиянки, как вы отнесётесь к предложению культурно провести время? – В миллионный раз повторяю, Ева, – говорит Локтева, с вызовом притягивая Кукшину за талию. – Из нас с Асей такие же лесбиянки, как из вас с Витей – парочка. – Так не честно, – возмущённо разводит руками Ситников. – Катя, почему ты с ней флиртуешь, а со мной нет? – Женская солидарность, Витенька. Ничего личного, – цокает она и небрежным движением откидывает волосы за спину. Легко, но заметно. Кофейня, которую они облюбовали для посиделок после уроков – тусклые лампочки под потолком, цветы в горшках, паршивая еда и вкусный кофе. Ева мажет им на скулы блёстки и причитает, громко и вдохновенно: – ...Понимаете, Базаров – это как олицетворение секса. Если бы секс был человеком, он выглядел бы именно так. Катя смотрит на Еву с осуждением: – Нет, Кукшина, это пиздец. Я отказываюсь это слушать. Романтизация Базарова хуже романтизации насилия или там зоофилии. Помой рот с мылом, пожалуйста. – Ладно тебе, не будь так строга к нему... – широко улыбаясь, отмахивается та. – Ев, если серьёзно, – пожимает плечами Ситников, сосредоточено размешивая деревянной палочкой сахар в стаканчике. – Это лицемерие какое-то. Он ведь тот ещё сексист, а ты по нему слюни пускаешь. Упрёк звучит слишком весомо, чтобы просто проигнорировать его. Кукшина награждает друга самым злым и заёбанным взглядом из возможных. – Знаем, видели. Долго ещё меня будешь в это тыкать? Краш есть краш. Что мне теперь, обосраться? – Да нет. Просто в очередной раз убеждаюсь, что любая так называемая феминистка без зазрения совести готова променять обожаемое сестринство на первого же привлекательного мужика. – Алло, Ситников, выбирай выражения. – Серьёзно, Вить, перегибаешь палку, – грозно подводит черту Катя, давая понять, что разговор исчерпан. На несколько секунд повисает тишина. – Ладно, давайте сойдёмся на том, что Базаров далеко не идеален, – как бы рассуждая вслух, подаёт голос Кукшина, – Но по объективным данным в лицее нет ни одной ученицы, которая не дала бы ему. Просто факт. Катя отпивает карамельный латте из бумажного стаканчика и тут же в ответ отрицательно мотает головой, поднимает в воздух указательный палец, будто готовится толкнуть высокопарную речь. – Нет, это полная хуйня, а не факт. – Кать, да перестань. Даже Ситников дал бы ему. Так ведь? – Подтверждаю, – Витя с деланно важным видом откидывается на спинку диванчика. Ася, все это время пытавшаяся прожевать несчастный ванильный маффин, давится смехом. – Как минимум состав нашей компании пускает твою теорию по пизде, Ева, – продолжает Локтева, агрессивно жестикулируя. – Я бы не переспала с Базаровым даже под страхом смерти. – Не, ты не в счёт, – отмахивается Кукшина. – Вы живёте в одной квартире... – Да, блять, спасибо за напоминание. – Не перебивай! Так вот, в виду определённых обстоятельств для тебя секс в Базарове умер. Но это всего навсего исключение, подтверждающее правило. – Всё ещё неубедительно, – щурится Катя, всей мимикой красноречиво заявляя «не верю», – Ладно, меня ты списала со счетов, хорошо. Но я всё равно буду стоять на том, что хотя бы у части лицеисток есть вкус и чувство собственного достоинства. – Ну и зря, – широко улыбаясь, пробрасывается Ева. – Ася, выходи из нейтралитета и поддержи меня, – мягким, но всё же командным тоном чеканит Катя. – Тебе ведь не нравится этот уёбок, правда? Кирсанова, прежде немо наблюдавшая за спором, в одночасье оказывается под прицелами трёх пар глаз замолчавшей компании. Бегая взглядом по лицам друзей, она вдруг беспомощно чувствует, как краска приливает к щекам и уши начинают гореть. Ей, конечно, нечего скрывать от них, от Кати – особенно, и все же внутри что-то неприятно переворачивается. Словно давая понять, что именно эти чувства Ася предпочла бы оставить при себе. Спрятать в самый далёкий уголок души и не делиться. И всё же от неё ждут вердикт. Врать Кирсанова не умела никогда, поэтому решает не позориться нелепыми попытками. – Ну, вообще-то... – продолжить предложение не выходит, голос обрывается. Почему-то хочется молчать молчать молчать, стереть друзьям память, сменить тему, как угодно уйти от разговора. Но такая реакция – тоже ответ, и теперь выкручиваться поздно. Всем всё ясно. – Да нет, ты шутишь. Блять, Ась, серьёзно? – разочаровано всплескивает руками Катя. Неверяще и в то же время смешливо заглядывает стушевавшейся Кирсановой в глаза. – Что и требовалось доказать, – триумфально подытоживает Ева. В застеклённую витрину кофейни барабанит мокрый снег, и ветер страшным осенним сквозняком ухает в открывающуюся-закрывающуюся дверь. Ася сидит в окружении друзей, смеётся, шутит, чувствуя, что здесь и сейчас всё правильно, всё прекрасно. Но почему-то не удаётся отделаться всего от одной мысли, висящей на душе «тяжкими гирями». Не выходит перестать прогонять в голове, как чертовски сильно, как судорожно она влюблена в Евгения Васильевича Базарова. Не удаётся перестать думать о том, что, похоже, её ждёт очень странный и очень тяжёлый учебный год.