teen girls died at rave

2009

В окно бешено бил ветер, будто примерив на себя роль истеричной дамочки, желавшей разбить зеркала в доме и созерцать своё отражение в мелких осколках. Этот звук переносил меня в другую реальность: представьте себе, Европа, кажется, Париж, площадь Согласия (по-французски нежно и по-французски картаво: place de la сoncorde) — выдающийся памятник градостроительства, классицизма, бла-бла-бла, рядом Елисеевские поля, короче, если ты не ценитель всей этой архитектурной науки с сложными терминами и витиеватыми фразами, а простой любитель покормить глаза в стайке таких же туристов-профанов, то просто знай, что это место — первое в листе посещаемости. После Нотр-Дам-де-Пари (там уж хоть наряд Квазимодо на себя примеряй). Или Эсмеральды, коль уж ты любитель цыган. Я, кажется, отвлеклась от замечания: звук бьющего ветра в стекло сливался в дуэт со звуком боя часов, которые вот-вот «простучали» полдень, и эти деревянные громоздкие часы переносили меня в тур по Франции двухлетней давности. Полдень значит, что практикум по живописи закончен? Нет, моя работа не закончена, даже не до конца продумана, а представляет собой лишь сборную солянку мини-рисунков с кучей почеркушек, нестёртого карандаша и следов на бумаге от пива. Порой мне кажется, что эта работа будет чем-то, что укрепит моё положение беспечного шалопая и сумасшедшего фантазёра в глазах живописцев-преподов, и чем-то, что сделает меня уважаемой шишкой в глазах любителей поглазеть на… Последствия скулшутинга: расплодившиеся фанатские базы убийц-школяров, либо таких же дурачков, которые передёргивают на оружие, думая: «Ага, я добуду эту пушку и вставлю её в рот целой кодле спортсменов, что унижают меня за дрищавость». Работа-то совсем бредовая, тем более, не вписывается в формат задания, которое нужно отправлять на выставку колледжа и на оценку целому преподскому составу. Ну, знаете, все эти дяди-тёти с несколькими дипломами и умными лицами, покрытыми морщинами и пигментными пятнами, наверное, от частого сидения за мольбертом и созерцания прекрасного. Моне, Мане, Ренуар, Дега? Несёт меня на импрессионистов. И при том, затупившимся карандашом в зловонном утреннем автобусе, я делаю наброски двух фигур в разных ракурсах и позах, что заняли приличное место в истории подростковой жестокости самой прекрасной (по мнению правительства) страны в мире. Ах, стёрла бы с удовольствием себе память, чтобы забыть их имена. Эрик Дэвид Харрис. Дилан Беннет Клиболд. Первая фигура совсем маленькая по размеру со второй, но со всем доступным мне старанием я обозначала: два школяра в длиннющих плащах идут разносить школу до кирпичной крошки, затем так же разъёбывают полицейские патрули и отряды особого назначения, захватывают самолёт, выносят к хуям небоскрёбы, а потом летят в космос, где их засасывает чёрная дыра, выплёвывая после в виде детишек, которые уже лежат в роддоме на груди у матери и пронзительно орут, зачем, мол, колесо крутанулось и вернуло нас туда, откуда мы съебали в космическое пространство. Попутно делаю заметки, мол, сюда нужно больше красок: оранжевых, красных, жёлтых; а здесь пространство для диалога с тупыми шутками; а здесь нужно тщательно прорисовывать лица и мимику; а здесь очень важно суметь реалистично нарисовать пушки и какой-нибудь звездолёт по галактике… Честно говоря, идея с космосом мне пришла во время самого лучшего трипа: я тогда неплохо оторвалась с небезызвестным порошочком на каком-то подпольном рейве, но не думала, что эта идея будет применима к тем двум славным малым. Что бы они делали в космосе? Вероятно, им бы надоело разглядывать Солнечную систему через окно ракеты и они захотели бы высадиться где-нибудь… На Юпитере или Сатурне. Луна, всё-таки, слишком банально. Да и кого там встретить — длинных непропорциональных гуманоидов с огроменными чёрными глазницами? Хотя, один из них без проблем высадился бы на Солнце — ведь носил прозвище солнечного мальчика, а тут я прослеживаю… Связь? Точно, солнечный мальчик прилетел к нам с этой громадной горящей звезды. А второй, что назван «неудавшимся Гитлером» вполне себе земной представитель. Стук каблуков становился всё отчётливее. Устало закатываю глаза, что стало привычным для меня действием, наперёд зная, что же будет далее. Эта дамочка в парике и идиотском клетчатом пиджаке, который, дай Бог, не с покойного мужа сняла (представьте: лежишь себе в гробу, отдыхаешь, слушаешь вой родственников, мол, что мы будем без тебя делать, как не вовремя ты ушёл, и тут же жена снимает с тебя пиджачок, напяливает беднягу на своё огромное тело, а он трещит по швам, будто плача!), подходит ко мне и, прицокивая языком, с злостью разворачивает мольберт. Молча скользит взглядом по листу бумаги с нестандартным для старой гвардии сюжетом, театрально округляет глаза и прыскает руками. Я же сохраняю морду кирпичом и, непонимающе пожимая плечами, складываю своё детище в папку. — Ты хочешь показать, что одобряешь убийства невинных детей? Рейчел, бедняжка Рейчел Скотт, мученица Кэсси Берналл — ты оскверняешь их память! — Если желаете видеть мучениц, то посмотрите на жертв Холокоста. Кстати, я ненавижу слово «бедняжка». Папка небрежно бросается в рюкзак, а моя фигура удаляется из аудитории под аккомпанемент удара кулака об стену от мисс «Президент лиги старой гвардии — только попробуй сделать неформат». — Я не аттестую тебя, Колфилд! — Объясните это моему отцу. Дверь хлопает так сильно, что, кажется, сейчас посыпется потолок. Я уже не в силах сдерживать истерический смешок, который предупреждает меня не ждать ничего хорошего. Не ждать ничего хорошего, когда твой отец декан факультета иллюстрации. Не ждать ничего хорошего, когда внутри академии все преподаватели перешёптываются о том, что тебя взяли в этот «райский сад» незаслуженно, и ты тут всё поганишь. Не ждать ничего хорошего, когда совещание работников близко, а папаша редко выходит из состояния «мрачнее тучи». Не ждать нихуяшеньки хорошего, когда академическая задолженность уже пробивает потолок, а дедлайны полыхают синем пламенем, и всё, что у тебя есть — незаконченный натюрморт полугодовой давности и комикс про двух детищ Сатаны, набросанный на половину в автобусе, а на другую половину — в классе под странные мысли о Париже. Скверная привычка смотреть во время дороги всё время под ноги и пилить взглядом собственные кроссовки сыграла со мной плохую шутку. Доброе утро желает вдруг неожиданно открывшаяся дверь аудитории, больно стукнувшая по лбу и заставившая меня скрутиться пополам, попутно шипя от резких ощущений и звёздочек в глазах. Бешено моргаю, чтобы отойти от такого «дружеского жеста» и вижу перед собой совершенно незнакомого парня в идиотском прикиде: чёрный плащ, как у героя Матрицы, чёрные очки, закрывающие часть лица от переносицы до лба, даже чёрные, блять, перчатки не забыл! Это что, показ мод? Или косплей встреча любителей Матрицы? Сёстры Вачовски, зовите меня сотрудничать, вместе экранизируем мою «Бойню 2.0». — Эй, Мёбиус, ты довольно больно звезданул мне по лбу, так что с тебя таблетка: красная и синяя*. В ответ слышу странный смешок, наделённый надменностью и, надеюсь, не жалостью к огромному красному пятну на пострадавшем лбе. Хотя, я имею право требовать извинения, но кому они нужны, когда можно отшутиться и всё забыть? Неизвестный протягивает мне бумажку, порядком скомканную и замызганную, будто он её передавал тысячам до меня. Брезгливо разворачиваю, наблюдая некий адрес. Денвер, известный клуб, где неплохая выпивка, но известность ему точно принесло мастерство барменов. Скорее, он прославился мастерством независимых предпринимателей... — Сама поймёшь, к кому обратиться, если захочешь вырубить… — Таблеток? Синюю и красную, как в Матрице? — Хоть всех цветов радуги, лишь бы деньги были. Интересная встреча для колледжа искусств. Если наблюдать за ним, то это обычный чудила с потока, какой-нибудь дизайнер или типа того, они там все на своём особом стиле. Творческие личности, что уж тут поделать. Ещё и вербовщики в клуб «торчебосов из одного учебного заведения». Но, признаюсь, у этого кадра виниловый плащ в пол просто отпад, но в моей огромной толстовке можно спрятаться, как в домике, так что я и не завидую. Напротив, ловлю ассоциацию с теми, кто совсем недавно занял мои мысли. С теми, кто обожали чёрные плащи. С теми, кто получил статус фриков, а затем, жестоких психопатов, полных ненависти, что вытеснила все прочие чувства. Но ненависть — тоже чувство. *** Рука тянется за бутылкой пива, пока вторая хаотично завершает наброски, придавая форму, объём, реалистичность всей картине. Силуэты парней в плащах приобретают уже законченный вид, однако в той же хаотичной небрежной манере. Думаю, корить себя не за что, ведь я не претендую на Лувр или Третьяковскую галерею, а рисую простецкий комикс, за который меня, к сожалению или счастью, администрация консервативного колледжа по голове не погладит. От злостных воспоминаний о душной колченогой старухе из класса рисования сильно чиркаю по листу, тем самым немного разрывая бумагу. Только спустя мгновение понимаю, что дыра зияет на том месте, где нарисовано лицо Эрика. Господи, я только что разорвала тебе лицо, прости, милый. Однако надо понимать, что у тебя, как бы, отсутствует часть головы в свете событий десятилетней давности, хе-хе. Устало переворачиваюсь на спину, позволяя своему телу во всю полутораметровую длину растянуться на осенней, ещё не тронутой увяданием, траве. Выгляжу, честно говоря, как распластавшаяся лягушка. Непослушные мелкие кудряшки целой копной спадают на лицо, закрывая глаза от солнечного света, и прекрасно выполняют роль маскировки, так что я вновь погружаюсь в размышления о тех, кто однажды взъебал моё сознание очень сильно, зацепив меня, как крюком, связав, как крепчайшей верёвкой. Великомученица Кесси Берналл. Ещё пару лет назад я была готова с пеной у рта доказывать, что ничего мученического в… Конкретно её истории нет, считала её, к тому же, тем героем, что вызывал во мне большую антипатию. Бывает такое, начитавшись книг о бойне 99-го, состоящих из журналистских расследований, которым, по моему мнению, грош цена. Пока не прочувствовала другого антигероя — распрекрасную ортодоксальную христианку Рэйчел Джой Скотт, собравшую вокруг себя настоящую секту. Мерзко, я полагаю, было с моей стороны хихикать над её фразами вроде: «Священник говорил, что я буду особенным человеком, моя жизнь будет наполнена смыслом!». Да уж, она прямо долгожитель c огромными заслугами. Вроде кучи бешеных фанатов, что готовы осыпать бриллиантовой крошкой её крест. Вибрация в задних карманах вынудила меня с недовольным стоном прекратить те малые размышления по поводу так живо волнующей меня темы, а фото отца на весь экран заставило ладони потеть, а сердце отбивать чечётку. Худший случай: крупный выговор, его подпись в приказе об отчислении, а затем — гильотина, где мне рубят мою кучерявую белобрысую бошку, а там от безалаберности и распиздяйства уже дыры сквозят. Нервно принимаю звонок, предварительно зажмурив глаза, будто меня это спасёт от кары небесной. — Только попробуй, сучка, не явиться через 10 минут в деканат! Готовь верёвку и мыло! И что же сделаю я? А я не явлюсь ни через 10, ни через 20 минут, я вообще туда ни-ког-да не вернусь. Я просто накину рюкзак на плечо и поплетусь к автобусной остановке, попивая фруктовое пиво и принимая солнечные ванные, полностью предоставив своё веснушчатое лицо солнечным лучам. Я уже детализирую события ближайшего будущего: вот я бросаю эту недоакадемию, игнорирую папашу и тайком беру деньги у мамы, нелегально живу в кампусе, рисую странные комиксы и граффити, пью много пива и, в целом, не жалуюсь на жизнь ближайшие лет 20. Затем стреляю себе в башку. *** Шум клуба, шелест купюр при входе, звук бокалов и струящейся выпивки из горлышка бутылок туманил сознание, заставляя хоть ложно, но прикоснуться к буржуазной атмосфере ночной жизни. Денвер нельзя назвать городом тусовок, но при желании и денежных возможностях оторваться можно. В целом, тут можно жить, но при наличии неплохой суммы и компании друзей, с которыми и в огонь, и в воду, и на марафон. Кстати, я считаю клубы и бары сборищем пороков, но не отношусь к таким местам отрицательно. Ведь тут можно расслабиться, поболтать о жизни за стойкой, опрокинуть пару шотов и пойти понюхать амфетамина в туалете. Последний раз я занималась… Скоростным спортом, скажем так, около двух недель назад. Не клялась, не божилась, что брошу, потому что и не думала об этом. Усталость берёт верх, а держаться на плаву надо, приплюсуем сюда огромное разнообразие наркотиков: экстази, кокаин, мефедрон, лизергин, даже, блять, мескалин не забуду! К тому же мысль о том, что мои зрачки за последний год стали шире моих возможностей, нисколько не расстраивает. Такое умиротворённо-наплевательское отношение мотивирует меня искать глазами то чучело в чёрном плаще или похожих на него пассажиров. Кажется, нашла: мой недавний знакомый в том же прикиде стоит в гордом одиночестве у стенки, разрисованной граффити. На радостях я бегу к этому молодому человеку, дабы лучезарно улыбнуться, протянуть несколько купюр, и в эйфории полететь за ним в уборную, где он вручит пакетик с чем-то очень интересным. Студенческий билет служит мне инструментом для укладывания дорог (асфальта) Дорога номер один. Нос свербит, в глазах выступают слёзы, я чувствую, как кровь подобно ручью бежит по моему телу. Дорога номер два. Глаза распахиваются, всё тело одолевает приятная дрожь, которая не приносит дискомфорта, прилив сил заметен: хочется танцевать, бегать, прыгать, бежать кросс, просто хочется себя занять Дорога номер три, а за ней четвёртая и пятая... Сердце отбивает бешеные ритмы, грудь начинает потихоньку разрывать от только-только зарождающейся боли, глаза уже лезут на лоб, но я из последних сил держу себя в руках. Рядом со мной устраивается симпатичная шатенка, которая что-то кокетливо щебечет и будто подсовывает мне ещё и ещё веществ, чтобы этот вечер я вспоминала либо на диких отходах, либо в реанимации. Кажется, мою «попутчицу» зовут Синди, она на радостях делится со мной, что немного странно, но заманчиво. Не вслушиваюсь особо в слова девушки, а закидываюсь всем и сразу, постепенно теряя связь с реальностью. Суть в том, что я не хотела останавливаться, а валила в себе химию, как в помойную яму. Я думала, вау, будет круто, если выживу. Вау, будет не менее круто, если не выживу. В глазах всё плывет, предметы теряют яркость и форму, становясь одним тусклым размытым пятном. Руки тряслись, тремор в целом сковал моё тело, заставляя меня походить на припадочную, ноги превратились в вату, а голова запрокинулась назад — какой пиздец, мой затылок, кажется, стал молотком, который пытается заколотить гвозди или пробить что-то в стене. Я резко вытягиваюсь в полный рост и получаю нокаут от организма, который охуевает от интоксикации, заставляя меня тут же пожалеть о своём решении: меня, как маятник, шатает из стороны в сторону, и я сваливаюсь почти без чувств. Тело совсем не чувствуется, как и та боль, которую я бы ощутила трезвой, а ведь я, кажется, расхуячила себе голову об раковину, о чём свидетельствует струйка крови, стекающая от линии роста волос по лицу. Боли нет, ощущения счастья и бодрости тоже особо нет. Есть только чувство страха, что заполняет сердце и заставляет прокатываться по спине волну озноба и холода. Прямо сейчас за мной кто-то следит. Кто-то или что-то. Я всегда боялась выдуманных монстров, когда была маленькой, но сейчас я понимаю, что страхи оправданы. С ужасом я зажимаю уши и зажмуриваю глаза, начинаю тихо шептать что-то невнятное, покачиваясь из стороны в сторону, будто меня это успокоит. Волна страха превращается в цунами, что накрывает меня с кончиков пальцев до головы, заставляя уже переходить на крик, бешеный и отчаянный, что, возможно, спасёт меня от этой гаммы чувств, что разорвут мою грудную клетку на части. Череда ослепительных вспышек и звук, похожий на движение вагона метро, жар, сменяемый страшным холодом, будто из Сахары попадаешь в Антарктику, дикая сухость во рту, которая отдаётся болью — кажется, я пережила поистине страшный момент, а эти ощущения напоминают мне, что я ещё жива. Нет сил открыть глаза, будто веки зашиты нитками, зато я, кажется, могу пошевелить пальцем ноги. Прогресс. — Да уж, знатно её перекрыло. Как думаешь, сколько ей жить осталось при таких раскладах? — При таких-то раскладах, точно немного, но невелика потеря. Представь, что в каком-нибудь Нью-Йорке таких торчил ещё больше. — Н-да, чувак, мне вот нисколечко не жаль, прикинь? По-е-бать. — Тоже мне, удивил! Потыкай её или пни, не знаю. Не может же она просто так копыта откинуть. Силы, некогда покинувшие меня, понемногу стали возвращать содрогающееся от боли тело и затуманенный разум к жизни.