Блок-аут, мой дорогой друг

Походкой шаткою, я шёл мимо всего света. Я думал, что шаги мои неисчерпны, но вот, я стою, обозревая вездесущую темень. Руками тянусь к той неизвестности, что привлекла моё внимание до того, как я успел это осознать. Понимаю, что длани ласкает нечто мягкое. Шёлковая простынь, накинутая поверх чего-то огромного. Пытаясь её стянуть, думал, что вот-вот –и надорву спину. Недоумевая, я бросил попытки. Но та неведомая сила, что заставила меня остановиться, отзывалась внутри зудом неумолимым, стоило только сделать обдуманный шаг вперёд. Я больше не мог терпеть этой боли –вернулся обратно(впрочем, я не сделал и десяти шагов). Но зуд не прекратился, а наоборот – ощущение обострилось, и я решил снять эту простынь, чего бы мне это ни стоило, я заполнил этим желанием всё своё существо. Получилось! Мне стало немного легче, но теперь покалывает в горле. Я не понимаю, что там, передо мной. Не понимаю даже, где я. Одно только понял:что даже не думал до этого момента, кто я и почему я здесь. Вытягиваю руку вперёд, чувствуя холод на подушечках пальцев. Ледяная гладь пронзает своей температурой до дрожи –я оттягиваю руку. Вероятно, это стекло, думается мне. Странно, но я уже не мог бросить затею узнать о принадлежности этой вещи, скрытой ранее за тканью,и начал искать источник света. Коридор(?) был неширок, но конца его пока не видал. Начал щупать стены, проходясь вдоль. И нащупал доски горизонтального положения. Ума не приложу, как раньше не заметил эти линии света. Впрочем, они были уподобленны по своей широте жёлтым нитям, так что, неудивительно.. Думал, что их будет также трудно сломать, но, на удивление, они держались непрочно. Правда, ничего посторонне лежащего, чего-то тяжёлого не сумел найти. И с неким разочарованием и долей страха понимаю, что придётся ломать их, используя себя, как подручное средство. Попробовал пробить ногой, но ничего не вышло! С отчаяния попробовал ещё пару раз выбить, но даже и треска не услышал.. Ладно, думаю, попробую весом всего тела. Разбежался и, немного опасаясь,врезался в доски. Почувствовал, как боль красками яркими лягла на плечо,что не сразу заметил, как мне удалось сломать одну доску пополам. Проследил за направлением света и со злостью понял, что оно не задевает того холода. Стиснув зубы, я схватился за огрызки досок и начал их раздвигать, окончательно ломая–теперь это казалось легче голубинного пера. Я хотел своей злобой убрать преграду, но потом опомнился. Нельзя тратить силы понапрасну. Оглянулся,не понимая, куда завела меня эта мания. Мне казалось, что коридор был вдоль,без поворотов, неширок, но также мне казалось, что пространство поглощено лишь стенами, и я ошибся.. Возможно, мне удастся найти то, что поглотит тьму. Спустя некоторое время я понял две вещи:во-первых, то место, где я нахожусь, меняется, но лишь там, где меня нет и когда я занят поиском другого источника света. Хотя, предполагаю, что оно меняется, когда я занят чем-либо, связанное с той непроницаемой гладью. Во-вторых, мне необходимо, как воздух, понять, что это за стекло такое или, возможно, это зеркало.. И я не понимаю, почему. Вероятно, это могло быть связанно со мной,как часть моего прошлого и как возможность для моего будущего.. Я чувствую, что это может быть важно... Но почему я почувствовал это только тогда, когда лишь любопытство взыграло на моих фибрах? Или это было не оно? Не ящик Пандоры наяву? Надеюсь, не уйду после этого восвояси.. Я нашёл..! Наконец-то я нашёл его.. Это зеркало! Подумать только, маленькое зеркало! Мне удалось пробить бреш в ином месте спустя несколько пробитых до этого. Но ради чего. Ради этой маленькой стекляшки? Странно, я раньше его не замечал. Кажется, оно стояло десятью сантиметрами на тумбе, когда в доме ещё веяло цветочной пылью и всё казалось таким неважным, лишь бы иметь возможность делать то, что хочется. Раньше.. Я помню, как мама готовила тыквенный пирог, мой любимый. Но Аки никогда его не любила, предпочитая тому яблочный. Или банановый. Ещё она очень любила ваниль, но терпеть не могла масло и сухофрукты. На тумбе лежал брелок в виде белого кролика, который я неторопливо обнял ладонью,а после положил к себе в карман брюк:он напоминал мне время, когда я ещё щеголял в колготах худыми ножками по полу, который уже от и до был раскрашен и пропитан чужими следами, такими же, как мои –детскими. Рядом стояло много старой обуви, подёртой и рваной:тёмно-синие сандалики(неспокойный цвет), розовые балетки(тот самый розовый, что часто приписывают сейчас молодёже, говоря о вере в выдуманное представление о мире), красные туфли(быть может, эту женщину ждёт мир и покой от восторжествования справедливости, или, может, кровь её тёплого чрева окрасила эти туфли цветом материнства...). Я провёл по обуви пальцами, собирая с них пыль. Зеркало решил рассмотреть по-ближе :мне показалось, что в нем ничего не отражается.Темнота... Странно, думается мне. Я попробовал протереть гладь кофтой, но напрасное это было действие. И я мог со злости швырнуть его об стену, но буду тогда последним дураком. Думать, предполагать и проверять–это всё, что мне остаётся. Я уже перестал удивляться тому, что законы физики здесь лишены всякой сути и действительности. Но это просто меня доконало... Моя триллионно пробитая брешь в «стене», свет, съедающий кроху темноты, смертельно белый, смог разбить тьму в этом зеркале. Но что это? Я вижу только огни, много огней. Словно город ожил в феерии. Это не утомляет моей жажды, но я всё равно продолжаю смотреть. Мелькания сменились ещё несколько раз. Я схватился за сердце. Я не чувствовал того, как оно бьётся. Но в груди нещадно щемило. Мама... . Мама, прошу, не плачь. Я не знаю, что сделал не так, но умоляю, не плачь. Я видел, как эта женщина, преисполнена грусти самого нищего происхождения, падала в изнеможении, в тёплых слезах на кровать. А я стоял и смотрел. Нет, это не я. Это мальчик, просто ребёнок, который не знает, что ему следует сделать, который не понимает, почему его мать не желает видеться с сыном, с дочкой.

Мама.

Мама,почему ты плачешь?

Почему ты молчишь, смотря на меня так испуганно?

Я тебя напугал? Я больше не буду плакать, только не бойся, мам.

Я защищу тебя.

Она смотрела куда-то сквозь мальчишеского силуэта. Обернувшись, я знаю, кого увижу в своей тени.

–Она твой страх? И твоя боль? Ты не рядом из-за неё? Она виновата?

Он обернётся–это не так страшно. Но его уста исказяться в словах самых ошибочных в его жизни :

–Это всё из-за тебя. Это ты –чёрный цвет.

Это было невыносимо. Но моё сердце снова начало биться. Быстро, словно в агонии сделать как можно больше ударов. Мне нужно продолжать... Но я не уверен, что у меня хватит сил[...] Я не знаю, как мне действовать. Если отойду, изменится ли место, где я раньше был? Если же нет.. То в каких воспоминаниях исказиться свет в зеркале? Повлияет ли на это иной источник света? Мне тяжело понять это место[...] [...]Я повидал немало:я видел, как ветви её ресниц много раз позволяли тёплым каплям кануть в неизвестность, я видел, как веточки её ресниц со всех сил старались удержать соль. И было для меня страданием наблюдать за тем, как меняются отношения маленького мальчика к юной девочке, как болезненная туга их матери встала разрушенным мостом между женщиной и сыном и его маленькой сестрой. Я также имел возможность увидеть невероятно красивого мальчика.. Я никогда не мог назвать кого-то красивым, словно это слово не было знакомо моим устам. Но он научил меня ему. Так же, как научил меня мечтать, бороться, любить кого-то так жарко, что сам сгораешь от этого пламени. Я знал, что мои друзья неодобряли его. И я бросил всё, забыл про всех, даже про самое сокровенное, про когда-то обещанное. Я жил только его тенью. Он был моими чувствами,он был моими сердцем и душою. Он помог мне сблизиться с сестрой, научив игре, рассказав правила. Он помог преподнести в её жизнь каплю искренности[...] Чёрт, что же я думаю себе... Это не было искренностью. Игра набирала обороты, и в один момент я подумал, что всё хорошо. Я похоранил, спрятал образ игры глубоко в себя, забыв, чем является наша связь. Пятый свет, который показал мне нечто правдивое, облепил мою руку зелёным. Я увидел девочку, мою младшенькую, в пухлых руках она держала птицемлечника арабского. Красивый цветок, простой на вид, белый. Она сохранила ему цветущий вид, несущий ним символ надежды. Это взоволновало меня. Зеркало показало мне юношу, он был старше меня тогдашнего, и в некотором роде, такого же глупого. Мы дрались–я испугался его слов. Он выкопал забытую мною игру. За это я его возненавидел. Мне так стыдно. Но чувствую, что никогда не скажу ему слов благодарности[...] Чем больше я исследовал, тем красочнее были цвета. Но для меня это скорее было ознаменованием несущегося чувства боли. Я знал, что осталось ещё кое что, чего мои глаза не видели и от чего душа не съёживалась. И я также знал, что ничего исправить нельзя. Но всё равно я должен позволить истине прорваться сквозь оковы моих губ. Мне необходимо это сделать, чтобы двигаться дальше. И чтобы дать, наконец, двигаться дальше ей, моей семье. –Юкио? Почему ты один? –Мама... Женщина не пропустила мимо потерянности сына. Она подошла к юноше и укрыла его плечо своей маленькой ладошкой, тёплой, сказав: –Давай присядем. Она приголубливала его голову на своей груди, пока он не решился спросить: –Мам, ты скучаешь по папе? Её рука остановилась и мягко пала на макушку. Женщина прикрыла глаза, отвечая сыну, что, безусловно, скучает. –Так сильно, что отталкиваешь собственную дочь..? Он поднял голову, встречаясь со взглядом матери, таким болезненным, таким виноватым. –Юкио... Мне так жаль, –этот шёпот шлепком прошёлся по щеке юноши. Таедина покорно сложила руки на бёдрах, опустив голову. –Я знаю, я всё знаю, сын мой. И мне так стыдно... –слова прошли через всхлип.её плечи покрылись мелкой дрожью. Юкио сжал зубы, нахмурился. Он бы не смог отвернуться от неё, он не может обижаться на её действия. Он не имеет права злиться на чужую скорбь. Но ему было так грустно от того, что эта туга шла рядом с ними слишком долго. Юкио заключил мать в объятия, прижавшись к ней настолько сильно, чтобы заполнить пустоту потерянного.