Вереск и мёд

      Трель надоедливой птички пронзала сонное утро, и Вэй Усянь неохотно открыл глаза. Не нужно было даже смотреть в окно, чтобы понять – ещё очень рано. Серое утро едва просыпалось на горизонте, ночные звёзды мигали ярко, затмевая блеклый диск луны.       Рядом спал Цзян Чэн. Сон его был крепок: на приоткрытых губах блестела слюна, а глаза под веками беспокойно двигались, наблюдая последние яркие видения. Он спал в одежде, пурпурные мягкие волны в беспорядке разметались по молочной постели, фиолетовые ленты, как спящие змеи, покоились в складках одеяла. Перед тем как его сморило, Цзян Чэн успел лишь скинуть сапоги да снять острую заколку, меч же он сжимал крепко правой рукой даже во сне.       Вэй Усянь приник к нему, наслаждаясь теплом и покоем. Надоедливая птица всё выводила свои изящные ноты, и вот к её голоску робко начали присоединяться сородичи. Вспомнилось вдруг, как ещё юношами изредка выбирались они с Цзян Чэном на рыбалку таким же ранним утром под пение птах. Вэй Усянь всегда мёрз в выстуженную рань, отчаянно зевал и клевал носом в удочку, тогда как в шиди просыпался буйный азарт от каждой пойманной рыбки. Он помнил свежесть реки, холодный ветер, солнце, умытое в росе, и искрящийся, будто лучи на воде, смех Цзян Чэна. Вэй Усянь улыбнулся, вспомнив, как большая щука выскользнула из рук брата, крепко ударив хвостом по лицу и откусив на прощание лучшую блесну. Вэй Усянь хохотал так, что упал в воду и потерял удочку. Цзян Чэн недолго хмурился, а потом и вовсе смеялся над шутками Вэй Ина, и таков был Цзян Чэн всегда: вспыльчивый, безрассудный, но гнев его никогда не держался долго, улетучиваясь как эфир. Возможно, с годами в душе накапливался осадок, но кто из нас может похвастаться лишь беззаботными деньками, не вселивших в нас жестокость и подозрительность?..       От волос Цзян Чэна пахло давно знакомым и родным, пробуждая в груди тяжёлое, но сладкое томление. Вэй Усянь не удержался и мягко провёл по чужим прядям, тут же натыкаясь на сонный, но настороженный взгляд.       - Я тебя разбудил, - виновато прошептал Вэй Ин.       Цзян Чэн хмыкнул, а затем потянулся, как большая кошка.       - Спи.       Затем обнял и положил свою голову ему на грудь, снова погружаясь в неверный утренний сон.       Вэй Усянь прикрыл глаза. Птицы за окном вдруг замолкли.       *       Проснулся Вэй Ин из-за осторожных похлопываний по плечу. Над ним нависал улыбчивый и говорливый адепт из Гусу Лань, извечный товарищ-попугайчик. Чёрные волосы были встрёпаны сильнее, чем обычно, а лёгкий румянец не покидал его щёк. Пока Вэй Усянь медленно отпивал из чаши с горячим бульоном, он разглядывал слегка припухшие губы адепта, быстрые движения, но никакая суета не могла скрыть искрящийся и открытый взгляд. Угадывать причину тут было незачем, уж очень хорошо помнил Вэй Усянь свою юность, чтобы пропустить приметы первой, а потому цветущей дико и необузданно весны в жизни человека – первой влюблённости. Но кто же был предметом воздыханий?..       Юноша, тем временем, без умолку трещал и суетливо прибирался в комнате.       - …Цзэу-цзюнь дошёл до границы леса тогда и решил вернуться. Услышал, как Ханьгуан-цзюнь отбивается от волков и поспешил на помощь, - проговорил адепт, складывая грязные простыни в корзину. Он рассказывал о том, как обнаружили Вэй Усяня в ту злополучную ночь. – А вас нашли по следам крови в ближайшем овраге.       Если бы неизвестный хотел убить Вэй Усяня, то вряд ли бы его нашли. Чем больше Вэй Усянь размышлял над этим, тем сильнее убеждался – вся эта пляска со зверями, нападение на наследника Цзинь и покушение на жизнь Старейшины Илин не есть иное, как вызов. Наглядная демонстрация собственной хитрости и потенциала, что отличало его, к слову, от Вэнь Жоханя. Последний всегда действовал скрытно до поры до времени, предпочитая тёмные дела вершить чужими руками и убивая лишних свидетелей. Вэй Усянь сомневался в безграничной силе выжившего Вэнь, слишком уж был тот юн. Просто неожиданность сыграла ему на руку. И как бы он не размышлял о чёрных, как угли, глазах, тонких чертах лица, на мгновение проглянувших из глубины накидки, всё никак не мог узнать его. Хотя, возможно, дурная память Мо Сюаньюя снова давала о себе знать.       Тем временем за окном лениво разгорался ещё один жаркий день. Изредка ветер приносил с собой прохладу, но с подоконника веяло как от жаровни, и даже мухи – извечные суетливые создания – и те прятались под сводом комнаты.       Вэй Ин выпросил было ещё чашу жирного бульона у юноши, но тот в последний момент передумал, сказав, что желудок господина Вэя после длительного голодания нужно беречь. Нога не чувствовалась, словно онемела после вчерашних манипуляций, но Вэй Ин всё равно старался не шевелить ею.       После адепт хорошенько убрался в комнате, выбросив старые тряпки и собрав сор, отложил в сторону склянки, которые остались после вчерашнего немилосердного медвежьего лекаря, и Вэй Ин вспомнил вдруг, как укатилась вчера куда-то заколка Лань Чжаня. Но в углу ничего не было, только старый паук поспешно сматывал свою паутину, недобро косясь на метлу старательного адепта Гусу Лань.       *       Когда полуденное солнце миновало свой пик, в комнату пришёл Цзян Чэн. Крупные капли пота собрались у него на висках, выглядел он загнанным и уставшим. Пройдя к низкому столу, в три глотка осушил небольшой кувшин, а затем устало присел на низкий стул. Лицо его было отстранённым и хмурым, и Вэй Усянь не стал задавать вопросов. Уж слишком неприступным казался Глава ордена Юньмэн Цзян, словно не просыпались они утром в одной постели, но стоило их взглядам пересечься, как Цзян Чэн немного смягчился. Слов никаких говорить не хотелось, красноречивее их были глаза шиди, утративших черноту под солнечными лучами и наполнившихся мягким золотистым свечением.       - Адепты Гусу Лань ещё в лесу, - сказал Цзян Чэн, аккуратно прислоняя меч к кровати. – Они всё ещё в поисках тёмного заклинателя. У нас… немного времени…       Последние слова царапнули слишком неприятно, чтобы оставить их без внимания, но Цзян Чэн вдруг придвинулся, вытесняя из головы Вэй Усяня все мало-мальски приличные мысли, ещё влажные от воды губы мазнули по щеке, привлекая в собственнический и жадный поцелуй. Тут же схлопнулись, как мыльные пузыри, все мысли, кровь прилила к щекам, и приглушённое пока желание отозвалось в паху сладкой судорогой. Цзян Чэн целовался непривычно жадно, быстрые руки гуляли по телу Вэй Ина, словно шиди старался дотронуться до всего тела разом, и эта торопливость заставила Вэй Усяня отстраниться, а потом и вовсе обеими ладонями обхватить лицо Цзян Чэна. Тот дышал тяжело и неспокойно.       - Почему?... Почему немного времени? – спросил Вэй Усянь, стараясь унять бешено стучащее сердце.       На мгновение Цзян Чэн задержал дыхание, а потом сильно сжал пальцы на запястьях Вэй Ина. Казалось, что он ничего и не скажет, но…       - Я не выношу, когда он рядом, - зло прошептал Цзян Чэн, и в глазах, недавно только светившихся теплом, проглянуло тёмное и голодное, окатившее Вэй Усяня с головы до ног. То была ревность, пожирающая изнутри Главу ордена Цзян с того самого момента, как переступил порог Пристани Лотосов Второй нефрит Гусу Лань, но вырвавшаяся только сейчас. Вэй Усянь замер, вспоминая тяжёлый разговор между ними накануне отъезда из дома, как развернулась над ним молния Цзыдянь, а утром покинул он Пристань в растерянности; теперь же Вэй Усяню стало всё понятно, и чувства Цзян Чэна вдруг развернулись перед ним сложной картой. Но понять – это одно. Что делать-то?..       Вэй Усянь прислонился лбом ко лбу Цзян Чэна, крепко зажмурившись от неожиданной теплоты в груди. Словно кто-то снова ворошил угли, весело добавляя сухих веток и дров, огонь разгорался всё выше и выше, уже не перепрыгнуть, не обойти. Всё это время Цзян Чэн раздирал себя надвое, физически страдая от присутствия Вэй Ина и Лань Чжаня, а Вэй Усянь как шлёпал ушами, так до сих пор и шлёпает. Вот дурачок!       Вэй Ин хлопнул себя по щеке, ловя удивлённый взгляд напротив, и улыбнулся, широко, счастливо, уверенный, что всё теперь будет хорошо.       - Я люблю тебя, Цзян Чэн.       Упавшие в тишину слова дробно рассыпались на тысячи мелких звуков, и даже гомон с улицы теперь не долетал до них, провалившихся в какой-то странный, только двоим понятный мир. Удивление на лице Цзян Чэна цвело краснотой на щеках и лбу, и тёмная оглушительная тоска пропала со дна его глаз, и показалось на мгновение, что проглянул сквозь нынешнего Цзян Чэна тот самый несносный и милый мальчишка, которого целую жизнь назад так трепетно любил Вэй Усянь.       - Ты меня… что? – растерянность овладела шиди настолько, что Вэй Усянь начал подхихикивать, а потом и вовсе счастливо рассмеялся. Цзян Чэн неловко попытался подняться, но зацепил сапогом стол и перевернул его. На пол посыпались склянки, рассыпаясь по всей комнате, а грохот упавшего стола наверняка слышали даже в Гусу, а Вэй Ин всё хохотал, наблюдая, насколько растерян и смущён Цзян Чэн всей этой сценой. Потом шиди вдруг улыбнулся, начал смеяться вместе с ним, и вся эта несуразица длилась и длилась, пока Вэй Усянь не закашлялся, согнувшись пополам от боли в сломанных рёбрах, и Цзян Чэну не пришлось отпаивать его водой и уцелевшим среди всего беспорядка настоем медуницы.       Такими их застал лекарь Лунъяо, принёсший в комнату кисловатый запах своего полушубка, и двум братьям стало не до разговоров: неуклюже кивнув головой, господин Лунъяо, не обращая внимания на беспорядок, одной рукой вернул дубовый стол в правильное положение и разложил там травы. Пока тот со страшным скрежетом измельчал порошок в ступке, Цзян Чэн снимал повязку с ноги и с плеча Вэй Усяня. Нога не стала лучше со вчерашнего вечера, однако отёк, к радости больного, немного спал. Плюнув в протянутую лекарем плошку, Вэй Ин приготовился снова испытать раздирающую боль, но в этот раз, к приятному удивлению, кашица не драла рану. Легкие пощипывания больше казались песчинками под кожей, и Вэй Усянь расслабленно откинулся на подушки. Цзян Чэн внимательно наблюдал, как смешивает господин Лунъяо другие травы в своей ступке, изредка что-то спрашивая, и тогда лекарь объяснялся жестами и звуками, мало похожими на человеческие. Порошок для раны на плече лекарь развел уже обычной водой, а потом плеснул туда же из своей бутыли смутно знакомый желтоватый напиток. Когда лекарство оказалось на плече, Вэй Ин уловил запах сквозь ароматы полыни и крапивы. Терпкое благоухание верескового вина заполнило комнату.       Сладость и горечь. Странный напиток, вкус которого сначала не понимаешь, но распробовав – уже не забываешь никогда. Вот уже лекарь обмотал ему заново все раны, а запах вина всё равно пробивался сквозь ткань, дразня обоняние слегка кисловатым оттенком. Цзян Чэн потянул носом, улавливая аромат, и Вэй Усянь хотел было спросить, пробовал ли тот местное вино, как раздался стук.       В комнату неслышно вошёл Лань Чжань. Разговоры замерли, когда белые одеяния подошли к кровати; Цзян Чэн подобрался, пальцы на мече сжались так сильно, что слышно было, как заскрипела рукоять. В прогретой полуденным солнцем комнате ощутимо повеяло холодом, особенно когда лекарь Лунъяо ушёл, прихватив свои вещи и так же неуклюже кивнув на прощание головой.       Вкус верескового вина не забывается никогда. Особенно когда пьёшь вечером, раскатывая на языке сладость и опрокидывая глубоко в себя её горечь, но наутро эфир улетучивается, словно его и не было.       Так и исчез тот самый Цзян Чэн, который несколько мгновений назад улыбался почти так, как прежде, а из глаз Лань Чжаня исчезло медовое дыхание, словно погас огонь. Они стояли друг напротив друга, и разделяла их всего-то кровать и дубовый стол, но Вэй Усяню чудилась огромная мёрзлая пропасть, с двух концов которой не доносилось ни звука. Недавний смех и беззаботность казались флёром, а мысль, что всё будет хорошо – летучим эфиром, который сдуло первым случайным ветром.       - Лань Чжань? – тихо позвал Вэй Усянь, но тот даже не удостоил его вниманием, глаза пригвождены были к суровой и неприступной фигуре Главы ордена Цзян. Остро ощущалась чуждость этих двоих, каждый считал себя лишним, но уйти означало признать поражение. Никто из них проигрывать не любил, Вэй Усянь прекрасно знал. Но знание это ничем не могло ему помочь.       Шумно втянул носом воздух Цзян Чэн, упрямый подбородок двинулся вверх. Между бровями столкнулись две линии, и явственная угроза вдруг прошуршала мимо его рукава, собираясь в ладони потрескивающей фиолетовой змеёй. Лань Чжань стоял неподвижен, весь в острых складках своего одеяния, лишь Бичэнь холодно и ярко отсвечивал голубым враждебным сиянием.       - Лань Чжань? – уже громче позвал Вэй Усянь, чувствуя, как бушуют духовные силы, скручиваясь между собой голубым и фиолетовым смерчем. Лань Чжань едва заметно дрогнул, переводя взгляд на Вэй Усяня, и с золотистых радужек спала холодная и бесчувственная пелена. Но стоило Лань Чжаню сделать несколько шагов к кровати Вэй Усяня, как Цзян Чэн зло и поражённо выдохнул, фиолетовые молнии заискрились по Цзыдяню, и рука его неожиданно взвилась вверх, готовясь ударить. Щёлкнул хищно Бичэнь, выскакивая из ножен, две огромные духовные силы снова столкнулись, разметав занавеси и шелка на стенах. Жалобно звякнули колокольчики, разбившись о пол – верёвка на них превратилась в труху. Вэй Усянь сел в кровати, забыв о больной ноге. Цзыдянь защебетал, как сотня птиц, достигая мощью потолка и плюя искрами, но… ничего не случилось. Вэй Усянь, почти начертивший иероглифы заклинания, испуганно замер, когда неожиданно появившийся Лань Сичэнь перехватил руку Главы ордена Юньмэн Цзян. Цзян Чэн ощерился, дёрнул раз-другой рукой, но Цзэу-цзюнь не сводил глаз с его лица, мягко, но уверенно опуская чужую занесённую руку.       - Глава ордена Цзян, Ванцзи, кажется, вы забыли о том, где находитесь. Спокойный голос Первого нефрита разбил ледяную корку противостояния, и Вэй Усянь неожиданно осознал, как жарко в комнате из-за разгулявшегося в этот день солнца. С окна по-прежнему втекал жар раскалённого светила, но Вэй Усянь дрожал от холода.       - Мы не должны беспокоить жителей Дунфэна и хозяина гостиницы, а также раненых адептов. Впереди нас ждёт работа. Не думаете ли, что силы нужно поберечь?       Вэй Усянь с самого детства знал, что тихие воды опаснее шумных потоков. В глубине таких вод таились страшной силы течения, сминающие человека как жалкий листок, и таким был голос Цзэу-цзюня. В хрупких на первый взгляд пальцах пряталась огромная мощь, и Цзян Чэн сдался, опуская руку и убирая Цзыдянь. Вэй Ин вдруг ясно осознал, почему Первым Нефритом стал именно Лань Сичэнь, и дело было не в старшинстве. Одного его взгляда через плечо на Лань Чжаня хватило, чтобы тот опустил голову и убрал Бичэнь.       Опасность миновала. Вэй Усянь вдохнул, вспомнив, что нужно дышать. Сердце ухало где-то в животе, одолевало желание взять и как следует побиться головой о ближайший уступ скалы, если он ещё раз подумает, что свести их троих в одну связь будет легко.       Лань Сичэнь отступил, но не спешил уходить из комнаты.       - Господину Вэю жизненно необходимо переливание духовных потоков. Мы не знаем, как поведёт себя яд в его теле. Приступим.       Цзян Чэн помедлил, но всё же подчинился, садясь на низкий стул у ложа. Он смотрел куда угодно, но не в глаза Вэй Усяню, и последнему хотелось взвыть от всего этого. Горячие руки шиди скользнули к животу, готовые пустить поток.       Лань Чжань же, наоборот, не отпускал взгляд Вэй Ина. В плавных движениях руки сквозила едва ощутимая отчуждённость, но едва пальцы коснулись солнечного сплетения, Вэй Усянь ощутил приятное тепло.       Он лёг, пытаясь расслабиться, однако это было до боли непросто. Два потока пустились в тело, наполняя меридианы шумом и звоном, перемежаясь, вступая в соперничество. Золотое ядро не приняло столь разные духовные силы, исторгая практику, и Вэй Усянь зажмурился, чувствуя, как тяжелеет в груди и кружится голова.       - Тише. Не разорвите Ядро, - предостерёг Лань Сичэнь.       Но потоки всё равно не могли успокоиться, уж слишком разозлён был Цзян Чэн, чтобы делать всё аккуратно. Когда Золотое ядро кольнуло особенно неприятно, Вэй Усянь выгнулся и застонал. Дурнота стянула горло и живот. Руки Цзян Чэна дрогнули, словно сомневаясь, но тут полилась откуда-то сверху мелодия Лебин, успокаивая и направляя потоки. Льдистая и шипучая духовные силы на мгновение остановили своё движение, втекая в Ядро тончайшей струёй. Бушующие валы превратились в медленные, почти ленивые потоки, и меридианы наполнились, наконец, ровной и непрерывной силой. По телу побежало тепло, раны приятно потянуло. Звуки Лебин тянули Вэй Ина за собой, утягивая в собственную медитацию. Он падал куда-то на дно огромной тяжелой реки, огибая тайные течения, голубой отсвет солнца мутно проглядывал сквозь толщу воды. Находиться в эпицентре двух бурь, где было обманчиво тихо и спокойно, когда как снаружи шла самая настоящая битва, было хорошо. Покой этот хрупок, но мелодия Лебин уверенно вела его сквозь реку, не позволяя опуститься слишком низко.       Вэй Усянь не знал, сколько длилась медитация. Звуки флейты Лань Сичэня утихли, рассыпавшись последними нотами в воздухе. Вэй Ин открыл глаза словно после долгого хорошего сна. В меридианах целительным потоком двигались две успокоенные силы, излечивая физические раны и прогоняя застой ци. Две пары рук медленно покинули его тело, рука на животе словно подарила мимолётную ласку, но не успел Вэй Усянь ничего понять, как Цзян Чэн быстро покинул комнату, едва не задев полы голубой накидки Цзэу-цзюня.       - Ванцзи, отдохните с Главой ордена Цзян и спускайтесь только к ужину. Мы больше не пойдем на поиски, подождём, пока Господин Вэй не встанет на ноги.       Лань Чжань помедлил, бросив прощальный взгляд на Вэй Усяня, и покинул комнату, следом за Цзян Чэном. Лань Сичэнь вздохнул, а затем отвернулся к окну, поднимая с пола разбитые колокольчики и с сожалением разглядывая осколки.       Некоторое время стояла тишина, прерываемая лишь лёгким позвякиванием.       - Господин Вэй, я не понаслышке знаю, что вы утихомиривали и не такие бури в вашей жизни, - и бросил взгляд через плечо, полный неясных чувств. – Но в этот раз всё намного сложнее.       Вэй Ин стряхнул оцепенение и осторожно сел в кровати. Он чувствовал, как намокла простынь под спиной – жара в комнате усиливалась. Наблюдая, как Цзэу-цзюнь отвязывает разбившиеся колокольчики, он нервно теребил бахрому от Чэньцин. Горечь и сладость, ха… Не место ли таким рассказам в красивых легендах и преданиях, чтобы волновать юношеские и девичьи сердца, пока они юны и не познали жизнь? Обоих Вэй Усянь любил. Но, может, нужно отказаться?.. Возможно ли, что эта связь принесёт двум дорогим ему людям больше боли, чем любви? Цзян Чэн слишком упрям, а Лань Чжань слишком отстранён, и никто из них не сделает первого шага навстречу, так и замрут на краях своей пропасти. А попытки свести всех их вместе… Кто дал право Вэй Усяню каждый раз подталкивать их к пропасти, с которой однажды сам и прыгнул, не выдержав душевных мук?       Неожиданно мягкая ладонь Цзэу-цзюня, накрывшая его руку, прервала метания. Вэй Усянь и не заметил, как он заменил бечёвку на связке колокольчиков и повесил их обратно на свод окна. Мягкий взор Лань Сичэня напоминал воск отгоревших свеч. Уже не способных зажечься снова, но всё ещё хранивших тепло от недавнего пламени. Оттенок радужки был немного темнее и насыщеннее, чем у Лань Чжаня, словно перестоявшееся белое вино.       - Ванцзи пойдёт на любые уступки, о которых вы попросите, - сказал Лань Сичэнь, и лицо его подёрнулось беспокойством. – Но к чему это приведёт – не знаю даже я. Он очень изменился с тех пор, как встретил вас, Господин Вэй.       Вэй Усянь замер, понимая, насколько обеспокоен Лань Сичэнь. И будет его право, если он попросит не впутывать Лань Чжаня во всё это.       - Единственное, о чём я могу говорить, Господин Вэй, так это о том, что если вы намерены – то идите до конца. Ванцзи не простит вас, если остановитесь на полпути.       А затем, легко сжав руку на прощание, Цзэу-цзюнь кивнул головой и плавной поступью покинул комнату.       Вэй Усянь некоторое время продолжал смотреть на закрытую дверь, совершенно запутавшись в собственных мыслях.       На окне звякнули колокольчики. Из двенадцати фарфоровых куполочков уцелели только три.       *       Когда солнце покинуло горизонт, с севера пришёл холодный ветер, принося с собой благословенную прохладу и запах дождя. По бокам города Дунфэн клубились тучи, обещая ливень, и жители открывали настежь окна и двери, чтобы ушла духота, накопившаяся в домах за целый день. Это был самый жаркий день в году, накаливший песчаники и камни как жаровни, и даже упрямый вереск, не выдержав оглушающей жары, склонился к земле. С закатом ожила жизнь в городе. Блеяли овцы и звали телят коровы, громко переругивалась торговка с каким-то пьяницей. Снова полилась музыка на площади, и до гостиницы долетали самые высокие ноты песен.       Вэй Усянь лежал в большой деревянной кадке, отмокая в каком-то пахучем травяном настое. После целого дня переживаний и душной жары вода приятно успокаивала и дарила покой. Раненую ногу Вэй Ин держал высоко поднятой, чтобы не намочить повязки, а плечо всё же оголил – следы зубов уже почти затянулись, близость Золотого ядра к этому месту позволяла ране заживать намного быстрее.       В комнате находился и юный адепт, похожий на милого встрёпанного попугайчика, к которому Вэй Усянь успел прикипеть душой за всё это время. Неуёмный и говорливый, он заполнял собой всё пространство, ловко управляясь с делами. Он перестелил простыни и снова прибирался в комнате у Вэй Ина, собирая склянки и поломанные предметы, оставшиеся ещё с того момента, когда Цзян Чэн опрокинул стол. На расспросы о других адептах, а также о главах кланов юнец отвечал уклончиво, что все отдыхают и выходят из комнаты только для принятия пищи. Многие адепты шли на поправку, медицинские знания Лань Сичэня и лекаря Лунъяо, приехавшего с Цзян Чэном, быстро ставили их на ноги.       Когда Вэй Усянь выбрался из кадки, адепт помог ему одеться, немного смущаясь наготы Старейшины Илин, а затем, почтенно поклонившись, ушёл. Невольно вспомнился А-Юань, и где-то в груди защемило от тоски по нему, такому светлому и тёплому, как солнце в раннее летнее утро. Надо было ему написать письмо, чтобы спросить, как живётся ему в странствиях, поскольку уехал он сразу, как они отправились в Дунфэн.       Устраиваясь на кровати, Вэй Усянь досадливо подёргал собственные чёрные пряди за то, что до сих пор не спросил имени этого милого и забавного адепта Гусу Лань, уже столько времени помогающего ему в выздоровлении. Пообещав себе при первой же встрече сразу спросить имя, Вэй Ин лёг, не укрываясь, укладывая ногу на смятое в комок одеяло.       Изредка доносились звуки далёкой грозы, и урчание неба странно успокаивало. Из-за наплывающих туч постепенно становилось темно, уютный полумрак навевал сон и покой. Даже мысли, жалящие как пчёлы, улеглись впервые за этот день, позволяя Вэй Ину немного отдохнуть.       Но как только дрёма опутала его разум, в комнату тихо вошли. Вэй Усянь обернулся, без труда различая светлые одеяния Лань Чжаня, принёсшего поднос с яствами. До ноздрей донёсся соблазнительный запах жареной курицы и риса. Лицо Ханьгуан-цзюня было спокойным, не было отчуждённости, которая проявилась под жарким полуденным солнцем. Сумерки стёрлись из комнаты, когда Лань Чжань зажёг два бумажных фонаря и остановился у стола, наливая в маленькую жёлтую чашечку вино из принесённого кувшина.       Сладкий запах поплыл в остывшей комнате, и под вечерним эфиром вкус казался мягче и намного слаще, чем в полдень. Вэй Усянь отпил из протянутой чашки, чувствуя, как бежит хмель по телу, отуманивая немного разум. Стало хорошо.       - Вэй Ин, - позвал Лань Чжань.       Он сел на кровать, аккуратно прислоняя Бичэнь к изголовью. Белые одеяния он сменил на голубовато-бирюзовые, и те мягко светились серебряными нитями. Украшения на голове не было, не было его и днём, вдруг подумал Вэй Ин.       Вэй Усянь избегал смотреть ему в глаза, боясь встретить холод, но когда Лань Чжань всё же поймал его взгляд, с облегчением увидел лишь подтаявший мёд. И в самом деле, в глаза Ханьгуан-цзюня невозможно смотреть слишком долго – солнце, преломлённое в хрустале, ослепляло и дразнило своей хрупкой и меняющейся красотой.       - Вэй Ин, - снова позвал Лань Чжань. – Ты веришь мне?       Вэй Ин кивнул. Странность вопроса скрасилась вдруг нежным поцелуем, неожиданным и от этого волнующим вдвойне. Рука сама собой погрузилась в тяжелые пряди, и голубая лента скользнула вниз, падая на ложе. Губы Лань Чжаня теперь тоже пахли вином.       Первые капли упали на крышу, а затем неспешный дождь превратился вдруг в оглушающий ливень. Зарницы сверкали остро и ярко, прорезая тьму над городом, но раскатов грозы почти не было слышно. Дождь шёл очень долго, но конец его Вэй Усянь уже не помнил – крепок был сон на руках у Лань Чжаня.