Вереск и мёд

      С улицы доносилась сутолока, вполголоса стонали раненые. Вэй Усянь слышал резковатые приказы Цзян Чэна, следом вторил тихий и мягкий голос Лань Сичэня. Ему страшно хотелось подняться и выглянуть в окно, чтобы увидеть и сумерки, опустившиеся на город, и запряжённых лошадей, и адептов, вернувшихся с заданий. Не успел гомон улечься, как в дверь постучали. Вэй Усянь откликнулся, уже зная, кто пришёл.       Лань Чжань ещё не успел переодеться. Подол белоснежного ханьфу был запачкан землёй и кровью, а накидка в некоторых местах чернела мелкими пропалинами.       - Вэй Ин?       Удивительно, как много всего можно вместить в два слова. Волнение, радость, участие и даже немного ревности…. Под ледяным самообладанием Ханьгуан-цзюня таились огромные сильные чувства, и это пьянило не хуже вина. Как не ответить на эту пылкость, закованную в латы Гусу?       Вэй Усянь протянул руку, и Лань Чжань приблизился, осторожно сплетая их пальцы.       - О великий и ужасный Ханьгуан-цзюнь, - запричитал Вэй Усянь, впустив в голос как можно больше нытья. – Ты навестил жалкого и несчастного старца в его покоях! Да будет твоя жизнь благословенна!       В глубине медовых зрачков зашевелись какие-то искринки. Вэй Усянь продолжал голосить:       - Негодно оставлять слабых и немощных так надолго, они же совсем не могут сопротивляться и защищаться. А вдруг прибежит соседский пёс? Ах, Лань-гэгэ-э-э…       Неожиданный поцелуй заставил Вэй Усяня сбиться. Он судорожно вцепился здоровой рукой в спутанные волосы Лань Чжаня, чувствуя на губах немного дорожной пыли и холодные отзвуки сандалового дерева. Время будто замерло, сгустившись тенями и лёгким возбуждением, а потом стремительно понеслось вскачь, кружа голову.       - Тебе лучше? – спокойно спросил несколько мгновений спустя Лань Чжань, будто и не целовал только что Вэй Усяня до дрожи.       - Сейчас да, намного лучше, - ответил Вэй Ин, мигом сомлев от неожиданной, и от того приятной вдвойне лаской. – Нога, правда, болит по-прежнему.       Лань Чжань немного отдвинулся, ставя Бичэнь у изножья, приподнял одеяло и осмотрел ногу. В свете зажжённых свеч и бумажных комнатных фонарей лицо его было точёно-красивым, словно вырезанным из рисовой бумаги и искусно раскрашенным рукой влюблённого творца. Даже немного помятая одежда и рваный подол не скрадывали красоту этого человека, изящность движений и гордый наклон головы. Вэй Усянь не был из тех, кто вообще замечал опрятность одежд и их стоимость – главным в человеке всегда была душа, которую не спрячешь даже за самыми богатыми шелками. Прожив на горе Луанцзань долгое время, вдоволь испытав нищету и тяготы, Вэй Усянь лишь убедился в этом. Народец Вэнь, вынужденный влачить печальное существование, деля друг с другом скудную пищу, обладали, однако, душами, которые хотелось оберегать ценой своей жизни. И сейчас Вэй Ин испытывал то же самое – душу Лань Чжаня хотелось уберечь, как самое красивое сокровище.       - Я был испуган, - произнёс Лань Чжань, прервав размышления Вэй Усяня. – Когда у тебя началась лихорадка, мне показалось, что я тебя потеряю. Снова.       Взгляд, недавно светившийся янтарём, вдруг стал печальным и осенним, как цвет прелых листьев на мёрзлой земле.       - От одной этой мысли я воспламенился отчаянием и гневом.       Вэй Усянь потянулся к нему, прося пододвинуться поближе. Лань Чжань послушно сел на край, и Вэй Ин положил голову ему на колени, не обращая внимания на потревоженные раны.       - Глупый, глупый Лань-гэгэ, - прошептал Вэй Ин. – Куда же я денусь? Я и в следующем перерождении найду тебя.       Тишина разлилась как патока, обволакивая сонную комнату и уличные фонари. Всё смолкло, ночь набрасывала на город плотное покрывало, но сквозь него всё ещё доносились крики и весёлый гогот с базарной площади. Лань Чжань медленно перебирал его волосы, грубоватыми от мозолей подушечками касаясь шеи и щёк. Когда он заговорил снова, голос звучал приглушённо, но твёрдо:       - Вэй Ин. Я не хочу тебя потерять. Я готов… на многое, пусть и будет трудно.       - О чём ты? – приподнял голову Вэй Усянь, вглядываясь в склонившееся над ним лицо. Но Лань Чжань не ответил, продолжая перебирать его волосы.       - Жизнь слишком коротка для сожалений.       Вэй Усянь всё же поднялся, не понимая странных слов, которые говорил Лань Чжань. Лицо Ханьгуан-цзюня было таким же спокойным, как и всегда, хотя глаза всё ещё оставались печальными. Догадки теснились в голове, но ни одна не заканчивалась полноценной мыслью.       - Лань Чжань, что произошло между тобой и Цзян Чэном? Вы повздорили и наговорили друг другу гадостей?       Лань Чжань качнул головой, и в темноте вдруг раздался тонкий звон, словно лопнула струна, и на пол покатилась тяжелая серебряная заколка. Волосы густой тушью разлились по плечам и лицу Ханьгуан-цзюня. Вэй Усянь удивлённо проводил взглядом укатившееся украшение, замершее в дальнем углу комнаты.       - Твоя заколка…       Но Лань Чжань даже не посмотрел на свой убор, стоивший целое состояние, на которое можно было купить весь Дунфэн и его окрестности. Глаза его были прикованы к лицу Вэй Усяня, будто искали и не находили чего-то более важного и ценного. Вэй Усянь был подкуплен этим взглядом, ему хотелось ответить на все незаданные вопросы, но если бы он знал, чего от него так ждут!       - Лань Чжань, Лань Чжань…       - Помолчи, Вэй Ин.       И в нежных акварельных сумерках раздались звуки поцелуев, унёсшие их далеко от этой комнаты.       Немного позже, когда Лань Чжань ушёл, Вэй Ин смотрел в темный свод потолка, глубоко погружённый в раздумья. Мысли сверлили разум, как беспокойные насекомые, словно старались за все дни беспамятства и беспомощности. Но как бы ни старался Вэй Ин, упорядочить мысли он не мог. Уставший от переливания из пустого в порожнее, попытался заснуть, но тщетно. Так промучился он до полуночи, пока круглая, как сыр, луна не заглянула в комнату. В дверь едва слышно постучали, и Вэй Ин приподнялся, ожидая увидеть Цзян Чэна. Но мягкой кошачьей поступью в комнату вошёл Лань Сичэнь, державший в руках маленький поднос с лекарствами.       - Прошу прощения за поздний визит, господин Вэй.       Вэй Усянь кивнул, зная, что Цзэу-цзюнь провозился с ранеными весь вечер. Он выглядел уставшим, руки немного подрагивали, пока он выставлял все бутылочки и пиалы на маленький столик и убирал порожние сосуды, тени полукругом легли под слегка отёкшие глаза.       - Как всё прошло, Цзэу-цзюнь? – спросил Вэй Усянь, наблюдая, как тщательно мыл руки Лань Сичэнь в небольшой кадке в углу комнаты. – Лань Чжань не особо был разговорчив сегодня.       Первый нефрит улыбнулся, но улыбка вышла немного натянутой.       - Все мы немного утомились, господин Вэй. Наш противник хитёр, хотя и очень молод, он насылал на нас волков, словно хотел истощить общие силы. У нас много погибших и ещё больше раненых.       Он подошёл ближе и ощупал ногу Вэй Усяня. Руки осторожно осмотрели раны, сняв повязки, и брови его плотно сошлись на переносице.       - Господин Вэй, рана очень плохо заживает.       Вэй Усянь кивнул, снова пронзая взглядом потолок. На рану смотреть не хотелось, чем чаще он на неё глядел, тем больше она начинала болеть.       - Я знаю. Духовных сил не хватает, - признался он.       - Опасаюсь, что рана может нагноиться и привести к не очень приятным последствиям, - и Цзэу-цзюнь аккуратно обмыл рану, стараясь не касаться глубоких порезов от клыков. Травяные примочки щипали и драли, Вэй Усянь терпел до пота, мечтая отрезать ногу и отрастить новую. Сколько раз Старейшина Илин развлекался, отсекая ящерицам половину хвоста, а потом наблюдал, как в течение одной луны они восстанавливали потерянную часть тела. И почему жалкое человеческое тело на это не способно?..       - Вам следует вернуть практику вливания меридиан, как можно скорее.       Вэй Усянь кивнул. Боль окутывала теперь всю конечность, отдаваясь тошнотой и бессилием. С его лба оттёрли влагу, и Вэй Усянь встретился взглядом с Цзэу-цзюнем.       Он был другой, нежели Лань Чжань. Улыбка никогда не сходила с губ, а лицо было поверхностью чистой воды в ручье, вечно отражающей ясное голубое небо и солнце в безветренный день. Но глядя сейчас в его уставшее, а потому без привычной маски лицо, Вэй Ин видел где-то в глубине чужой души стоячие воды тёмного пруда, до дна которого никогда не доставало солнце. Открытие это пугало и немного настораживало, но потом Цзэу-цзюнь отвернулся и наваждение растворилось.       Да, два нефрита Гусу Лань, внешне схожие, разнились душами. Лань Чжань, лишь снаружи похожий на бесчувственную прекрасную скульптуру, изнутри был горячим, как солнце, и духовные его силы не напоминали застывший морозный узор, а были всегда в движении, свечении. Наверное, именно это и привлекло ещё тогда, в светлые времена обучения в Гусу, глупого чёрно-красного мотылька Вэй Усяня, увязшего сейчас в своих чувствах.       Про блистающего Цзэу-цзюня и порочного Цзинь Гуанъяо болтали всякое, но где толпа – там и слухи… Однако нельзя разжечь костёр и скрыть дым от него; да и Вэй Усянь сам видел, как был разбит и опечален Лань Сичэнь в тот роковой день, когда из-под завалов извлекли обезображенное тело Цзинь Гуанъяо. А если бы то же случилось и с Лань Чжанем? Если бы прекрасное пламя, сверкающее как янтарь под солнцем, вдруг потухло и перестало биться так же, как и в его брате? Осознание этого возможного исхода вдруг сжалось где-то в солнечном сплетении, перехватив дыхание. Потерять точёный гордый профиль, незаметную улыбку самыми уголками губ, искры во взгляде, а главное – медовое дыхание его души, бесценный дар сокровищниц Гусу Лань. И своими руками Вэй Усянь едва не загубил то, что предначертано ему беречь и охранять.       Перехваченное дыхание не смогло вернуться в прежний ритм, Вэй Усянь задышал чаще, стараясь успокоиться, но в свете тусклых свечей сверкнула вдруг заколка, укатившаяся в дальний угол, которую Лань Чжань не подобрал, и беспокойство вдруг хлынуло куда-то в грудь и в живот.       Горло перехватило, и Вэй Усянь почувствовал, что задыхается. Понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать – страшные хрипы, которые он слышал, исходили из его собственной глотки, сжатой внутри так, что и нитка бы не пролезла. Страх прошил голову – он никогда не сможет вдохнуть! – и он вскинулся вверх, словно тонул. Раздался звон опрокинутой посуды, послышался суетливый шум, но его перебили голоса; прохладные руки Цзэу-цзюня попытались сначала разжать пальцы Вэй Усяня, которыми он царапал себе горло, а потом правой кистью рассёк воздух, ударяя точно по солнечному сплетению. Горло мгновенно расширилось, воздух широким потоком хлынул внутрь, в потемневших глазах заплясали мелкие яркие жучки, возвращая Вэй Усяня в реальность.       - Что, во имя всех богов, произошло?       Знакомые резкие ноты заставили Вэй Усяня открыть слезящиеся глаза. Цзян Чэн, как обычно, пришёл в самый разгар представления.       - Каждый раз, когда я прихожу, ты или умираешь, или с тобой происходит что-то странное. Вэй Усянь, ты спокойно жить не умеешь, да?       Но Вэй Усянь не нашёл в себе сил ответить. Он дышал и не мог надышаться. Тупая боль осталась в Золотом ядре, ноющие волны отдавались тошнотворным эхом в низ живота. Лань Сичэнь выпрямился, смотря на него лишь с беспокойством.       - Глава ордена Цзян, положите сюда, пожалуйста, руку.       Цзян Чэн коснулся солнечного сплетения Вэй Ина.       - Пустите поток и прислушайтесь. Вы что-нибудь чувствуете?       Шиди замер, и Вэй Усяня, едва отдышавшегося, накрыло напряжение.       - Как такое возможно? – наконец прошептал Цзян Чэн, крепче прижимая руку к солнечному сплетению. – Значит ли это, то…       - Думаю, вам нужно немедленно связаться с вашим племянником и предупредить об опасности, - предложил Лань Сичэнь.       Цзян Чэн кивнул и быстро вышел из комнаты, хлестнув пурпурными подолами створки дверей.       - Неужели что-то ещё? – хрипло спросил Вэй Усянь, предполагая худшее.       Но Цзэу-цзюнь, снова и снова водящий ладонью над Золотым ядром, немного успокоился и сел рядом на низкий стул.       - Господин Вэй, вы чувствовали себя все эти дни лучше, не так ли?       - Да.       - Господин Вэй, яд из вашей раны на животе перетёк по меридианам прямо к Золотому ядру. Очевидно, это случилось тогда, когда вы слегли во второй раз. Из-за этого стенки сильно уплотнились, что мешает ему пульсировать и вырабатывать больше духовной силы. Поэтому вы так долго не можете оправиться и выздороветь.       Вэй Усянь помолчал, а потом хмыкнул и рассмеялся. Что ж, вот она, конечная точка. Какие уж там переливания потоков теперь, если Золотое ядро навсегда застыло? Вот его судьба – прожить калекой весь отпущенный ему срок?       - Что-то спровоцировало большой выброс ваших духовных сил, но из-за уплотнённых стенок сила не смогла уйти в меридианы, а пошла наверх, вызвав удушение. Вам нужен лекарь, который сможет вас вылечить.       Голос Лань Сичэня был тёплый и тихий, один в один с его Лебин. Наверное, если таким голосом сказать человеку, что тот умрёт сегодня, то он почувствует лишь смирение. Но Вэй Ин не чувствовал ничего.       Лань Сичэнь немного посидел у его кровати, затем собрал все свои лекарства и вышел.       Вэй Усянь провёл в раздумьях всю ночь и заснул только тогда, когда горизонт начал наливаться зарёй. *       Сон его, беспокойный и наполненный кошмарами, прервал звук распахнувшейся двери. Вошли Цзян Чэн и какой-то очень странно одетый и не очень опрятный мужчина средних лет, выше шиди почти на две головы. Из-за его роста и странного мохнатого полушубка в комнате разом стало мало места.       Вэй Ин сел в постели, чувствуя разбитость во всем теле. Короткий сон принёс больше хвори, чем исцеления.       - Господин Лунъяо, надеюсь на ваше мастерство, - сказал Цзян Чэн, указывая на Вэй Ина и садясь на низкий стул. Выглядел шиди неважно – синие круги под глазами стали ярче.       Меж тем, мужчина, представленный как господин Лунъяо, приблизился к Вэй Ину. Руки, больше похожие на медвежьи лапы, стали ощупывать точки на теле больного; от короткого мохнатого полушубка исходил кисловатый запах. На шее болтался странный оберег: завернутая в маленький кусочек парчи дощечка, на которой грубовато были высечены иероглифы.       Вэй Ин безвольно дал себя всего осмотреть и ощупать, переводя взгляд с медвежьего лекаря на шиди, и запротестовал только тогда, когда его больную ногу не слишком ласково подвинули.       В комнате никто не произнёс ни звука, лишь господин Лунъяо временами многозначительно и невнятно бормотал под свой нависший пористый нос да шуршал своим полушубком. Откуда-то из глубин своего одеяния достал склянку из мутно-красного стекла, сыпанул из неё в пиалу горсть белого порошка и вдруг сунул прямо под нос Вэй Ину.       Вэй Усянь попробовал вдохнуть, но лекарь вдруг замахал руками и что-то попытался сказать, раскрывая рот, и в щербатой полости беспомощно дрыгался отрезанный наполовину язык. Вэй Усянь бросил быстрый взгляд на Цзян Чэна, но тот застыл, как мраморная статуя, явно не понимая лекаря тоже. Наконец, господин Лунъяо, оценив непроходимую тупость обоих братьев, показательно изобразил плевок в пиалу, снова пододвигая её ко рту Вэй Ина. Тот, собрав влагу во рту, плюнул, но лекарь недовольно ткнул краем пиалы ещё раз, и Вэй Ину пришлось постараться, прежде чем господин Лунъяо удовлетворённо что-то пробормотал и кивнул. От губ потянулась тонкая паутинка слюны вслед за пиалой, Вэй Усянь смахнул её, краем глаза заметив, как побледнел Цзян Чэн.       - Неженка, - буркнул Вэй Ин, внезапно обидевшись на брезгливость шиди, но Цзян Чэн пару раз непонимающе моргнул и… внезапно вообще отвернулся к окну, лишь пылающие уши яростно краснели под чёрными волосами.       Повязку с ног содрали, рана заживала, хотя и плохо. Из ранок сочилась кровь, фиолетовые синяки расползлись ещё сильнее, отдавая нехорошей чернотой и припухлостью. Но лекаря ничего не смущало, он помешал ступкой смесь слюны и порошка, плеснул туда немного прозрачной жидкости из очередной склянки и замер, оглядывая ногу.       Вэй Усянь к этому времени окончательно избавился от остатков нездорового сна, но не был готов к тому, что кашица, оказавшись на ранах, вдруг начнёт щипать так, что храбрый и могучий Старейшина Илин заголосил как гусак на выпасе, проклиная лекаря по матери такими непечатными выражениями, что окажись Лань Цижэнь в этой комнате, то непременно бы распял бездыханное тельце Вэй Усяня на Стене послушания как живое предупреждение. Он цапнул лекаря за медвежий полушубок, пытаясь унять жжение в ноге, но тот лишь отмахнулся, едва не сломав Вэй Усяню нос. Цзян Чэн схватил руки, бессильно царапающие одеяния лекаря, прижимая к постели, наваливаясь всем телом, чтобы у Вэй Усяня не осталось места для кульбитов, но была здоровая нога, позволяющая молотить по чугунной голове немилосердного господина Лунъяо, но тот ловко придавил здоровую конечность своим коленом, и Вэй Усянь, чьим именем пугали не одно поколение детей, дёрнулся раз-другой и затих. Из его глаз потекли крупные слёзы, и Цзян Чэн отвернулся и прикрыл собственные веки, чтобы не рвать свою душу.       Столь живописную картину застали Лань Сичэнь и его ученик, похожий на встрепанного попугайчика. Последний подозрительно быстро спрятал лицо в рукаве, но покрасневший лоб и едва подрагивающие плечи выдали не очень примерного ученика Гусу Лань: он едва сдерживался от хохота, поскольку Вэй Усянь был обездвижен, но не сломлен – из его рта по-прежнему сыпались нецензурные реплики, и к этому времени он дошел до седьмого колена в запутанных родственных связях своего лекаря.       Впрочем, господина Лунъяо мало трогали речи больного, он скупо и точно размазывал кашицу по всей обезображенной ноге, наблюдая, как пенится рана. По комнате поплыл странный лекарственный запах, и жжение понемногу пошло на убыль, снимая боль. Вэй Усянь затих, ощущая тёплую тяжесть тела Цзян Чэна, параллельно чувствуя, что еще немного – и придётся лечить от перелома и вторую ногу тоже. Лицо шиди было близко, Вэй Усянь своим дыханием касался мелких волосков на виске, и те приподнимались и опадали ему в такт. В ноздри забивался лекарственный запах, но даже он не мог перебить аромат готовых зацвести лотосов, шедший от волос и кожи Цзян Чэна. Вэй Ин глубоко вдохнул, пытаясь почувствовать больше, но шиди вдруг пошевелился и повернулся. Из глубин пурпурных одеяний дыхнуло каким-то знакомым и щемящим запахом, и Вэй Ина отбросило в ту ночь, когда произошёл их неловкий первый раз, когда Цзян Чэн был отзывчив и жаден, а Вэй Ин пил с его груди и шеи этот аромат, деля с ним ложе. Цзян Чэн отпрянул, отпуская Вэй Усяня, господин Лунъяо тоже выпрямился, жестом попросил бумагу и перо. Лань Сичэнь взглянул на своего подопечного, и юноша извлёк из небольшой поясной сумки пергамент и чернильницу. Неуклюжей звериной походкой лекарь Лунъяо подошёл к столу, отодвигая литым движением посуду и сухие травы, и что-то начал писать. Скрежет стоял по комнате такой, словно тот писал не на бумаге, а прямо на столе.       После неравной схватки и успокоившейся боли Вэй Усяня неудержимо стало клонить ко сну.       - Глава ордена Цзян, у вас есть вести от Цзинь Лина? – спросил Лань Сичэнь.       Цзян Чэн, до этого потиравший пальцы рук друг о друга, отвлёкся и кивнул, глядя на разгорающийся день. Солнце приближалось к зениту.       - У Цзинь Лина нет никаких признаков отравления. Его Золотое ядро в порядке.       Вэй Усянь сквозь дремоту почувствовал облегчение. Голоса доносились до него издалека, словно он сидел на дне бочки, наполненной водой.       - В землях Цзинь обитает бесчисленное множество ядовитых змей. Их противоядия оказались эффективнее, поскольку над ними трудилось не одна династия, - сказал Цзян Чэн. Взгляд его по-прежнему немного рассеянно блуждал в окне.       - Я рад, что вы смогли уговорить господина Лунъяо, - кивнул Лань Сичэнь, а потом подошёл к столу и поставил на самом краю тяжелый мешочек. Монеты в нём призывно звякнули.       - Благодарю, господин лекарь, за труды. Многим больным уже стало лучше.       Господин Луъяо ничего не ответил, лишь кивнул, исподлобья взглянув на белые одежды Гусу Лань, и закончил писать. Помятый пергамент он отдал Лань Сичэню, а тяжелый мешочек с монетами исчез в мохнатом полушубке. Затем неглубоко поклонился и вышел. Успевший пробежаться глазами по листку Лань Сичэнь, прежде чем последовать за лекарем, сказал:       - Господину Вэю рекомендована практика вливания духовных сил. Насколько я знаю, вы довольно успешно занимались с ним до отъезда. Застойные явления в Золотом ядре даже у здорового заклинателя приведут к печальным последствиям.       И удалился, а вслед за ним вышел и его ученик, бесшумно прикрыв двери.       Вэй Усянь приоткрыл с трудом глаза. Тело было сонным и вялым, словно набитое соломой. Цзян Чэн стоял непривычно тихий.       - Эй, Цзян Чэн…       Но вместо ответа шиди наклонился к нему, обеими руками касаясь оголённой кожи на груди Вэй Ина. Сила хлынула по меридианам как огромный поток сели, сметая с пути всё, затмевая разум пурпурными вспышками и молниями. Золотое ядро трепыхнулось и задрожало, изгоняя из себя яд. Вэй Усянь ощущал себя на корабле в шторм: борта опасно кренились, а за ними шипело и искрилось гиацинтовое море. Но буря странно успокаивала. Равномерная качка погружала в крепкий сон, а шёпот, неразличимый, но согревающий и обещающий, заставил Вэй Ина улыбнуться. Его не покидало чувство, что он возвращается домой.