Стеклянный лжец

      Во сне её зовут по имени. Тревожно громко, до сорванного вибрацией горла и раздробленных костей. Луна закрывает уши озябшими руками; невыносимо хочется плакать от бессилия и усталости. Очень холодно. Но хуже всего — страшно. Тьма укутывает в свои объятья невидимой дымкой, пытаясь утешить. Но Луна понимает что происходит, стряхивает морок с плеч, словно промокшую вуаль. Видения или сон, неважно, этот сценарий она видела сотни раз, и от того становится ещё страшнее.       — Луна, — протягивает голос, пока она выставив руки перед собой пробирается сквозь темноту.       Вспоминая, как запиналась о камни, осторожно переставляет босые ноги. Исследует обстановку, доверяя ощущениям и медленно пробирается к настойчивому голосу, что становится всё громче. Почва влажная и глинистая, безжизненная. Ноги предательски дрожат и не слушаются, ледяной ветер наотмашь бьет по щекам. Её тошнит и морозит. Жалуясь на своё упрямство, идёт, не позволяя пальцам цепляться за ветки.       — Мы же друзья, Лу, — не унимается голос. В горле дьяволицы ком, ещё секунда и она заплачет от страха. Так чувствует себя жертва перед тем, как быть съеденной.       Бессмертие избавляет от бремени видеть сны. Явление это настолько редкое, что стало называться даром. Видят их чаще всего ангелы, ибо сны — благословение Шепфа, и все реже они знаменуют что-то хорошее. Иногда тревожат ночи смертников. Тем, у кого цепь на шее, и губы синие. Осознаёт пугливо, что подходит под описание.       «Преклони колени и молись Шепфа. Благодари за бессмертие, ибо…»       Настойчивый голос отца в голове твердит мантру из законов Поднебесной. Обычно мужчина молчаливо ждал, пока дочь разберётся с кошмаром самостоятельно, но сегодня всё идёт наперекор её планам. Боится вероятно, как бы в этот раз сон не повернул её восприятие в дурную сторону. Луна не может удержаться от усмешки. Эти законы написаны ангелами для ангелов. Сатана же придерживается вавилонских трактатов сотворения мира, однажды написанных то ли тёмной версией Шепфа, находящегося в бреду, то ли его доверенным лицом.       «Ударили в левую щеку — подставь правую»       «Сатана олицетворяет месть, а не подставляет после удара другую щеку».       И она вдоволь сыта добрыми намерениями. Сны снятся смертникам, а значит у кого-то руки чешутся утопить её.       — Ты знала что вода очищает от всех грехов?       Преследователь всё ближе, твёрдыми шагами приближается к ней, словно волк, догнавший свою добычу. Только ей некуда бежать и незачем спасаться. На шее удавка, затянет и весь зал потонет в аплодисментах.       Ноги разъезжаются последний раз, и, с хлюпаюшим звуком, она падает на колени. Вытирает грязными руками щеки и плачет без остановки. Луне не страшно, смерть давно уже перестала её пугать. За столетия бессмертия мировозрение меняется, и многие детали встают на свои места. Ей больно умирать от рук дорогого человека, друга, жизни с которым были сплетены словно ветки колючей лозы.       — Ангельские крылья не отращу. Даже смерть не очистит меня, Кэри. — заикаясь от рыданий и холода, полубормочет девушка.       Грязная болотистая поляна вмиг исчезает. Пространство озаряет белоснежное марево и перед глазами предстаёт величественная библиотека Верховного демона.       Сотня и ещё тысяча сценариев было проиграно здесь. Друзья навек, со сплетенными душами и мизинцами, Кэри и Луна — это аксиома. Не сгоревшие в огне и не задохнувшиеся в крови. Их история началась здесь, посреди библиотеки поместья Вельзевула. Ещё целой библиотеки и несчастной книги за которую отец чуть не прикончил собственную дочь.       — Ты же помнишь чья кровь на наших руках. Нам не отмыть её своей. — несмотря на мрачность ситуации и олицетворяющее скорбь лицо подруги, Кэри хохочет. Измеряя шагами пол, продолжает:       — Хотя нет, не так, Луна. Позволь напомню. Многоуважаемая Касикандриэра даже не подразумевала за что приняла смерть. Нам было около пятидесяти лет, не так ли? Совсем дети.       Пятьдесят семь, если быть точнее, примерно восемь лет по меркам смертных. Пожар в годовом поместье Серафима Вельзевула чистая случайность, опрокинулся подсвечник. Книги загорелись, искра превратилась в пожар. Правду о преступлении детей знал только Сатана, он же запретил говорить об этой трагичной ситуации. Они остались безнаказанными, Луна прекрасно понимала, что это не умаляло их вины, и та проклятая ночь никогда не будет чём-то столь незначительным, как ночной кошмар.       Она помнит каждую деталь, каждый вздох и вскрик. Дрожит от воспоминаний. А Кэри беззастенчиво пользуется этим, показывая ей видения, словно намеренно пытается свести с ума.       — Дети в библиотеке! — пронзительный визг слуги заполнил собой общую залу. Никогда ещё слова не звучали так оглушающе громко и страшно. Маленькая Луна практически слышала панику, ноты энергий сплелись в один отвратительный кокон страха, но сама она не чувствовала ничего, даже когда огонь начал лизать её пальцы, оставляя кровоточащие ожоги и доставляя боль.       — Это магический огонь? Что происходит? — голос звучал ровно несмотря на панику. Кэри рядом поднял ладошки в воздух, ухмыляясь, и она поняла во что ввязалась.       — Ритуал очищения, Луна. Он не прекратится пока не отберёт жизнь.       Она читала об этом. Не было ни капли сомнения, что сейчас девочка играет в очень страшную игру, победитель которой давно предопределён. Достигнет ли своей цели этот глупый мальчишка Кэри? Вероятно нет. Но всё здесь сгорит дотла. Если она не вмешается. Остановит проклятье если не молитвой, то ценой собственной жизни.       Встав в устойчивую позу, она напрягла память. Слова так крепко вцепились в мысли, что казались практически осязаемыми. Словно она могла дотронутся до их священного таинства, перебрать пальцами, как струны скрипки.       — Pater Satanas, — зашептала Луна, пока новоиспечённый друг грубо не закрыл ей рот руками.       — Позволь довести начатое до конца.       Чуть ли не задыхаясь от паники, судорожно вертит головой. Слишком много книг, свечи отовсюду, резные столы и мягко набитые кресла. Многообразие деталей душит, библиотека Серафима Вельзевула больше не кажется таким сокровищем. Её орошили кровью и прахом, она словно одна огромная опухоль в голове, столь болезненная, сколько и памятная.       Кэри стоит сзади. Луна не видит, но чувствует его тяжёлое дыхание. В нос ударяет запах сернистого газа, спичка в его руках разгорается обжигающим огнём, а после падает прямо на ковролин. Голодное пламя сжирает всё на своем пути, оставляя следы из вязкой крови. Это видение настолько реально, что огонь настигает её пятки пока сзади самозабвенно смеётся Кэри. Невыносимо жарко.       В этот раз она не боится. Этот огонь забрал жизнь однажды. Сейчас ему здесь делать нечего.       — Pater satanas, honora nos servi tuse pacis… — опустив голову, шепчет молитву. Огонь отступает так же быстро, как и зародился, уходит вместе с пеплом истлевшей одежды и запахом обугленных костей.       В таком же пожаре погибла госпожа Касикандриэра, отдав собственную жизнь за несмышленных детей со спичками в руках. Её кровь въелась в огрубевшие руки Луны, вечно скрытые перчаткой. С тех самых пор, отныне и навсегда.       Руки невыносимо жгли новые ожоги, покрывшие кожу отвратительными волдырями. Луна обессилено рухнула на пол, не успев даже сгруппироваться, чтобы не ударится головой. Макушку зацепил угол пристенного столика. Пепел смешался с багряной кровью, но боли она не чувствовала. Страха, обиды, разочарования — ничего. Нескончаемая пустота.       — Миледи всё так же неблагоразумно относится к собственному здоровью?       Что-то далёкое, родное и тёплое тянется к ней. Укладывает к себе на колени и баюкает руками. Бесконечно трепетно прижимает к сильной груди, обещая оберегать от всех бед этого мира. И Луна понимает внезапно, что весь тот ужас во сне не идёт ни в какое сравнение с той раной, что вскрывают в её душе сейчас. Не сдерживаясь, рыдает в рубашку, крича до самого Лимбо, силясь загрушить эту боль. Зная, что не утихнет. Этот мир отобрал у неё всё, и даже немного больше. За кровь на своих руках она заплатила собой, распяв собственное счастье и наколов на иголку душу. Сердце же подарила ему, парню, что так нежно прижимает её к себе и шепчет ласковые слова. Позади него ангельские крылья, а её собственные — грязные и порочные. Даже во сне это осознание бьёт её в стократ больнее, чем жестокие слова Кэри ранее.       — Только не ты Флерети, прошу…       — Я — лишь созданная тобой иллюзия, моя прекрасная Луна. Не в моих силах причинить тебе боль. Ты сама наказываешь себя. Флерети мягко отталкивает её от себя и нежно взяв за подбородок, заставляет посмотреть на себя. Такой же, как она его помнила. Идеально уложенные пшеничные волосы, чистые небесно-голубые глаза, родинка на щеке и россыпь светлых звезд-веснушек. Прекрасен до мурашек. До пронизывающей всё нутро тошноты, сладкий как ванильной сахар. Столь же отвратителен, как и совершеный им тогда поступок.       — Руки убери.       Голос холодный как зима, словно руку в снег опустить. Слова колкие, болезненные, он и не знает что думать. Сон это или наяву, но только во сне она может быть счастлива. Кукла которую однажды разбили. Какой бред. Изначально разбитая кукла. Та, у которой волосы растрёпаны и крохотное тельце застыло в немыслимой позе. Лица нет, маски нет. Безликая, пустая и до дрожи отвратительная.       Флерети прячет руки за спину, поджав губы. Ненавидит всеми фибрами души эту нелепую дьяволицу. Ещё больше за то, что после одного брошенного на неё взгляда на сердце тяжело.       Но ненавидеть проще, чем любить.       — Намного проще, Флерети.       Просыпается окончательно с криком и жемчужными дорожками слез. Трогает руками волосы на макушке — горячо и влажно. Это был не сон. Помнит лишь бал и неожиданный обморок.       — Головой ударилась? Чушь какая.        Рядом оказывается Кэри со стаканом воды. Его лицо буквально олицетворение слова «тревога», но Луну это не трогает. Она запуталась в реальности и снах настолько, что всё окружающее проще просто признать сном. Более того, может ли она быть уверена, что проснулась? На руках как и тогда кровь и ожоги, перчатки пропали, а этот несносный Кэри выглядит так отвратительно, что хочется впечатать кулак ему в скулу.       А бал продолжается. С ней или без с неё. С мёртвыми или живыми.        С преданными и предателями.