Стеклянный лжец

Люди буквально влюбляются в свою боль, они просто не в состоянии её бросить.

Чак Паланик

      — Я хочу к маме!       Бездонное одиночество вкрадывалось в яростный крик, раздиравший горло. Уродливые капли воды, что позволили себе вольность стать завершающим уродливую картину акцентом на её фарфоровом личике, лишь делали его ещё более отвратительным. Гувернантка молила Луну замолчать, пока рвущиеся из бледных губ истерические крики не привлекли внимание отца. Закрывала крючковатыми ладонями её рот, шипела и била палкой по рукам — всё бестолку. Девчонка была непреклонна, сквозь слёзы и боль пробиралась ближе к кабинету отца, пока все вокруг в страхе молились Шепфа, дабы Он не оставил их и продолжил оберегать глубокий сон владыки.       — Совсем обезумела, Луна?! Он же убьёт тебя!       Эхом отразился от старых стен фамильного поместья чуть приглушённый крик. Луна опешила, узнав в нём голос Ваала. Сжимая в руках мягкую ткань ночной сорочки, она боялась даже посмотреть на него, чтобы не добавлять себе причин для беспокойства. Брату поводы не нужны, а потому он бесцеремонно положил руки ей на плечи и развернул худое тельце к себе. Она истощена и обезвожена. Тёмно-бордовая помада сливалась c кровоподтёками, а под глазами нарисованные неумело синяки. Он подарил любимой сестре «фотографию» Ранад, или, правильнее сказать, один из её самых неточных портретов, что были написаны на Земле. Людишки верили, что таинственная суккуб, нарушившая закон чести, выглядела именно так, поэтому обмануть младшую сестру было куда проще. Эта нелепая красная помада была похожа на ту, что обводила соблазнительные губы Ранад, и от этого её цвет становился ещё более глупым. Демон смотрел на Луну, но не видел ничего, кроме слёз. Пустая оболочка под гнётом деспотичного отца становилась всё тоньше, почти достигнув прозрачности, норовила порваться. Худые плечи сплошь в синяках, жуткий макияж и её страшно одинокие глаза. Он никогда не видел ничего хуже.       Вы когда-нибудь видели, как разгорается пепел? Насколько тусклый огонь он порождает, и как недолго он горит?       Луна горела ярче, но столь же неумело и болезненно. Содрогалась от рыданий, но била его в грудь, требуя отпустить. Хотел обнять, да, увы, не мог оторвать взгляда, восхищаясь решимостью создания, казалось бы, хрупкого, словно мотылек. Вырвалась, а он и не заметил. Босыми ногами засеменила по полу, не оборачиваясь, ядовито бросила:       — Ну и пусть.       Лунара в девять человеческих лет верила в румянец на щеках и могла лучезарно улыбаться в момент, когда угольные пряди выбиваются из туго заплетённой косы. Она чувствовала себя счастливой, несмотря на бесконечные правила и безразличие родных, несмотря на навязчивую педантичность её гувернантки и ударов металлической палкой по рукам. Но один из бесконечных дней её бедной юности вдруг не ладится, ровная уверенная линия судьбы, точно выдавленная на пергаменте карандашом, преломляется. Она видит во сне мать каждую ночь, зеркало врёт, не отражая её худое тельце и заплаканные блеклые глаза, а дурацкая навязчивая песня навевает воспоминания, которые Луна никогда и не проживала. Угнетает, больно бьёт по слабому детскому сердцу и всё больше ломает, крошит в пыль наивные мечты.       В пять человеческих лет отец разбивает её хрупкое птичье запястье в своих жестоких руках, заставляя подчиниться, а в девять он открывает массивную дверь кабинета так резко, что стоящая перед ней Луна падает на пол. В ушах звенит, но это ничто по сравнению с ядовитыми глазами отца. Она видит только их, не замечая, как он надевает перчатки, чтобы не запятнаться в детской крови. Она знает, что наглый ребёнок и совсем от рук отбилась. А он прекрасно знает, как выбить из неё эту дурь и заставить слушаться. В девять отец расплавил своим огнём её сердце, как жалкий кусок акрилового стекла. Поджёг воспламеняющейся жидкостью, а ей только и оставалось гореть в своей вечности оранжевым пожаром и оплавляться в его руках, словно догорающая свеча. Но её прозрачное сердце не пластик, горит долго, не позволяя потушить себя ни одним традиционным методом. Когда-то ему наскучит, он будет лить воду, а она, насмехаясь, жечь ему пальцы.       Может, Луна действительно не боялась смерти за столько лет жизни с тираном, когда любое неосторожное слово может обвести мелом твоё тельце на асфальте, но не отступала. Встала, отряхивая запыленную сорочку, и уставилась на отца. Его взгляд изменился до неузнаваемости. Злость уступила место чему-то сродни смеси любопытства и гордости, может, даже проскочила своеобразная нежность, и девочка растерялась. Последний раз он смотрел на неё так в день её рождения, много-много лет назад. Ваал говорил, что, когда отец принёс совсем маленькую дочь впервые домой, он ласково положил её в кроватку и поцеловал в лоб.       Эхо угрожающе вторило приказ девочки, словно предупреждая: «Одумайся! Посмотри же, глупая, с кем говоришь!»       Но стервятник уже почуял страх своей жертвы, намотал угольные пряди на кулак и резко толкнул дочь к себе. Сквозь зазвеневшую в венах на висках мелодию колокольчиков и головную боль Луна услышала, как её гувернантка попросила брата не вмешиваться. Иначе синяками не отделаешься. Ваал — наследник, единственный, кто слепо последует за безумством отца и счистит грязь с тяжёлых ботинок, оставляя лишь кровь на мыске, на память, в подарок. Грубый и бесчеловечный. Такой демон, которым можно только гордиться, вкладывать знания и бросать засохшие ромашки на молитвенный алтарь его разложившейся на увядающие лепестки душе. Добро ведь склонно к энтропии, а он — живой катализатор распада.       И только Луна могла понять всю ту боль, что ему пришлось вынести, чтобы стать таким. Сама проходила через удары и иные издержки строжайшего воспитания, видела, как их терпел лучший друг и все знакомые дети вельмож. И, пока она плакала, он поправлял рукава тёмной рубашки, скрывая за улыбкой мучения от душившего галстука, повязанного отцом впопыхах, но с заботой. Сегодня не станет терпеть.       Бельфегор вновь замахнулся на дочь, ведомый образом горячо любимой Ранад, и на лице девочки отпечаталась его пятерня. Обжигающий след, как такое желанное напоминание о ней. Лишь ударив со всей силы, можно заметить слёзы на лице ребенка. Суккуб же, напротив, причмокнула бы ярко-красными губами и ударила в ответ. До асфиксии и звёзд, дальше космоса и блаженнее самых приятных плотских утех.       — Не смей трогать её, отец! — закричал Ваал в гневе, хватая мужчину за грудки и впечатывая его с силой в стену. Он не видел ничего, кроме неточной копии тирана, прекрасно понимая, что сам Бельфегор — жалкий трус, отсиживается в кабинете, насылая на нерадивых детей проекции и голоса. И знал, что та боль, что он причиняет миражу, не долетит до хозяина, отмахнется, как с гуся вода, но вот его удары могут стать для них последними. За века своего существования тиран так и не научился принимать отказ.       — Ты смеешь указывать мне, жалкий мальчишка?       Атмосфера накалилась настолько, что весь обслуживающий персонал в страхе разбежался по комнатам. Двое мужчин грозно шипели друг на друга, словно сцепившиеся в схватке змеи, а Луна, ошарашенная, сидела на полу, прижимая побагровевшие ладошки к ушам. Возможно, разум сыграл с ней злую шутку, но пока Бельфегор пачкал перчатки в крови брата, навязчивая мелодия в её голове становилась всё громче, уже болезненно отзываясь в нервных окончаниях. Песня о страхе, вызывавшем в душе такой переполох, обуздать который попросту невозможно. Словно сама Ранад была здесь и поддерживала своих детей как умеет. Неродного, но не менее любимого сына безумной силой и яростью, а дочь — мыслью о перевороте. Но вся проблема в том, что Лунара не понимала, почему начала всё это. Зачем кричала и злила отца, зачем втянула в битву брата и стучала в кабинет? В чём смысл геройства, если прямо сейчас мерцающая иллюзия душила ладонями Ваала, выкрикивая оскорбления, скрытые под воспитание?       Лишь на минуту закрыв глаза, дабы привести мысли в порядок и решить, что делать дальше, услышала громкий удар о стену и вызванные болью стоны брата. Бельфегор отшвырнул его в противоположную сторону, словно стряхивая с себя грязь, не чувствуя при этом ничего: никакого чувства вины и смятения. А Ваал выглядел так, словно все силы покинули его бессмертное тело. Закатившиеся мутные глаза, запачканное в его же крови худи и тонкая полоска бескровных губ. Об увечьях и говорить не стоит. Но это не мешало копии отца устрашающе подойти к нему, чтобы сделать решающий удар.       — Нет, пожалуйста… — точно молитву прошептала Луна, не замечая пелены слез, за которой лишь нечеткие образы угрожающе медленно приближались друг к другу. Ваал улыбался с чувством выполненного долга, одним краешком губ, как бы уверяя: «в порядке всё», но не мог произнести ни слова из-за жуткого отёка и непрерывно льющейся из раны в голове крови. Бессмертного можно убить, если только захотеть, но девочка не знала о коварном слове «смерть», что была так близко к её брату, едва касаясь его рук гниющими руками.       — Ради мамы!       Эти слова были единственным якорем, заставившем Бельфегора остановиться и позволить безвольному телу Ваала упасть на залитый кровью пол. Ранад была этой самой ниточкой, что держала их вместе и не давала разлучаться ни на секунду. Отец знал об этом. Поэтому сейчас больше походившее на сон видение развеялось, и Луна перенеслась на мёртвое, безжизненное поле, где были похоронены все её близкие. С её волос стекала вода, вся одежда вымокла, неприятно липла к телу. Девушка поняла, что не может дышать. Воды в дыхательных путях слишком много. Организм переживал асфиксию, в попытках спастись заходился в безрезультатном кашле. Луна упала на песчаное морское дно, расправив руки по обе стороны, словно вторые крылья, и добровольно отдала своё тело небытию.       Этот сон она приняла за реальность, а смерть — за самый желанный подарок.

***

      Когда Луна впервые узнала, что Ваал не её родной брат, шёл дождь. Не первый в её жизни, но самый значимый. Эта новость была словно удар под дых, запретивший дышать. Слишком взрослая для истерик, она сминала руками юбку, пытаясь привести беспорядочные мысли в порядок, но те, словно не находя своих ячеек, метались по разуму.       Отец был не в духе, намного больше, чем обычно. Заперся в кабинете, не желая присоединиться к семейной трапезе за столом. Слуги каждые полчаса подавали ему алкоголь и уносили осушенные бутылки. Ваал же был спокоен, толкуя о чем-то с матерью, но та отвечала ему односложно и скомкано, мыслями витая за пределами этого дома, прячась от напряжения в его стенах. Луна смотрела на чужую ей женщину и не понимала, как могла долгие годы считать её своей мамой. Она была ребёнком, хватаясь за предоставленную ей истину, не желала слушать о коварных играх отца. Если бы она раньше узнала, какой он на самом деле, не посмела бы принимать его ласки и сидеть на коленях.       Всё, что ей дали, — это имя. Глупое и совершенно не похожее на те аристократические однообразные имена, что всю жизнь ласкали её слух, но почему-то звучало оно нежно и по-особенному. Пытаясь соединить полученную от брата фотографию с загадочным именем, Луна всё равно не могла вспомнить давшую ей жизнь женщину. Знала лишь, что отец любил её, а сейчас за сходство с матерью ненавидит нерадивую дочку.       Отец вышел к ним под аккомпанемент грома, освещаемый вспышкой молнии в незашторенном окне. Быть может, так всё интерпретировало больное сознание девушки. Она и знать этого не могла, потому что в память врезался лишь его удар.       Ранад мечтала увидеть в дочери взрослую копию себя. Да и Луна хотела стать белокурой женщиной с тонкой талией и ласковой улыбкой. С нежностью пыталась представить, как та пела ей песни первые пять дней жизни и пушила пёрышки перед сном. Она клялась Шепфе и собственной малютке-дочери, что никогда-никогда не оставит её совсем одну в этом мире. Но не всем сказкам суждено сбыться, а потому сходство с матерью — первая пощечина от Бельфегора. Подарок для капризной доченьки, как полагается, с бантиком в виде краснеющего пятнышка на щеке и крохотных слезинок в вечно улыбающихся уголках глаз.       Звонкая пощёчина. Ещё одна. Теперь похожая на раскол, что озарил её память вспышкой. Луна из будущего видела свои собственные воспоминания со стороны, прижимая в ужасе руки к губам. Это была не пощечина, а пьяный удар кулаком, смазано проехавшийся по щеке к уху. И самое страшное, что никто не силился помочь ей. Потому что знали, что за это умоются кровью. Она стерпела удары, а после, неприлично сплюнув кровь под ноги отцу, ударила в ответ, вложив в сжатый кулак всю свою ярость и боль. Моля прекратить. Перестать ломать её изо дня в день, проверяя на прочность. Перестать видеть в ней другую женщину и избивать за несоответствие с ней. Бить за разрушенные идеалы, за родинку не в том месте и за отсутствие морщин на лбу.       — Довольно, отец, — тихо ответила дочь, протягивая ему ладонь. Без перчатки. Обнаженными руками и чувствами она тянулась к нему, чтобы проститься.       С того дня Луна больше не видела свою семью. Впопыхах собрав вещи, перенеслась в школу, обещая себе, что никогда не вернётся в родовое поместье.       Она точно не знала, проснулась ли окончательно или разум вновь сыграл с ней злую шутку. Сон во сне стал её единственной реальностью и против воли заставлял бодрствовать сутки напролёт, лишь бы не возвращаться в события прошлого.       Тряхнув головой, дабы прогнать наваждение ото сна, девушка неуверенно коснулась щеки, которая, казалось, горела подобно свече, опаляя горячим воском подбородок. Ни следа. Только на душе скребут кошки, затачивая и без того острые коготочки на её болезненных воспоминаниях.       На ней чёрная, наполовину застёгнутая рубашка, тёмные облегающие брюки и топ. Естественно, чёрный. Под цвет черни крыльев и блестящих в свете лампы спутанных волос. Чернее, чем её смазанное прошлое и глаза отца в момент удара. Каждый её сон начинался с счастливого детства и беспечных балов, заставляя девушку прогибать поясницу, чтобы удерживать ровную спину во сне, а заканчивался унижениями. Как физическими, так и ментальными, что зарываются пугливо в складки души, подобно насекомому и убивают всё хорошее.       Луна осторожно спустила ноги на холодный пол, почувствовав, как разгоряченное ото сна тела реагирует на ледяной мрамор. Словно разучившись ходить, она не спеша переставляла ноги, боясь упасть от невнимательности или расфокусированных глаз, что увлажнялись от подступающих слёз. И снова не могла позволить себе плакать, показывая миру истинную себя, такую хрупкую от сотен тысяч ран, что оставило после себя детство. Всхлипнув, запуталась в ногах и упала на спину. Ладонями сжала лицо сильно, вымещая всю злость и обрушившуюся на плечи расправу за эмоциональность. И Луна не знала, отчего именно плачет. Ничего ведь не ноет далеко за грудиной, лёгкие наполняются воздухом рвано, но всё же работают. Тело исправно, а чувства давно иссохли в бессмертном теле. И страшно. Словно от детского кошмара, но в картинке темноты ладоней только мама. Красивая до безумия, в облегающем коротком чёрном платье и с посеребренными цепочками на мягких суккубовских крыльях. Такая счастливая, усмехается над ней, вызывая очередную непрекращающуюся истерику. Именно так она выглядит на самом деле. И определенно точно мать не помнит о собственном ребёнке, раздвигая худые ноги перед очередной жертвой, что умрет с улыбкой на лице. От сердечного приступа или от аневризмы — неважно. Итог один, и он заранее прописан в книге его жизненного пути. Похотливые мужчины перед смертью видят её. И проводят с ней больше времени, измеряемом в земных и небесных часах, чем Луна за всю жизнь. Исполосованную кровавыми надрезами отцом бесконечность.       «Ты же знаешь, что она бросила тебя, как бесполезный хлам. Думаешь, мамочка подарит тебе счастливую жизнь? Так вот, она умеет только разрушать».       Да. Маленький мир горит ярче сотни фонариков, отбрасывающих тень на холодной земле. И верить в это не так больно, когда знаешь, что в прогнившем мире нет совсем никого, кто помог бы встать упавшей от головной боли девушке. А потому пора вставать.       Резко смахнув слёзы в уголках глаз тыльной стороной ладони и оцарапав скулу острыми краями кольца, силясь пригладить волосы в глупой бесполезной привычке, она собралась с силами, чтобы встать. Это просто, главное — удерживать равновесие и натянуто улыбаться. Луне на мгновение показалось, что неведомая сила словно бы помогает ей подняться, нежно придерживая за руку. Быть может, это мама? Но если она чувствует её боль, как и все матери, то сразу после приведения тела в вертикальное положение обязательно уткнула бы дочь себе в плечо и дала бы выплакаться для душевного успокоения.       Так и случилось. Только лучше, чем она могла бы мечтать. Объятья мягче и теплее, чем могли быть, хотя бы от того, что его руки всегда горячие, и едва различимый шёпот на ухо ободряет больше, чем материнский.       — Тшш. Теперь всё хорошо, слышишь?       Она не видела его — чувствовала. Как и всегда. Пряные нотки энергии, обжигающие руки на лопатках, и приятный запах земного парфюма на воротнике. Такой родной.       Кэри осторожно приподнял её подбородок, заставляя посмотреть на него. Сил не было даже на лёгкое сопротивление. Глаза, словно два прекрасных осколка изумрудного стекла в витраже, сложившемся в картину разноцветных осколков боли. Картинки сменяются и в острых чертах лица Кэри всё чётче проявляется жестокий тиран, бьющий не по щекам — по рёбрам заострённым ножом. Сплошь в крови и костной крошке, ошмётках совести, потерянной в день преклонения дьяволу. Судный день.       Тот день она помнила так же ярко, собственными усилиями отпечатывая его границы в своей голове, бережно укладывая в нервное сплетение, словно капризного ребёнка на оголенные провода.       Всё всегда заканчивается предзакатным небом. Кроваво-красным, с перерезанным горлом, дабы не смел кричать в попытках предупредить о кроющейся в тени опасности. В библиотеке пыльно и темно — лишь только одинокая свеча в позолоченном искусном подсвечнике отбрасывает ничтожный свет на потрепанную книжонку детских сказок. Маленькие пальчики бегут по строчкам, ощущая шероховатость поверхности, но совершенно не понимая смысл текста. Картинок нет, как и в любой из всего разнообразия книг в библиотеке мачехи, а Луна ещё слишком мала, чтобы уметь складывать отдельные буквы в предложения.       Нередко кидая восторженный взгляд в гладь очаровывающего неба, малышка мечтала поскорее оказаться там. Дрейфовать на собственных маленьких крылышках в его глади, ощущая каждой клеточкой тела — в теплом ветре и обжигающем луче летнего солнца — долгожданную свободу.       Оковы слишком больно упираются в кисти, оставляя синеющие следы. Прятать их под перчаткой чертовски удобно, но даже грубый материал внутренней подкладки, что обещал непременно защищать нежную кожу, перетирает в кровь заживающие раны. Единственная участь утопающего — тонуть. Рождаясь в темноте, не видишь света, в воде — не чувствуешь недостаток воздуха. Так же, однажды познав боль, совсем не помнишь о комфорте, считая собственное избитое состояние единственным верным.       «Ты считаешь, что есть хоть один уважающий себя демон, никогда не бивший детей за непослушание? Какой вздор!»       Просыпается с хриплым криком на влажных, холодных простынях. Это настолько реально, что связать пощёчину отца и предательство Кэри с дурацким кошмаром просто невозможно. Она видела картинки такими яркими и трепетно-болезненными, что не может унять слёз. Плачет без причины, просто чтобы хотя бы однажды стало легче. Бессмертным не снятся сны, но каждую ночь Луна умирает от руки отца в царстве Морфея. Что бы это ни значило.

***

      О, как ей хочется снять неудобный корсет и пойти прочь от праздника лести и высокомерия, но всё, что подвластно её силам, — это сильнее сжать предплечье восхищенного Синъити и поднять подбородок вверх. Это успокаивает, как бокал хорошего вина, глаза начинают гореть, а губы — кривиться в горделивой усмешке. Делать из себя высокомерную важную леди уже стало привычным и даже приятным.       Дверь перед парой распахивается с характерным треском от многовековой старости, и тусклый полумрак обволакивает их тела в свое приятное умиротворение. Живая музыка плавно льётся в уши, словно тягучий сладкий мёд, и, казалось бы, нужно забыть обо всех заботах и делах, предаваясь вальсу, но это не первый бал Луны, а потому о развлечениях можно позабыть. Отец сидит у дальней стены, наблюдая за каждым её шагом, а Синъити, как назло, шагает неправильно, слегка в припрыжку, и широкие полы платья так и норовят попасть ему под каблук. Она улыбается своему кавалеру и, как бы невзначай, не лишённым привычной грации движением хватается за юбку, поднимая подол вверх. Излишне сильно. Прикусывает в ужасе губу.       Всего на мгновение оголила кружева чулков, совершенно незаметно, но внимательный отец наверняка заметил. Просто не мог пропустить эту деталь. Оглядывается напряжённо, попутно царапая руку Синъити ногтями. Лорд Бельфегор отвлёкся на изящную даму в бордовом платье с вульгарно распущенными белокурыми волосами. На его лице — восторг и похоть, руки цепляются за тонкую талию леди, словно бы невзначай поднимаясь к её большой упругой груди.       Луна облегчённо вздохнула. Эта битва принесла ей победу. И неважно, что весь мир грустно пророчит ей поражение.       — Синъити, не мог бы ты принести выпить. В горле пересохло, — спросила девушка, опуская руку друга, чтобы пригладить волосы. Заколотые драгоценностями в причёску пряди больно стягивали кожу, а корсет затянут с такой силой, будто гувернантка, помогавшая ей затянуть его, намеренно задумала лишить воздуха свою воспитанницу. Каждая клетка её тела сигнализировала о дискомфорте, привычной боли, которую она научилась преодолевать. Голова же сегодня, на удивление, была пуста и безболезненна, но, как только отец расправится со своими до невозможности важными делами, всё вернётся на круги своя.       В планах Луны было напиться вдребезги после бала, затмить беспокоящие её мысли дорогим бренди и предаться разъедающему одиночеству. Как бы она ни пыталась скрыть свою обиду и вести себя так, словно ничего не произошло, всё же предательство Кэри больно ударило по ней. Она и представить не могла, что лучший друг бросит её одну на празднике бесчестья и отправится танцевать со своей новой пассией. И не просто с кем-то, а с Непризнанной серой мышью.       Отыскать Кэри в толпе высокопоставленных ангелов и демонов не стало испытанием. Одетый с иголочки в дорогой чёрный костюм, он весь светился харизмой и беззаботностью. Он и ничем не примечательная девушка расположились на софе с другой стороны зала, так, что их пару было видно с каждого угла, и это до жути кололо девушку иголками зависти. Рядом с ним всегда была Луна, столь же элегантная, как и он. Они были украшением этих скучных балов, веселились и пили вино сколько влезет. Били дорогие бокалы на летней веранде, пьяно двигались в такт медленной музыке, соприкасаясь лбами. А сейчас он скучающе ведёт светские беседы со своей девушкой, а Луна задыхается в ранее неизвестном ей чувстве. Словно кто-то украл её жизнь, отобрал все дорогие сердцу вещи и выбросил ненужным хламом на террасу.       Кэри заметил, что она смотрит на него, и тепло улыбнулся. В уголках его глаз появились морщинки, а улыбка, адресованная ей, не была похожа на те, что он дарил своей спутнице. Эта более живая и родная, наполнена одной единственной эмоцией радости, с нескрываемой ямочкой на щеке. Луна придала этому внимание, но в ответ не улыбнулась, все ещё сгорая в обиде. Не прерывая зрительного контакта, осушила неведомо как появившийся в руке алкоголь и сразу же отвернулась от друга.       Так же, как он отвернулся от неё ранее.       — Всё в порядке?       — Безусловно.       Ответила сразу же, не скрывая лжи в голосе. Сжав руки в кулаки, наблюдала, как на тонкой коже появляются красные полумесяцы от ногтей. По правилам этикета Луна должна была начать беседу со своим спутником, потому как лично отвергла его вопрос, но ей стало всё равно. Этот вечер у неё украли, и она просто обязана сделать что-нибудь назло, но так, чтобы это смотрелось привычно, дабы не привлекать внимание отца.       Будто читая её мысли, к их столику практически бесшумно подошёл миловидный демон с бокалом белого вина. Галантно протянул его девушке, легко наклоняя голову в неглубоком приветственном поклоне. Грациозный и симпатичный. В самый раз.       Обращаясь к Синъити, учтиво спросил:       — Позволите украсть Вашу даму на остаток вечера?       Не зная, как реагировать на подобные вопросы, парень совсем растерялся, и Луна переняла ситуацию, принимая протянутую ей руку.       — Он не против.       Резко поднявшись, почувствовала подступающую тошноту от заставшего её врасплох головокружения. Резко накатила головная боль, всё внутри сжалось до крошечных размеров, и не найдя опоры в нетвёрдой руке незнакомого парня, Луна упала на пол, теряя сознание. Ей хотелось закричать от скрутившей её боли, но тишина волокла разум девушки за собой в пустоту. Вновь она тонула в мутной воде, не имея сил всплыть. Добровольно приняла смерть, не желая просыпаться.