В погоне за зайцем

Всё началось с банального: «Привет, как дела?» В ответ прилетело: «Не хочешь встретиться сейчас?» Леви глянул на часы — стрелки сошлись ровно на полуночи. За окном было безветренно, но зимно. Он прихватил сигареты и ключи, надел кожанку на растянутый свитер, зашнуровал ботинки и не спеша вышел во двор. Эрвин ждал его на качелях. Они встречались здесь первые шестнадцать лет своей жизни почти каждый день. Как правило, это было общее поклонение богу безделья в нежелании делать уроки. Невинные игры в песочнице переросли в посиделки у костра, пробы табака дяди Кенни, ночные купания в озере, что располагалось неподалёку. Они были лучшими друзьями, пока Эрвин не задумал поступать в колледж в другом городе, исполняя последнюю волю своей матери. Так и расстались. Не в правилах Леви было поддерживать связь по переписке — это казалось ему уделом сопливых девчонок. Они пообещали друг другу встретиться во взрослой жизни. И встретились. В магазине у дома. Сначала Леви не узнал в высоком статном блондине с пакетом молока в руках своего боевого товарища; сам он не изменился. В глазах Эрвина мелькнула тень признания, но он только скромно улыбнулся и скупо кивнул в ответ на дикий взгляд старого друга. А потом это сообщение. Леви кусал локти неделю. Курил одну за другой, буравя взглядом темные окна напротив. В каждом прохожем он узнавал силуэт Эрвина. Даже подумал, что тот ему привиделся. Не сдержался, нашел его в соцсетях. Маниакально изучал снимки и записи в ленте, спрашивал себя: «Что не заладилось в столице? Что с отцом? Как на личном? Есть ли работа?» Профиль не дал ответы на эти вопросы, а он рассчитывал получить их. И вот — Эрвин, мать его, Смит стоит прямо перед ним. В дурацком клетчатом шарфе поверх пальто, со слегка растрепанными волосами и термосом в руке.  — Надеюсь, там не чай? — ехидно интересуется Леви вместо приветствия и нервно дергает плечами, пресекая этим попытку Эрвина обнять его, как подобает старым друзьям. Эрвин опускает глаза, уголки его губ ползут вверх. Тут же, со смешком, словно ничего кроме этих слов не ждал от человека, стоящего напротив, он выдыхает паром:  — Вино. Они идут рядом по скрипучему снегу, идут в сторону озера. Леви дрожит то ли от волнения, то ли от холода и проклинает своё желание выпендриться, одевшись легко, и порыв узнать о том, чем жил Эрвин последние восемь лет, потому что сам не может толком завязать разговор. Это происходит естественно и непринужденно благодаря спутнику: Эрвин не увлекается самопрезентацией, не хочет открываться сразу, даёт пространное, поверхностное описание своего пути — мол, отучился, работал, вернулся к отцу — вот такой он я, принимай меня. Леви отвечает односложно, либо молчит, вперившись взглядом в темноту перед собой. Оживает, когда Эрвин предается воспоминаниям:  — А помнишь, как нам влетело за то, что мы взломали замок на крыше? И сидели там, обкуренные, свесив ноги вниз…  — Помню, как тебя обещали поставить на учёт, а меня — исключить, — Леви хмыкает, потирая шею. Тогда он в который раз ощутил на себе, какой тяжелой была рука у Кенни. Вино горчит на языке, ледянющее, согревает. Смех вырывается из легких паром, над озером восходит луна — завтрашний день обещает быть безоблачным и ясным.  — Где-то здесь была аллея, про которую мы тогда трепались во дворе, — заговорщицки заводит тему Эрвин.  — Графские сокровища так и не нашли: ни мы, ни наши потомки. Не волнуйся, — серьезно уверяет его Леви.  — Экспедиции за забор не принесли плодов, а мне казалось, что под моим командованием мы достигнем успеха, — театрально подыгрывает ему Эрвин, поднимая глаза к звездам. Леви качает головой, раскуривая уже третью сигарету за вечер.  — Раз в тебе проснулся дух авантюризма, я покажу, где свернуть. Там еще должна была остаться наша скамейка. Аллея и правда стоит нетронутой. На ней всё так же тихо и темно, хоть глаз выколи. Даже днем, сворачивая сюда, ты будто оказываешься в другом мире. Здесь не поют птицы, воздух стоит особенный, а попавшие сюда волей случая путники стараются быстрее пройти насквозь, к озеру, либо разворачиваются и идут назад. Они находят скамейку на пригорке в окружении берез. Глазам открывается заледеневшее озеро, вдалеке мигают огни автострады. Удивительное место — уединение и спокойствие в черте города. Старики говорили, что раньше здесь стояла графская усадьба, а граничащая с озером деревня, светившаяся сейчас редкими фонарями, принадлежала самому графу. Они травят байки ещё долго: больше вспоминают относительно безоблачное детство. Даже Леви, в котором плохие мысли всегда перевешивают над хорошими, коротко кивает в ответ на истории Эрвина, помнящего, кажется, даже мельчайшие детали, а иногда и вовсе улыбается его словам левым уголком рта.  — Жопу не отморозил? — спустя время, в тот момент, когда наступает долгая пауза, с тихой грустью спрашивает Аккерман.  — Нет, но разморило знатно, — Эрвин переворачивает термос: на снег падает лишь несколько багровых капель — последнее вино уходит земле.  — Идём, пока мы тут не окочурились. Леви подкуривает сигарету, щелкая зажигалкой в заледеневших пальцах, и встает со скамейки. Воздух наполняется древесным ароматом вишни.  — Знаешь, а угости меня.  — Ты ждал момента, когда курево закончится? — Леви поворачивается вполоборота, с укором глядит на друга.  — Давай, как раньше, — глаза Эрвина блестят. — Кури до половины, потом — я. Они идут вдоль берега, изредка перебрасываются фразами. Эрвин даже читает пару полюбившихся ему в последнее время строф. Леви молчит. На подходе к цивилизации, между озером и домами, в чистом поле, их ждет очередной сюрприз.  — Стой, — Эрвин замирает и касается ладонью груди спутника, пресекая этим его попытку ступить шаг вперед. — Что там впереди?  — Зайцы?  — Они, — с губ срывается смешок, а глаза становятся такими счастливыми, как у ребенка. — Помнишь, как мы искали их в лесу? Хотя потом мне пришлось искать тебя.  — А я всегда умел прятаться, благодаря Кенни, — пожимает плечами Леви. Зайцы, описывая полукруг, скрываются на границе с лесом.  — Сейчас не спрячешься. Эрвин опасно приближается, заглядывая в глаза. Втягивает носом воздух и шумно выдыхает — паром. В следующий момент за шиворотом у Леви оказывается пригоршня снега. И вот они, двадцатипятилетние лбы, как в детстве, сцепляются в схватке не на жизнь, а на смерть. Ботинки скользят по снегу: Леви разгоняется, перехватывает Эрвина поперек груди, ныряя под его руку, чтобы сбить того с ног. Они падают на землю, снег вылетает комьями, возня становится по-настоящему яростной. В воздухе раздаются сдавленные вздохи, короткие ругательства, затем — смешки. Эрвин вот-вот готов разразиться хохотом.  — Да ладно тебе, дружище. Тише, — в жесте пораженного поднимая руки, успокаивает он Леви, который не прекращает его мутузить. — Наконец я узнаю грозу района, непобедимого Аккермана. А то ходишь весь такой отстраненный, потерянный. Старость пришла, что ли? Серые пронзительные глаза сужаются до презрительных щёлок, когда Леви нависает над ним. Он держит Эрвина за грудки и, кажется, слышит, как у того под пальто колотится сердце. Потом — нехотя поднимается, смотрит сверху вниз, небрежно фыркает:  — Сам-то от нагрузки сейчас сердечный приступ не схватишь? — и подает руку. Но вместо того, чтобы подняться, Эрвин тянет назад, и Леви снова оказывается в прежней позиции.  — Ну ты и мудак, Эрвин Смит, — беззлобно выдает Аккерман и перекатывается, приземляясь на спину рядом. Он широко раскидывает руки и обращает взгляд в небо, раздумывая над тем, насколько реальны происходящие с ним сейчас события.  — Иначе со мной было бы совсем скучно, — словно опровергая мысли Леви, говорит материальный и вполне осязаемый Эрвин и тут же замолкает. Они немного лежат в тишине и потом, когда Эрвин таки отмораживает задницу, поднимаются, отряхиваются. Леви даже хлопает товарища по плечу, сметая снег, затем гордо поднимает подбородок, отводит взгляд — мол, не думай, что я такой добрый, это минутная слабость. Они идут в гору, тяжело дышат, и их обоих обнимает призрачное ощущение, что сейчас всё так же, как и прежде. Что не было этих лет порознь. Что им по шестнадцать, и самая большая проблема — это завтрашняя контрольная по физике. Только это ощущение мимолетно, оно размывается, как только приходит пора разойтись. В паре метров от них поскрипывают на ветру старые качели. Медленно, словно тянут время, они останавливаются у фонаря. Подаются навстречу друг другу почти одновременно, чтобы закрепить вечер прощальными объятьями, хотя Леви, словно передумав, сводит брови и отстраняется первым.  — Ты пиши, — с обезоруживающей улыбкой просит Эрвин. — Рад был тебя видеть. Леви кивает, опуская замерзшие ладони в карманы джинсов, и семенит к подъезду, чувствуя затылком брошенный ему вслед взгляд. Будто ощущая всем телом резкую необходимость в этом, он останавливается только на темной лестничной клетке и на этот раз мысленно благодарит Кенни за то, что тот выкрутил лампочку. С улицы не видно, как он с тоской провожает взглядом широкую спину Эрвина. Спину, которая долго потом будет всплывать перед его глазами, потому что, уходя, Эрвин забирает с собой то ощущение чистого и беззаботного, призрачного счастья. И Леви не чувствует чего-то более сильного на протяжении долгого времени. До их следующей встречи.