В погоне за зайцем

Стрелки на часах, висящих над рабочим столом, двигаются до мучительного медленно. Из открытого окна доносится только шуршание чьих-то шагов по дорожке между корпусами — на время тихого часа территория клиники практически вымирает. Ни шелеста ветра в ветвях деревьев, ни порыва свежего воздуха — ничего. Удушающая жара, которая стоит уже третий день, сводит Леви с ума. Он отрывается от графиков на мониторе, прислоняется влажной спиной в белом халате к спинке кресла, запрокидывает голову, двумя пальцами правой руки потирает уставшие глаза. Старый кондиционер над ним не подает признаков жизни. Время близится к трем, до конца рабочего дня ещё пять часов, хотя по ощущениям с момента начала смены прошли целые сутки. Разморенное горячим воздухом сознание разрезает неприятный писк. Леви морщится, вскидывает голову и бросает взгляд за окно. Чуть позже до него доходит, что это его телефон — он так редко издает звуки, что хозяин не помнит мелодии, которая стоит на звонке.  — Да, — немного резче, чем нужно, отвечает Аккерман, готовый ко всему: от незнакомых абонентов редко поступают хорошие вести.  — Леви? Привет, это Эрвин, — у него веселый голос, на заднем фоне шумно, слышен гул автомобилей. — Где ты сейчас?  — Работаю, — пальцы свободной руки автоматически опускаются на клавиатуру. Леви едва слышно выдыхает и принимает расслабленную позу. Это всего лишь Эрвин, тогда почему кровь неистово пульсирует в висках, а в горле пересыхает от волнения?  — Ты тогда не рассказывал о работе. Сегодня суббота, я думал, что у тебя выходной. Извини, — быстро тараторит он. — Может, ты всё-таки не против встретиться вечером? Во сколько освободишься?  — Да, — сходу срывается с губ. Леви прочищает горло, придавая голосу деловитый тон. — Могу в полдевятого.  — Отлично! — радостно выдыхает собеседник. — На разворотном кольце трамваев?  — Конечно.  — Здорово, увидимся. Пока! Когда из трубки раздаются короткие гудки, Леви ещё долго теребит телефон в руках, уставившись взглядом серых глаз в одну точку. Затем, словно решив для себя какой-то важный вопрос, он кивает своим мыслям и выдыхает: лицо разглаживается, глаза загораются неведомым до этого выражением увлеченности. Дела делаются быстрее, жара не звенит в ушах, не ощущается теперь так сильно, как пять минут назад. С такими новостями день скоро близится к своему логическому завершению. Разворотное кольцо трамваев пустует. Леви тут же бросает взгляд на часы и поворачивается вокруг своей оси, щуря глаза — пытается высмотреть Эрвина издалека. Не выходит. Либо эта встреча ему приснилась, либо всегда пунктуальный Смит в этот раз непростительно, чудовищно опаздывает. Очередной трамвай покидает конечную станцию, последние пассажиры расходятся кто куда. Леви ждёт семь лишних минут, когда слышит шаги за спиной.  — Привет. Эрвин стоит перед ним, широко улыбаясь. Румяный, с блестящими глазами, в льняной голубой рубашке и бежевых бермудах. Леви ловит себя на мысли, что непривычно видеть его при свете дня — в последний раз они встречались в ночи. Прошло только четыре месяца с тех пор, чертовых четыре месяца, а Эрвин за это время будто повзрослел, возмужал. Или с Леви так играет природа? Солнце, что близится к горизонту, бликует в умных глазах Эрвина, ветер, который треплет его отросшую светлую челку, рубашку, обрисовывающую в порывах воздуха крепкие руки и торс. Леви оглядывает друга с ног до головы, интуитивно сравнивает с собой, не в свою пользу, и угрюмо молчит, пока не находит взглядом то, за что может зацепиться. Глаза упираются в белые кеды Эрвина, изгвазданные в пыли.  — Ого, ты что ли пешком шел из города? — качает головой Леви и цокает языком. — Опаздываешь, — кажется, приветствия точно были придуманы не для него: Аккерман принципиально ими не пользуется.  — Извини. У меня кое-что есть в своё оправдание, — Эрвин виновато треплет себя по волосам, убирает челку назад и как бы спрашивает взглядом, может ли он продолжить. Чуть погодя, предварительно осмотревшись по сторонам, демонстрирует рюкзак. В нем две бутылки пива.  — Принимается, — снисходительно соглашается Леви и снова встречается взглядом со Смитом. — Погоди… — вырывается с легким присвистом. — Да ты уже готовый, друг!  — Совсем немного, — обезоруживающе улыбается тот в ответ.  — Искал компанию, чтобы догнаться?  — Алкоголь скорее помог мне собрать в себе силы, чтобы наконец позвонить тебе. Леви картинно закатывает глаза и фыркает.  — Будешь признаваться мне в любви в другом месте. Давай, тебя надо увести подальше от общественности, пока ты, как в тот раз, не наделал делов.  — Не вспоминай мне ту историю, будь другом.  — Идём. Они вместе сворачивают к озеру. Больше — некуда. Пейзажи с прошлой прогулки меняются кардинально. Все пышет жизнью: наконец от ветра шелестит густая листва деревьев вдоль грунтовой дороги, в их верхушках тревожно перекликаются птицы, навстречу тянутся возвращающиеся по домам мамы с колясками, бегуны, собачники. Вечереет. Жара сама по себе сходит на нет. Медленно опускающееся к горизонту солнце целует их спины, количество людей вокруг сокращается до нуля. Они говорят обо всем, расслабленно и свободно. Эрвин с юмором рассказывает о сегодняшних похождениях по барам, начиная с обеденного времени. Непринужденно — о том, как удивился, что не зря хранил номер Леви все эти годы, как боялся звать его снова, боялся быть посланным далеко и надолго, так как опять на неопределенное время пропал из его жизни. Леви отмахивается, но в глубине души торжествует — в груди разливается приятное тепло от мысли, что Эрвин думал об этом и, более того, мучился чувством вины. Сам он не говорит об играх, которые вел подпольно на своей странице в соцсетях эти четыре месяца, не палится. Суть их заключалась в размещении на стене песен и наблюдении за тем, кочуют ли они в открытый плейлист Эрвина. Подростками они общались таким способом, сейчас это было скорее неким немым ритуалом — под последнюю перед сном сигарету и взгляд на окна Эрвина напротив проверить список композиций и, убедившись, что среди них есть свои тайные послания, спокойно идти спать. Такими наблюдениями по мнению Леви делиться было бы странным, поэтому он молчит об этом, благо, прочих тем хватает с лихвой. Подошвы кедов, белых и черных, горят. Они идут берегом озера и не замолкают: ведут спор о лучшем виде физической активности — Эрвин боготворит пробежки, Леви доказывает полезность плаванья; вспоминают школьных учителей и, не сдерживая вспышек смеха, соревнуются в изображении их самых характерных реплик; обсуждают несменные атрибуты взрослой жизни: работу и навязанную обществом необходимость покупать автомобиль. Одновременно на ум приходит история о том, как в шестнадцать они стащили ключи от старенького пикапа дяди Леви и чувствовали себя невероятно крутыми, рассекая на нем по району, пока Кенни спал после смены мертвым сном. Эрвин к слову вспоминает, как они учились кататься на велосипедах, говорит, что с пикапом у Леви получалось управляться лучше, на что в ответ от спутника получает гневный тычок локтем в бок. Потом, когда они сидят на берегу, на тёплой ещё после летнего дня траве, и темы для разговора иссякают, уступая место ни к чему не обязывающему молчанию, Леви позволяет себе включить песни из того самого списка. Пиво приятно холодит ладони, солнце, соединяясь с водной гладью, раскрашивает ее оттенками оранжевого и розового. Слышится стрекот сверчков позади и стрекоз над озером — эту симфонию пронизывает медленная мелодия. Леви хлопает ладонью по бедру в такт, одними губами повторяя за исполнителем, Эрвин, прикрыв глаза, кивает головой в ритм музыке, затем, словно что-то безвозвратно меняется, поднимается на ноги и подхватывает мелодию незамысловатыми движениями. Его силуэт на фоне заката кинематографичен до ужаса. Он останавливается, чтобы глотнуть из бутылки, его кадык перекатывается под кожей, и Леви ведет от этой картины. Он списывает это на действие алкоголя, трясет головой и благодарит алые лучи заката, которые, отражаясь на лице, скрывают неестественный румянец щек. Приходится прикрыть глаза, откидываясь на локти, вытягивая ноги вперед. Он полулежит и слушает, как хрипло, невпопад подпевает словам Эрвин, и под сердцем что-то сворачивается в узел: ощущение этого вечера настолько похоже на то, что было между ними раньше — общие темы, тайные места, безделье и локальные шутки, насколько противоречивы испытанные в этот момент, отличные от тех детских наивных понятий, эмоции. Когда песня обрывается, Леви не меняет позиции, не открывает глаз. Чувствует запах Эрвина совсем рядом, но не поддается соблазну уличить его в том, в чем подозревает. Только на уровне ощущений ловит его взгляд, его руку рядом, и спокойствие, в которое он погружает себя практически насильно в такие опасные моменты, трансформируется в обретающую невероятные масштабы, накатывающую волнами тревогу. Резкий хлопок заставляет вздрогнуть. Леви открывает глаза. Ладонь Эрвина лежит на его бедре и, кажется, прожигает плотную ткань джинсов, ощущаясь теплом на коже. Леви, не мигая, смотрит на нее, потом — на Эрвина.  — Кажется, комар, — сдавленно бормочет тот в своё оправдание и, до неприличного надолго задерживая руку на месте, наконец отнимает её.  — Нежнее, ковбой, так ты можешь и меня придавить, — до него поздно доходит двойственность сказанных слов. Леви прикусывает кончик языка и сгорает от неловкости. Эрвин же, как ни в чем не бывало, спускает с губ смешок и устраивается на земле, укладывая голову в опасной близости от локтя соседа. Этот жест разряжает обстановку, но дрожь в пальцах Леви не унять: нервы натянуты до предела. Он залпом осушает свою бутылку и подкуривает сигарету. Когда лицо освещает вспышка огонька от зажигалки, замечает, что Эрвин следит за каждым его движением с подозрительной, пробирающей до дрожи полуулыбкой на губах. Леви одним резким движением растягивается рядом. Зло втягивает в себя едкий дым, отгоняя неприятные мысли, которые насекомыми пробираются в голову — всё не так, Леви, тебе просто кажется. У него нет зловещего замысла, он не станет над тобой измываться. Эрвин — не дьявол. Напротив, ангел во плоти. С этим выводом приходит смирение. Прощение? Желание искупить вину за неоправданные ничем, кроме слепых эмоций, мысли? Пальцы с сигаретой сами тянутся к Эрвину в немом предложении, но вместо того, чтобы перехватить её, мужчина подается головой вперед и затягивается с руки Леви, почти невесомо касаясь губами его кожи на внутренней стороне ладони. Плотину прорывает: кровь стучит в висках, тело покрывается мурашками. Леви неосознанно издаёт короткий то ли вздох, то ли всхлип, спешно отнимает руку от лица Эрвина и крепко втягивает дым в себя, стараясь табаком заглушить звенящий в ушах гул. С густой вишневой дымкой из легких вырывается часть того напряжения. Леви почти спокоен, почти невозмутимо вновь протягивает Эрвину сигарету, но в глубине души скулит, когда тот словно невзначай опять касается его пальцев губами. На этот раз Леви держится, не спешит, дает другу затянуться глубже, перекатить дым во рту, распробовать вкус. Тогда дергает рукой, но её крепко перехватывают в районе запястья, и бежать теперь некуда.  — Ты чего дрожишь? — хрипло доносится снизу. Эрвин садится и выдыхает дымом, но руку не отпускает. Его взгляд туманный, или у Леви застилает глаза? Почему Эрвин так умиротворен и снисходителен к нему и его слабости, когда самого Леви ведет, как после бутылки водки, и он не в силах избавить себя от этого напряжения во всем теле? Это, как минимум, несправедливо. Эрвин так и не получает ответ, смотрит расплывчато, но прямо в душу.  — Ты замерз? — с тревогой спрашивает он. — У меня в рюкзаке свитер. Возьми.  — Нет, — резко обрывает Леви в ответ. Выдергивает руку, встает, отряхивается, зажимая сигарету в зубах. Потом поворачивается к Эрвину, сознается. — Да, черт возьми, ты видишь меня насквозь, вездесущий Эрвин Смит, — и обрывается на полуслове. Он хочет высказать всё, потребовать объяснения правил этих игр, которые проворачивает с ним его, казалось бы, друг. С другой стороны, понимает, что это может звучать минимум бредово, максимум — как обвинение, которое обидит Эрвина до глубины души. Он не знает, почему злится. И на кого? Наверное, на себя. Это бессилие заставляет опустить руки, неловко затушить сигарету подошвой и вынужденно, но твердо согласиться:  — Замерз. Идём домой.  — Как скажешь, — Эрвин не показывает разочарования, напротив, будто всё понимает. По дороге назад всё же старается оставить от вечера приятные впечатления для обоих, много шутит, заводит разговор о пробежках. Зовет Леви присоединиться. Тот зависает на мгновение, но соглашается. Огни домов вдалеке приближаются с каждым шагом. Они стоят напротив друг друга. Качели позади скрипят на ветру.  — Тогда до завтра?  — Что?  — Я бегаю вечером. В восемь. Напомню тебе за час.  — Хорошо, — Леви устало выдыхает и смотрит в упор. Его глаза теперь темнее ночи, а выражение лица непроницаемо. Он будто перегорает. Это озеро, словно место силы в одной его любимой игре, только оно не обогащает навыками и умениями, напротив — заставляет обнажить душу, показать свою слабость и остаться после этого опустошенным. Эрвин порывается его обнять на прощанье, и он в этот раз не смеет отстраниться. Они стоят так чуть дольше, чем необходимо друзьям, но на улице нет никого, кто мог бы их за это упрекнуть. Леви дышит куда-то в шею Эрвину, он же, прикрыв глаза, запечатляет в памяти запах черных как смоль волос, в которые упирается кончиком носа.  — Увидимся. Леви останавливается на лестнице, оборачивается через плечо. Следит за тем, как спина Эрвина скрывается за воротами его участка. Они встретятся уже завтра — от этого и сладостно, и боязно. Леви долго не может уснуть. «Куда мы, Эрвин, черт возьми, куда…» — как мантру повторяет он и, кажется, засыпает с этими словами на губах. Вечером телефон издает звук: «Жду на качелях через час. Будешь?» Леви набирает сообщение.