В погоне за зайцем

Первые заморозки начинаются ещё в ноябре. Дождь сменяется тяжелым туманным мороком, сизое небо висит низко над головами и нагнетает обстановку. Темнеет рано, изо дня в день мрачнеют пейзажи за окном, истосковавшиеся по солнцу люди всё чаще погружаются в эмоциональную прострацию. От мерзлой земли несет отчаянием, не слышно ни птиц, ни громких голосов под окнами. Зима приходит в разоренный город без снега и без надежды. Похороны выдаются скромными, без излишеств. Приезжают коллеги старшего Смита, его ученики, дальние родственники. Все в разной степени скорбят, Эрвин принимает соболезнования и выглядит смертельно уставшим несмотря на свой идеальный костюм с черной рубашкой и ровный пробор волос. Леви рядом, если требуется какая-то помощь, и Эрвин очень благодарен ему за это, только не находит слов. Единственный сын, долгожданный ребенок своих родителей, он потерял их так рано, не успел показать матери, кем стал, не подарил отцу внуков. Эрвин безутешен, но собран, как подобает мужчине. Его выдают лишь сведенные брови и сжатые губы, а ещё то, с каким неистовством он осушает один стакан за другим, совсем не морщась. Отец был его единственным близким родственником, и Эрвина можно понять. Даже у Леви, беспризорника и сироты, есть какая-никакая родня в лице Кенни. Эрвин же остается теперь совсем один. После похорон он смертельно напивается, но кроме легкой дезориентации его ничто не выдает. Он молчалив и сосредоточен на мрачных пейзажах, проплывающих за окном, когда за полночь они возвращаются домой на такси с Леви, который считает своим долгом позаботиться о том, чтобы Эрвин дошел до кровати. Он помогает ему открыть ворота, подняться по лестнице к входной двери. Дом встречает их холодным и пустым, лишенным жизни и тепла человеческой семьи, от которой здесь остается один лишь Эрвин. Натянутый, словно струна, на своей территории он расслабляется и грешит неточными движениями, болезненными, исходящими из груди вздохами. Стиснув зубы, Леви почти тащит его за собой и, когда нужно, подставляет плечо, мимолетно чувствуя на шее горячее дыхание. Вблизи Эрвин пахнет алкоголем и отчего-то — хризантемами. Он тяжелый, и стоит им оказаться на пороге спальни, он вырывается из рук и заваливается на неразобранную постель, лицом в подушку, в обуви и пальто. Леви оттирает пот со лба и устало приземляется на холодный пол, у ног Эрвина, свисающих с кровати. Помогает снять ботинки, медленно встает, с трудом переворачивает почти бездыханное тело на бок, освобождает его от тяжелого пальто. Эрвин не отключается, как сразу кажется Аккерману, и смотрит на него снизу-вверх таким потерянным, отрешенным взглядом, что поневоле внутри сжимается всё — Леви опять оказывается бессильным, на этот раз — перед чужой болью.  — Леви… — слабо проговаривает Эрвин одними губами. — Спасибо тебе. Тот только кивает в ответ. Стоит вполоборота и механически приглаживает растрепанные волосы назад раскрытой ладонью. Делает шаг к двери.  — Останься, — звучит ему в спину. Он медленно оборачивается и садится на кровать.  — Тебе надо поспать, Эрвин.  — Знаю, — он теребит пальцами плед, на котором лежит, и смотрит прямо. — Ты можешь заночевать в соседней комнате. Или ложись рядом — места хватит. Говорить ничего не нужно. Леви повинуется без размышлений: опускается на другую сторону кровати, снимает обувь и прислоняется лопатками к изголовью, складывая руки на груди. Он не намерен спать и не способен выдавить из себя ни слова: ком в горле мешает говорить. Благо, Эрвин этого не просит. Тишина давит на уши; в темноте угадываются очертания его тела, лежащего без движения.  — Эрвин? — Леви отчего-то переходит на шепот и не слышит ответа. Эрвин спит. Тихо, не шевелясь — только грудная клетка поднимается от дыхания. Леви, подражая ему, прикрывает глаза, погружается в тягучую дремоту. Ему ничего не снится, но сквозь дрему кажется, что он чувствует рядом чужое тепло. Он просыпается на рассвете и обнаруживает себя обнимающим Эрвина, прильнувшего щекой к его груди, за плечи. Тот тихо глубоко дышит и в таком положении кажется совсем беззащитным. Рубашка Леви под его лицом теплая и влажная. От слез? Леви не смеет разжать объятий, упиваясь этой нежданной близостью. Большой палец медленно, словно боясь нарушить покой Эрвина, потирает его плечо, ладонь скользит выше, касается оголенной шеи сзади, осторожно зарывается в светлые волосы на затылке, запах которых Леви судорожно втягивает одним вороватым движением. Что он делает? Жест утешения, не более. Однако внутри разгораются тысячи эмоций: и осторожная нежность, и тоска, и желание защитить, согреть, и слепое наслаждение — удовлетворение каждым жестом, и, наконец, ощущение единства действий и мыслей. Сейчас все так просто, как не может быть под взглядом внимательных синих глаз, когда в воздухе витает напряжение, а неподконтрольное разуму сердце рвется из груди. Пальцы медленно перебирают пшеничные волосы, Леви не спускает глаз с умиротворенного лица — любуется, наслаждается этими недозволенными жестами, которые навсегда останутся для Эрвина незамеченными. Серое утро принимает Леви в свои неласковые объятья, на улице зябко, дома утопают в лиловой дымке, вокруг разливается всепоглощающая тишина, но ему хочется кричать, разрушить этот покой, рассказать всем о том, что плещется внутри после этой ночи, сосредоточенной в одном человеке. Он стоит у качелей и остервенело курит, кажется, третью, а на кончиках замерзших пальцев все еще ощущается покалывание от тепла чужого тела. Он убеждает себя, что так может быть всегда: и спокойствие вместо этого урагана, и принятие в совокупности с ощущением взаимности. Стоит только открыть рот и сказать об этом, и Эрвин, возможно, выслушает его и не пошлет к черту. Леви обещает себе дойти до конца в этот раз. Быть рядом и помочь Эрвину пережить утрату и лишь потом обречь на правду, чтобы с его стороны это было здравым решением, а не попыткой заглушить боль. С этой целью Леви живет следующие несколько месяцев. Боясь показаться навязчивым и неуместным, он осторожен в предложениях. Они видятся теперь реже, но все так же смотрят старые фильмы в подвале, поднимаются на заледеневшую крышу, гуляют к озеру в выходные, когда выпавший снег блестит на солнце и приятным скрипом звучит под подошвами. Леви просто может маскировать бушующее внутри кострище под заботу и неравнодушие. Он рядом и раз за разом подставляет свое плечо. Проходит время, прежде чем Эрвин снова начинает улыбаться. Поначалу он будто остывает к их встречам, когда они говорят обо всем либо сидят в тишине. Эрвин или предается мыслям и теряет нить повествования, или отвлекается на работу — это становится первой отговоркой, по которой в один из вечеров он не пускает Леви на порог. Он противится любым проявлениям сочувствия, отказывается от помощи в пользу затворничества и муторного переживания утраты, но в один день, когда слякотная весна дарит уставшим от непогоды людям обманчивое ощущение пробуждения природы, соглашается на авантюру — Леви зовет его в бар, и они заправляются алкоголем под завязку, возвращаются по спящему городу пешком, как в старые добрые. И тогда Леви кажется, что Эрвин уже пережил свое горе, что он открыт и свободен, может воспринимать не только работу и ежедневные дела, но и его общество, его чувства. По пути домой, когда широкий проспект сменяется тихим проулком, время вокруг них застывает. Не сговариваясь, они замедляют шаг, осматриваются по сторонам, будто идут тут в первый раз — лишь бы не смотреть друг на друга. И тогда Леви спотыкается и почти летит на вымощенную брусчаткой дорогу, но за локоть его хватает сильная рука, не дает упасть. Он выпрямляется и смотрит через плечо.  — Вернул должок? — Будем считать, что так, — Эрвин улыбается, делает шаг вперед. — Но я бы просил еще об одном одолжении. Взамен — что угодно.  — О каком? Эрвин оставляет вопрос без ответа. Его движения, плавные, гипнотические, вынуждают чувствовать подступающее к горлу волнение. Леви шумно выдыхает и недоумевающе смотрит прямо, когда встречает спиной стену, оказываясь пригвозжённым синим взглядом и опустившимися по обе стороны от его головы ладонями Эрвина к твердой кирпичной поверхности. Глаза его туманные, наверное, были такими же, когда он прошептал заветное «хочу тебя поцеловать» в таинственной и волнующей темноте подвала. Потому что голос тот же: низкий, с хрипотцой, глубокий, медленно ввинчивающийся внутрь черепной коробки.  — Леви, я схожу с ума… Впусти меня в свой мир. Леви делается дурно: голова идет кругом, в горле пересыхает, — все не так, как в прошлый раз. Это — немая просьба в каждом жесте, отчаянная, вымученная. Жажда, без утоления которой можно погибнуть. Эрвин придвигается так близко, наклоняется к лицу Леви и касается его лба своим. Нависает большой тучей над ним, заставляя его сжаться в комок натянутых нервов. Расстояние между их телами составляет какие-то жалкие пару сантиметров, и в холодной мартовской ночи Леви насквозь чувствует эту бушующую энергию Эрвина, проникающую внутрь. Кто первым подается навстречу — стирается из памяти мгновенно. Леви оказывается вжатым в стену до хруста в ребрах, с матом выдыхает в открытые губы напротив — Эрвин вбирает в себя эти слова жадно, хищно, как в последний раз. Они больно стукаются зубами и остервенело цепляются один за другого, их движения стихийны и резки, земля уходит из-под ног, оставляя опорой только руки друг друга. Все копящиеся это время выливается в дикий и необузданный поцелуй. Леви хватает Эрвина за плечи, тот шарит руками под его курткой, рыча, стискивая кожу до синяков и царапин. На губах — привкус крови, под ладонями — горячее, желанное тело — это срывает башню и вынуждает в буквальном смысле раздирать друг друга с присущей отдавшимся страсти яростью. Пальцы Эрвина скользят по спине ниже, ныряют под ремень, и Леви словно окатывает холодной водой. Он отстраняется, больно ударяясь затылком в стену, и толкает Эрвина в грудь.  — Нет.  — Нет?  — Нет, Эрвин, черт бы тебя побрал! Тот стоит истуканом и медленно приходит в себя, стирая тыльной стороной ладони кровь, сочащуюся из прокушенной губы. Затем спрашивает:  — Леви, что между нами происходит?  — Ты о чем? Вместо ответа Эрвин склоняется над его лицом, втягивает носом воздух, прикрывает глаза. Пальцы, вновь упирающиеся в стену, сжимаются в кулаки.  — Я знаю, чего хочу, Леви. И вижу тебя насквозь. Ты тоже этого хочешь.  — Чего, Эрвин? — Леви облизывает вмиг пересохшие губы и смотрит куда-то за плечо.  — Я хочу быть с тобой.  — Ты бредишь.  — Вот опять, — он выдыхает, не яростно: разочарованно, обреченно. Его глаза, большие и бездонные, как синие океаны, смотрят с отчаянием. — Ты раз за разом меня отталкиваешь. Что тебя смущает? То, что я мужчина, или то, что я твой друг?  — Ни то, ни другое.  — Я все могу понять, но прежде я думал, что тебе нужно время. Теперь я не знаю, что думать. Леви раздраженно, словно имеет дело с ребенком, выдыхает:  — Отпусти меня.  — Ох, Леви, я так хотел бы…  — Ты пьян.  — Это не отменяет моих слов. Ты врешь мне. И обманываешь себя. Я спрошу в последний раз. Мне оставить попытки тебя заинтересовать?  — Я не тот, кто тебе нужен, Эрвин.  — Может, дашь мне решить? Он прожигает лицо Леви своим бездонным, с ноткой безумия взглядом. Леви молчит.  — Какой же ты трус, — отчего-то с облегчением выдает Эрвин и тихо смеется в его губы, снова нависает над ним, рассчитывая сгладить ситуацию. Узкая, но крепкая ладонь хватает его за воротник пальто и с силой отталкивает.  — Зато ты смелый.  — О, я могу поделиться этой смелостью, хочешь? Такой напор начинает раздражать; Леви, словивший явное отрезвление, строит вокруг себя оборону, когда Эрвин, наоборот, распаляется все сильнее.  — В чем проблема? Тебе страшно? Это так на тебя непохоже — непревзойденный Леви Аккерман боится поцелуя. Боится сблизиться. Почему?  — Прекрати… — Леви почти шипит и никак не может усмирить неконтролируемую, стихийную злость. Эрвин не унимается.  — Нет, я должен знать, почему тебе неугоден. Леви иначе представлял себе этот разговор, столько раз прокручивая его в голове. Сейчас все происходит так, будто Эрвин идет в наступление, а ему обязательно нужно защищаться вместо того, чтобы принять поражение и поднять белый флаг.  — Не должен. Как и я не должен ничего тебе. Сложно, наверное, принять тот факт, что тебе не дуют в жопу, как это обычно бывает.  — Сложно признаться, что поддался искушению? Ты так целовал меня, будто в последний раз. Будто ждал этого долгие годы.  — Не хочу это выслушивать.  — Леви…  — Оставь свои разговоры томным барышням, — чеканит он. Эрвин вслед бросает в сердцах:  — Согласен, они будут посговорчивее.  — Вот и катись к ним. Взгляд, наполненный угрозой, блестит в темноте. Эрвин опускает плечи и глаза.  — Я тебя понял. Леви видит только поникшую широкую спину Смита, отдаляющуюся с каждым его шагом. Под последним, тускло горящим фонарем тот оборачивается через плечо и вскользь одаривает Леви прощальным взглядом, после чего ныряет в темноту. По пути домой, петляя кварталами, чтобы не наткнуться на Эрвина, Леви клянет себя — это становится уже привычным состоянием после каждой встречи, но сегодняшний вечер отличается от прочих, потому что по ощущениям — он последний. Эрвин оставит попытки, и всё пойдет своим чередом. Леви понимает болезненность пустоты по приходу домой, когда остается покурить у своего подъезда. Неужели они видятся в последний раз? Прерывать общение после этого идиотского разговора кажется несусветной глупостью. Или выходом? Окна Эрвина напротив темные, как сама ночь, и воспаленное сознание Леви сигнализирует о том, что и сам он перегорает. Они встречаются, когда на город запахом яблонь в цвету опускается май. Проходит почти год с тех пор, как они связывают узлом разорванную на годы дружбу. Лето сменяется осенью, зима — благоухающей весной, отрицание — злостью, торгом, депрессией, что в итоге приводит к долгожданному принятию, но это не этапы переживания горя, как заведено считать, а стадии осознания чувств Леви, которые он испытывает по отношению к Эрвину. Принятие болезненной привязанности, непогашенной страсти. Понятной ему одному, губительной, но нежной и хрупкой любви. Его защитный механизм, всегда работающий во благо в желании отгородиться от мира, теперь тянущий его в пучину непонимания, ломается и выплевывает Леви на свободу в тот момент, когда становится слишком поздно. Эрвин предпринимает последнюю попытку в загаженной подворотне, у кирпичной спины, которая неприятно впивается в спину — и эти его действия режут по живому, разрушают светлый образ окрепших и готовых проявиться чувств. Он больше не станет делать ничего, благоразумно отойдет в тень — Леви знает Эрвина и со скрипом принимает это решение, впадая в отчаяние за свою неспособность ответить в очередной раз. Считает это наказанием, наблюдая за окнами Эрвина, в которых он завтракает один, работает за компьютером или упражняется; за гостями у его ворот, где они обмениваются рукопожатиями с хозяином и идут в дом, потому что Леви нет в списке приглашенных. Избегает, когда видит его на улице или в магазине. И подавляет желание выйти на свет и все наконец рассказать, оправдаться: его гложет стыд и надежда, что скоро все подобно страшному сну забудется — для них обоих. И когда в город врывается весна, и Леви отпускает ощущение пережитого горя, Эрвин пишет ему и зовет пройтись. Леви проверяет сообщение не раз и приходит на разворотное кольцо трамваев задолго до назначенной встречи, издалека узнает высокую фигуру по походке: весь в белом, Эрвин идет уверенно, его широкие плечи расправлены, а отросшие выгоревшие волосы, отдающие золотом, развеваются на ветру. Они не виделись давно, и, как тогда, летом, когда встречались на этом самом месте, Леви ловит себя на мысли, как за эти месяцы меняется Эрвин.  — Привет, — слетает с его губ, в сочетании с легкой улыбкой это производит эффект разорвавшейся бомбы: его голос, взгляд, мимика, — все сигнализирует красным перед глазами Леви, и он отзывается, глухо и низко, изменяя своей привычке игнорировать приветствия, смотрит прямо, не зная, чего ждать.  — Привет.  — Прогуляемся?  — Давай, — Леви пожимает плечами и, храбрясь, бойко предлагает. — Возьмем пива?  — Ты — бери, я не хочу, — это становится первым звоночком — вечер пройдет в серьезных тонах. Эрвин, будто оправдываясь, бросает вслед. — Не хочу, чтобы разнесло — давно не пил.  — Ладно. И я не буду. Леви принимает это откровение и тон, с которым оно было произнесено, за отсылку к последней встрече. Не напейся Эрвин — не было бы этого дурацкого разговора и выяснения отношений. Не напейся он сам — смог бы ответить вразумительно. Совсем по-другому. Все было бы как прежде, пусть рано или поздно привело бы туда, где они были сейчас. Правда всегда была более жесткой и менее привлекательной, чем ложь, но на то она и была правдой — открывала истинный порядок вещей, даже если это было дико, неуместно, в конце концов, больно. Они идут к озеру, обмениваются по дороге новостями, неосознанно подстраиваясь под шаг друг друга, не замечают, как оказываются на той самой поляне, где летом, выпив пива, валялись на траве, курили одну на двоих и впервые словили неведомый импульс, который послужил толчком к переменам и повлек за собой последствия — необдуманные действия, слова и мысли.  — Хотел поговорить с тобой. Эта фраза всегда звучит угрожающе, и Леви в который раз за вечер вздрагивает.  — Что по-твоему мы делали до этого? Эрвин пропускает пальцы сквозь волосы и смотрит на водную гладь, его выражение лица не прочесть, а если и вышло бы, это бы испугало — Леви не хочет знать, что у него на уме.  — Я рад, что ты в порядке. Короткий взгляд на лицо Леви, необходимый Эрвину, чтобы удостовериться в своих словах, не остается незамеченным, но вместо того, чтобы ответить кивком и согласиться с этим, Леви, напряженный, просто смотрит прямо.  — В общем, хотел сказать лично, на случай, если будешь меня искать… Леви таки обращает к Эрвину испытывающий, выжидающий взгляд.  — Я думаю продать дом и вернуться в столицу, мне предложили хорошее место в компании. Леви молча тянется за сигаретами. Медленно подкуривает, и руки его мелко дрожат.  — Кто тебя ждет там? — звучит жалко и ревностно, и Леви тут же качает головой, отгоняя неприятное липкое чувство, крепко затягивается.  — Вопрос не в том, кто меня ждет там. А в том, что меня никто не ждет здесь. Дым на пробу оказывается горьким, из груди вырывается хриплый кашель. Леви не может выдавить ни слова, Эрвина же несет.  — Знаешь, мне так тяжело одному, — признается он, теребя травинку меж пальцев правой руки. — Я привык и справлялся сам, я ведь жил один долгое время, но теперь это сродни заключению. И этот дом — в нем каждая вещь напоминает о родителях. Он слишком большой для меня одного, и, что хуже всего, я больше не чувствую себя там как дома.  — Дом — это люди вокруг, — вдумчиво вторит ему Леви, осознавая не сразу, как больно могут уколоть эти слова.  — Люди… — протягивает Эрвин. — Ты один у меня остался. Я ни с кем не чувствую себя так, как с тобой.  — Поэтому хочешь сбежать.  — Я думаю, мне нужен сильный импульс. Хочется перемен. Но это не значит, что мы не будем видеться. По крайней мере, я бы точно этого хотел. «Что, если эти перемены рядом? Что, если…»  — Значит, все-таки уезжаешь.  — Да… — он выдыхает, складывает пальцы в замок — в этом Леви читает его неуверенность. Его терзают чувства, но в то же время он понимает, что не может что-либо противопоставить Эрвину. Желание забыться, отринуть все угасает быстро — в тот момент, когда он снова видит Смита, когда перед глазами проносится каждый контакт, каждый совместный вечер. С этим сложно проститься добровольно, и судьба представляет такую удобную возможность — пользуйся на здоровье. Он так много может рассказать, но ограничивается простым.  — Надеюсь, ты будешь счастлив, — Леви вкладывает в слова всю искренность, на которую способен, и все равно шаблонное пожелание звучит глухо, вымученно.  — Спасибо. Что он должен ему сказать? Как чувствовал в себе перемены после каждой их встречи во взрослой жизни. Как сжималось сердце, когда нашел его спящим на своей груди, когда вышел в сырое утро и готов был продать душу за то, чтобы вновь оказаться в постели рядом. Как подсел на антидепрессанты, когда случился тот разговор, в стремлении вычленить ту промашку из своего разума. Леви так боялся признаться себе, но, когда эта правда свалилась на него, он едва устоял на ногах и понял, что вытерпит все. Теперь была его очередь принимать какие-то шаги. Только казалось, что Эрвин этих шагов больше не хочет. Тлеющая сигарета разламывается у фильтра пополам, табак сыпется на джинсы, и Леви смахивает его одним механическим движением. Встает на ноги.  — Ты опять убегаешь.  — Нет.  — Посиди со мной, кто знает, когда увидимся в следующий раз. Леви заслоняет собой заходящее солнце, и, когда он оборачивается, Эрвин щурит глаза, пытается вглядеться в лицо друга — ему хочется видеть его выражение, но вместо этого он слышит надломленный голос.  — Эрвин. Взгляд, брошенный в ответ на оклик, задает немой вопрос, и Леви понимает — сейчас или никогда. Отсрочка ему не положена, это его последний шанс.  — Я бы не хотел слышать про какой-то следующий раз.  — Не понимаю.  — Я хочу быть рядом с тобой всегда, даже если мне придется променять наши голодные, но родные окраины на ебучий город-муравейник.  — Леви?  — Заткнись и выслушай меня. Я слишком долго молчал. Да, я чуть не обосрался от страха тогда и каждый раз, когда ты проявлял ко мне какое-то особое отношение. Теперь мне нечего терять. Ты уедешь — со мной или без. Решать тебе. И я точно не подохну, если твои сладкие признания после бара были пьяным бредом — и не такое переживали.  — Все так, как я сказал. Ничего не изменилось, — Эрвин шумно вбирает воздух ртом, его грудная клетка вздымается, пунцовые щеки то ли от заливающего их заката, то ли от естественной краски, прильнувшей к лицу, дрожат. Эрвин протягивает к нему руку.  — Что ты свои лапищи растопырил? Помолчи, прошу. Я не нуждаюсь в жалости. Что с твоим лицом? Дыши, Эрвин.  — Видел бы ты себя, — нервный смешок слетает с губ, и Смит все-таки тянет его за руку, обхватывает другой колени Леви, прижимается щекой к бедру. Тот застывает от такого жеста, сбито дышит и не знает, куда деть руки. Одна ладонь неуверенно ложится на голову Эрвина, Леви ошалело следит за своими же пальцами, перебирающими его волосы, и не может отойти от того, что сделал. Груз с плеч разливается по телу неведомым теплом, дерзость рассеивается, сменяясь неумелой, но долгожданной нежностью.  — Смотри не помри от счастья, — шепчет Леви, не прекращая движений пальцами. Эрвин отстраняется и смотрит снизу-вверх: его глаза светятся под лучами закатного солнца, и Леви запоминает этот блеск, этот охвативший естество трепет.  — После такого и помереть не жалко. Иди ко мне. И он идет. Оплетает руками широкие плечи неуверенно, с придыханием, как заходил Смит когда-то в темную холодную воду. Раскрытые объятья же горячи и ласковы. Леви падает за Эрвином, опустившимся на спину в своей белоснежной рубашке, и видит его лицо, впитывает в себя каждую черту, каждый красноречивый взгляд. Когда их губы соприкасаются вновь, в этот раз осторожно, медленно, они не спешат: растягивают поцелуй, углубляя его постепенно, распаляясь все сильнее с каждым новым движением. Эрвин шепчет, как в бреду, касаясь губами бледных щек, проводя ими по линии скул и шеи, вторит заветное «я останусь», перемежая его с хриплым, на выдохе — «Леви, Леви, Леви». Тот в ответ только сбито дышит, оглаживает большими пальцами выступающие ключицы, вжимается телом в Эрвина и не просит ничего взамен. Когда, обессиленные, они лежат на траве, их окутывает пронзительная атмосфера погрузившегося во тьму озера. Эрвин поглаживает спину Леви через футболку и размеренно дышит, Леви утыкается носом в его покрасневшую от поцелуев шею, опустошенный, безмерно счастливый, пусть и сдерживающий это внутри — новый человек. Он приподнимается на локтях, смотрит прямо в душу Эрвина через открытые синие глаза и с неподдельной серьезностью, мерным полушепотом обещает:  — Я сделаю все, чтобы ты об этом не пожалел.  — Я никогда об этом не пожалею. Путь назад занимает куда больше времени: они замедляют шаг, дышат полной грудью, вглядываются в звездное небо и лица друг друга. Все слова — сказаны, и приятное опустошение, разливающееся по телу, приносит умиротворение и покой. В свете луны дорога извивается впереди тонкой нитью, пустынная, зияющая в океане высокой травы длинным и чистым полотном. Она открыта взгляду, и когда они проходят половину бескрайнего поля, Леви замечает шуршание неподалеку и видит выпрыгнувших на дорогу на один только миг зайцев.  — Эрвин… — спешит поделиться своим открытием он.  — Я вижу. Они останавливаются, и Леви вспоминает, как в первый раз, когда они встретились после долгой разлуки, по возвращению домой на этом самом месте зайцы пересекли их путь. Эрвин, видимо, думает о том же и усмехается сам себе. Их взгляды следят за скрывающимися на границе леса животными, и тогда Эрвин заговаривает, тихо и вдумчиво, словно делясь с Леви настоящим откровением.  — Ты был такой дикий, и я боялся подступиться к тебе. Боялся, что не поймешь. Думал, что в попытке сохранить дружбу и рассказать о том, чего действительно хочу, в итоге не получу ничего. Только я всё равно тебя поймал. Глаза его гордо блестят. Но вместо того, чтобы ответить, Леви протягивает к нему руку и сплетает свои пальцы с пальцами Эрвина, поднимает глаза к его лицу, словно вчитываясь в эмоции, стараясь заглянуть внутрь.  — Я просто хотел быть пойманным, — тихо срывается с губ. Эрвин улыбается.