В погоне за зайцем

Тучи висят над городом слишком низко. Большие и пушистые, отливающие холодным фиолетовым, они готовы низвергнуть на землю очередную порцию осадков. Снова дождь. Снова эта давящая на плечи безысходность и тоска, от которой не спрятаться под одеялом. Леви стоит на балконе, высунувшись из окна наполовину — Кенни не терпит запаха его сигарет. Ворчит: «Что за блядство, шкет? Снова бабские — может, ещё жопу побреешь?» Спускаться на улицу не хочется от слова совсем. Он и так замерзает, поджимает пальцы на ногах и кутается во фланелевую рубашку с отметиной от окурка на манжете. Тихо накрапывает. Капли становятся больше, касаются бритого затылка. Сигарета медленно тлеет. Леви затягивается глубоко и выдыхает. Бороздит взглядом широкие просторы, открывающиеся с высоты второго этажа, когда ворота в доме напротив распахиваются — Эрвин выходит на дорогу и накидывает на голову капюшон. Резким движением Леви стряхивает пепел себе в рукав, чертыхается, но не отпускает глазами большую фигуру, широким шагом устремляющуюся в сторону магазина. Они молчат друг на друга неделю, а зонт Смита так и остается лежать в аккермановской прихожей. Или в одном месте играет детство с этими прятками и недосказанностью, или тревожащее их обоих настолько противоестественно, грязно и преступно, что даже страшно об этом заговорить. Да и не знает он, каково это — говорить об отношениях. Не знает, как теперь себя вести. Тем не менее в тот же вечер, проследив за тем, как Эрвин под проливным дождем возвращается домой без зонта, Леви решается на активные действия. Продолжая мерзнуть на балконе, он берет занемевшими пальцами телефон и отправляет Эрвину песню. Тот реагирует не сразу — наверное, слушает. «Хорошая. Выпьем на крыше сегодня?» — печатает в ответ. «Я с тобой пить не буду», — отчего-то зло выдает Леви. И спешно добавляет: «Только если чай». Ступенька за ступенькой, полный решимости, он поднимается наверх. Раз пролет. Два пролет. В подъезде зябко, на улице — ещё хуже, но дождь аккурат к назначенному времени заканчивается, на небе разводами рисуются кучерявые облака, за которыми к горизонту заходит негреющее солнце. Леви несёт в одной руке чашку чая, держа ее за ободок, в другой — старый шерстяной плед, пропахший табаком. На третьем пролете он замечает, что вышел в тапочках, но решает не возвращаться. Эрвин уже ждет его на месте: за открытой дверью, ведущей на крышу, Леви видит его широкую спину. В лицо ударяет порыв холодного воздуха; красный закат слепит глаза. Их крыша представляет из себя небольшой квадратный пятачок под чистым небом, опоясанный бетонным ограждением, на котором можно сидеть, свесив ноги вниз. Отсюда открывается вид на городские окраины с одной стороны, с другой — на петляющую в чистом поле дорогу, проходящую сквозь лес к безжизненному серому в это время года озеру. Туда и обращен взгляд Эрвина: он смотрит вдаль, плечи его опущены, руки — в карманах. Волосы ещё мокрые то ли после душа, то ли от прошедшего недавно дождя, запах которого заполняет все пространство вокруг. Леви изящно закрывает дверь бедром и проходит вглубь. На звук Эрвин вздрагивает, поднимает голову и медленно оборачивается.  — Здравствуй, — пронизанные глубокой печалью глаза с залегшими под ними тенями на миг меняют свое выражение, теплеют, когда касаются взглядом заостренного лица Леви.  — Выглядишь неважно, — замечает тот вместо приветствия, осматривает друга по касательной; едва различимо, настороженно выдыхает. Он предполагал, что их разговор может быть тяжелым, но не рассчитывал застать Эрвина настолько потерянным. Это выбивает из колеи. Леви останавливается на расстоянии вытянутой руки, ставит чашку на поверхность перед собой, бросает плед на костлявые плечи. Тапки промокают при первом же шаге, когда он ступает в лужу на неровной крыше — неприятно, но терпимо. Эрвин смотрит в пол, его безжизненные небритые щеки розовеют.  — Что с твоей обувью? — игнорирует предыдущую фразу он.  — Крысы сожрали, — безразлично бросает Леви и запахивает плед на груди. — Что с твоим лицом? Смит выдыхает и проводит пальцами по лбу, на мгновение прикрывает глаза — жест усталости.  — Плохо сплю в последнее время. «Так тебе и надо!» — клокочет внутри. Леви кусает губы и тут же клянет себя за такую мысль: перед глазами проносятся собственные бессонные ночи в наблюдении за окнами напротив и терзании себя самыми бестолковыми вопросами. Что в действительности может значить тот вечер в подвале? Что не так с Эрвином? С ним самим? Как не допустить ошибку, которая может стоить всего? Однако вместо тысячи слов с губ срывается простое:  — Почему? Смит не спешит отвечать, опирается ладонями об ограждение, раскачивается, смотрит вниз, где машины кажутся игрушечными, а люди — маленькими муравьями перед могущественными звездами. Леви потрясает осознание, что сейчас Эрвин скажет что-то такое, после чего время уже невозможно будет отмотать назад — он задерживает дыхание, хочет невозмутимо потянуться к своей чашке, но пальцы будто немеют. Сейчас. Эрвин тяжело выдыхает, поднимает глаза. Он стоит в профиль к Леви, и тот видит, как двигается его челюсть, каким ясным становится в одно мгновение взгляд. Чувство извращенной жажды сорвать эти слова с губ Эрвина плещется за грудиной. Сейчас или никогда. Леви так не сможет, но примет услышанное, пусть Эрвин только скажет всё сам — это же так просто для него.  — Отец в больнице. Тишина.  — Что? Эрвин поворачивается к нему лицом, оставляя одну руку безвольно лежащей на ограждении, смотрит куда-то мимо.  — Кровоизлияние в мозг. Он в коме.  — Но… — Леви прочищает горло, кровь отливает от лица, делая его по-настоящему белым. В ушах звенит, но он старается казаться собранным. — Какие прогнозы? Я могу поговорить с врачами в клинике, они профессионалы, скажут, как действовать дальше, к кому обратиться… Эрвин устало качает головой.  — Большой очаг поражения. Прогнозы неблагоприятные, Леви.  — Мне жаль, — скупо выдает тот в ответ и наконец тянется к своей чашке. Жидкость расплескивается на поверхность, рука дрожит. Земля сейчас при взгляде свысока выглядит заманчиво — прыгнуть вниз, избегая этого всепоглощающего стыда и беспомощности, кажется не такой уж и плохой идеей.  — Почему не позвонил сразу? Слова приходится выдавливать — так сложно ему сейчас вести беседу. Горло дерёт подкатывающая от груди тоска, горячий чай ошпаривает язык и не помогает сглотнуть образовавшийся внутри ком. Леви достает из кармана сигареты, осторожно смотрит на Эрвина. Тот не глядя берет из пачки одну, вкладывает ее в губы, Леви механически щелкает зажигалкой у его лица, подкуривает сам. Порыв сильного ветра ударяет по щекам, дым и пепел летят обратно. Леви морщится. Внутри скребут когтями, а он просто безвольная, бесполезная кукла — ни сочувствия, ни поддержки. Эрвин заговаривает сам.  — Думал, справлюсь, — он прочищает горло и затягивается вновь. Дым клубится у его лица, пряча усталость в чертах, скрывая суть. — Хорошо, что ты написал сегодня. Как чувствовал. Проклятье!  — Не мерзнешь? — Леви хочет перебить тему и кивает на свой плед. Эрвин пристально вглядывается в его лицо, глубоко затягивается, мимолетно дергая уголком рта. Качает головой и выдыхает дымом.  — Порядок. Они докуривают, думают — каждый о своём. Потом устраиваются на влажных после дождя деревянных настилах, заботливо оставленных кем-то. Леви бросает на них плед так, чтобы в него можно было укутаться. Эрвин садится рядом, неуклюже заворачивается со своей стороны, прикрывая только правую руку, и бедро его прилегает к бедру Леви, плечо — к его плечу. Говорят, в основном, о всякой ерунде, но ничто не может облегчить эту тяжесть, свалившуюся на плечи после паршивых новостей. Солнце заходит за горизонт, и теперь им остается только следить за огнями засыпающего города. Холодает. На дворе не месяц май, осень осознанно вступает в свои права, а выгуливать домашние тапочки в ноябре кажется теперь совсем дурной затеей.  — Идём? — спрашивает Эрвин.  — Нет, — Леви понимает, что в термосе Смита не чай, ещё до того, как тот успевает его опустошить. — Нет, если дома ты продолжишь заливать своё горе в одиночестве. Рано скорбеть, Эрвин.  — Не одобряешь? — Леви чувствует запах алкоголя совсем рядом.  — Сейчас ты должен быть сильным.  — Откуда мне взять эту силу? — взгляд Эрвина требовательный, испытующий и немного туманный. Леви ведет плечами, будто не понимает, о чем речь.  — Ты ведь умный, придумай что-нибудь. Играет дурака, парализованный страхом. Эрвин чувствует это и шумно выдыхает над его ухом. Когда пауза затягивается, Леви прикрывает глаза, устало, почти шепотом спрашивает.  — Что я могу для тебя сделать? Чувствует дыхание на своих волосах. Мимолетное касание. Губ?  — Ничего, Леви. Спасибо. Они спускаются по лестнице. Звенящую тишину нарушают только шаркающие шаги — подъезд отражает их гулким эхом. Леви останавливается у своей двери. Здесь холодно, а ноги, кажется, и вовсе заледенели. Дрожь проходит по спине: в полумраке подъезда глаза Эрвина темнее ночи. Тот стоит напротив, кивает, выжидает одно мгновение и разворачивается, чтобы уйти. Щекочущее чувство по коже вырывается на свободу, требует что-то сделать, что-то сказать. Пальцы Леви инстинктивно и неосознанно, почти невесомо касаются эрвинова запястья.  — Стой. Вопросительный взгляд переходит на бледное лицо напротив. В глазах Эрвина плещется беспробудная усталость, но Леви кажется, что за ней он видит в них что-то ещё — едва уловимую просьбу с привкусом надежды. Леви сглатывает. Быстро выдыхает, вздергивает подбородок.  — Забыл отдать тебе зонт. Подожди минуту. Он скрывается в квартире, на мгновение прислоняясь спиной к закрытой двери. Эмоциональные качели, на которые Леви сел с возвращением в его жизнь Эрвина, раскачиваются всё сильнее — с них не спрыгнуть, их не остановить. Не сейчас. Совсем не время. Кажется, скоро силы оставят его, и он сам упадет вниз, разбиваясь насмерть. Время упущено. Леви возвращается с зонтом. Их пальцы в момент передачи соприкасаются. Смит перехватывает деревянную ручку и медленно спускается вниз.  — Эрвин, — тихо-вымученно бросает Леви ему в спину. Тот только поворачивает голову.  — Звони, если я буду нужен.  — Спасибо. Леви стоит на балконе, прислонившись горячим лбом к стеклу, изукрашенному маленькими каплями дождя. В темноте различает силуэт Эрвина, который пересекает детскую площадку под окнами, огибает полукругом качели, подходит к своему дому. Бурлящая злость внутри, и горечь, и разочарование заставляют Леви стиснуть руки в кулаки. В сердцах он ударяет правым в стену и, обхватывая голову руками, оседает на пол. Опустошенный, разбитый, запутавшийся. Кенни беззвучно замирает в дверном проеме, наблюдая эту картину. Ничего не говорит, только качает головой и тихо возвращается в свою комнату.