Серебряный ошейник

Звонкий стук шагов громко отскакивал от стен, отражаясь о поверхности эхом. Откуда-то раздавался чей-то громкий на грани истерики смех, а ещё дальше — песнопения банши, которая решила посоревноваться с сиренами за право называться лучшей певуньей (иначе, увы, не назовешь). Старший следователь давненько не был в этом месте, да и, честно, не был бы ещё столько же. Не потому что удручает — энергетики слишком много. И иногда такая сборная солянка может порядком выводить из себя. Чёрт же дёрнул его потащиться на другой конец города на пути своего любопытства и спора, что «его такое точно удивит». А какое «такое», понятно, не рассказывалось, так что пришлось ехать самому — почти на край их «зоны», в особо охраняемый тюремный комплекс «Роза» (да, название сильно не ахти, но что поделать), где на входе стояли с десяток вышибал секьюрити-мэны и осматривали так, будто он преступник. Даже мурашками дёрнуло — не позавидуешь. Однако и у хренового начала случается приятное продолжение. И в этом конкретном случае у «продолжения» форма по фигуре, взгляд лисий и такая холодность во взгляде, что глаза сами опускаются ниже — лишь бы не заледенеть. Хотя что-то подсказывает, с «подогревом» он переборщил — смотрит явно не туда и думает не о том. Приходится прочистить горло, когда коридоры перестают сменять друг друга и они останавливаются у самой отдалённой камеры. Надзиратель тут же встаёт по струнке, и это порядком выбивает из колеи — ну прямо армейская выправка! Не хватает только стука кулаком о грудь и громкого клича о намерении уничтожить всех титанов. Да, кажется, кому-то пора заканчивать ночами залипать на Эрена… — Что у нас здесь? — Старший следователь встряхивает головой, отгоняя лишние мысли, и подходит к камере, заглядывая в окошко на двери. На койке лежит ногами к потолку и макушкой в дырку в матрасе молодой парень лет двадцати на вид (весьма привлекательный даже в условиях достаточной антисанитарии тюремного комплекса). — Чон Чонгук. Сорок три года от перерождения, пойман за непотребствами, — отчеканивает надзиратель с настолько бледной кожей, что даже в обществе одних Белоснежек он выделяется примерно как чёрный лебедь (с комплиментом ему, ведь товарищ-надзиратель выглядит весьма неплохо — с подтянутой фигурой и длинными, завязанными в низкий хвост, белыми волосами, — и это смущает, ведь на несколько квадратных метров такое сосредоточение привлекательных людей должно караться законом). Обычно один только старший следователь мог являться оружием массового поражения по своей самооценённой внешности, так что присутствие других, способных потеснить его звание «самого», несколько смущает. Зря он всё-таки решил оглядеть его с ног до головы, ох, зря. Следователь хихикает и постукивает пальцем по окошку, привлекая внимание поднявшийся средний палец молодого, стоящего на голове через матрас, парня. — Ребёнок семидесятых, что ты хочешь, — трагично вздыхает он, отстраняясь от окна и лицезрения столь любопытной «молодой крови», и цокает, доставая из выемки справа от двери папку с личным делом. Он пробегается глазами и присвистывает, дочитывая за несколько секунд. Десятилетия практики скорочтения не проходят даром. — Он надел все серебряные украшения в ювелирном магазине? Разом, что ли? Нафига? — переводит он взгляд на надзирателя, приподнимая брови. Лицо того выражает ровным счетом ничего, но губы шевелятся, а это значит, что следователю стоит включить уши, а не глаза, что уставляются словно в гипнозе на пухлые шевелящиеся губы напротив. Следователь сглатывает. Лучше бы вместо скорочтения изучал медитацию и контроль эмоций, а то симсов он этому в свободное от работы время учит, а себя так и не научил. — ...вот, — заканчивает надзиратель с неизменно бесстрастным выражением лица и коротко моргает, уставляясь куда-то в стену за спиной следователя. — Что «вот»? — переспрашивает он, щипая себя за локоть, запоздало понимая, что на нём кожа слишком толстая. Чем не повод словить комплекс? Следователь куксится и дует губы, решая впасть в кратковременную депрессию. — Я всё. — Эмоциональная пустота несколько трескается, пропуская удивление, смешанное с раздражением, но тут же возвращается в первоначальный вид. — Вы в порядке? Следователь неловко хихикает и мысленно отмечает, что стоит сесть на диету для локтей. А если такой нет, то придумать и запатентовать, потому что деньги лишними что? Верно, не будут!.. — Старший следователь? — Перед его глазами щёлкают два пальца, привлекая внимание, и следователь снова неловко хихикает, чересчур резко надевая на себя маску «мне пох», которую он присмотрел у Тайры Бэнкс в яркие нулевые двадцать первого. Чуть надутые губы были лишними? А улыбка глазами? Надзиратель дергается как от удара и кривит губы, словно на его глазах поцеловали таракана. Видимо, всё же перестарался. — Повторите, пожалуйста, товарищ Надзиратель, — мычит через зажатые в утином виде губы следователь и старательно дышит носом. Мёртвый, но спасибо, что живой. — Г-говорю, — хрипит тот через перекошенный оскал и прочищает горло, дёргая уголками губ в попытке вернуть им нейтральное положение. — Чон Чонгук задерживался ранее примерно пять раз за последний месяц. По нашим данным, это потому, что до марта этого года он проживал на территории США, где подобное ему поведение не считается... — Надзиратель снова прочищает горло и продолжает уже увереннее: — Где подобное ему поведение не считается ненормальным, — отмечает он, а следователь едва сдерживается от смешка. — По причине его недавней иммиграции и возможного незнания наших законов мы на первые разы выписывали ему только предупреждение, но на шестой, — в его голосе проскальзывает сталь, а у следователя едва слюна из носа не брызжет от этого тона, — он перешёл все границы. — Тем, что нацепил на себя примерно весь отдел серебра? — разлепляя губы, уточняет он просто для того, чтобы надзиратель продолжил говорить чуточку дольше. — Он стонал, сэр, — пытается достучаться до него тот, но у следователя уже ролик за шарик, а ещё слюнка попала на левый клык и десну над ним. — От боли? Надзиратель фыркает, теряя маску безразличия. — Если бы. От удовольствия. Следователь замирает с языком на клыке, которым от пытался как можно незаметнее протереть скользкую поверхность, и моргает несколько раз. — Он сьто? — переспрашивает, не переставая подмигивать глазами по очереди и прилипнув языком к высохшим дёснам. — Он стонал от удовольствия на весь магазин, нацепив на себя украшения со всего отдела из чистого серебра и пытаясь выскочить в них на улицу через окно в туалете, — рапортует надзиратель, чуть наклоняясь с широкими глазами, и касается одной рукой челюсти следователя, опуская её вниз, а другой рукой залезая прямо ему в рот, отклеивая, господи, прости, язык следователя от его клыка. Если это не эротическая фантазия, то у него, кажется, намечаются проблемы. — Вот это парень, — восхищенно выдыхает и смотрит прямо в глаза, чуть возвышаясь над надзирателем с розовыми глазами. Душа в глазах, глаза в душах. Мягкий нрав. Следователь хихикает, обхватывая палец надзирателя губами и смотрит глазами эмоджи из аниме по типу Сейлор Мун. Надзиратель замирает в откровенном ступоре, а его глаза расширяются до пятисот вон, будто сейчас вывалятся из глазниц. Не сказать, что с их природой это такая редкость из-за притупленных сенсоров, но старший следователь бы посмеялся. — Как насчёт ужина? — предлагает он, выпуская пальцы надзирателя, и призывно облизывает свои губы. — Как насчёт перестать лобызаться прямо у меня под дверью?! — раздаётся сбоку возглас, привлекая внимание. В окно выглядывает очень недовольный брюнет с крупными глазами и раздутыми в раздражении ноздрями; его губы сжаты в тонкую полосу, проявляя галочку под носом сильнее, а челюсть напряжена едва не до скрипа зубов. Какой милашка. — Я не милашка, — зло пыхтит он, напоминая сурового бельчонка. — Я сказал это вслух? — не особо удивлённо спрашивает следователь, переглядываясь от надзирателя к заключённому и обратно, останавливаясь взглядом на чужих пушистых ресницах. — Ох, христосе, упаси меня от этого, — Чонгук взывает, поднимая глаза к потолку, но на момент осекается, подбирая слова, — следователя. — Ты чт... — Он телепат, — объясняет надзиратель, делая шаг назад, и взволнованно прочищает горло. Его глаза краснеют, а следователь едва не пищит от восхищения. Но он мысленно приказывает себе не думать о том, какой этот парень милашка. — Ты уже определись: я милашка, или этот, — цокает парень из камеры и, судя по звуку (следователь смотрит на надзирателя, потупившего смущённо взгляд), бьётся об окошко лбом со всего разлёта. — Кстати, сэр надзиратель, — обращается он, и только сейчас в его голосе прослеживается лёгкий акцент; они вдвоём поворачивают голову к парню за дверью, — с какого хрена меня надзираете всё время один Вы? Я что-то Вам сделал, что ли? Гнома садового пнул? Распылил кошачью мяту под окнами, что все Ваши котики сбежали? А, Юнги-хён? Или это ещё по злой памяти за украденную печеньку из холодильника? Почему, — он ударяется головой о дверь, — вечно, — удар, — Вы?! — Его глаза синеют, когда он смотрит на них поочерёдно со сведёнными к переносице бровями. — Сколько ему, говорите? Сорок с чем-то? — недоверчиво переспрашивает следователь, не отводя взгляда от притягивающего его волю гипноза настоящего молодняка, способного привязать к себе двухсотлетнего. — Не слабый парень, да? — как-то даже гордо хмыкает надзиратель, сразу же привлекая всё внимание. Он озадаченно хлопает ресницами и словно сам не верит, что сказал это. — Чем он занимался в США? — обращается к надзирателю, вспоминая по крупицам первоначальную причину его визита в тюрьму особого назначения за «любопытным экземпляром». — Я сам могу ответить вообще-то, — недовольно бухтит парень за стеклом, получая в ответ двойное: — Тихо. Чонгук на это обиженно фыркает и громко топает, отходя к своей койке, чтобы снова залезть головой в матрас и поднять ноги к потолку. Следователь не уверен, но кажется, тот подошвами что-то рисует. — Он был под надзором Калифорнийского подразделения SVH в качестве консультанта. В его личном деле написано только то, что он работал охранником в галерее, но я, — гордо отмечает надзиратель, — узнал по своим связям. — Я сам Вам рассказал, сэр надзиратель, придурок-сэр, — глухо отзывается Чонгук из матраса и снова показывает его фирменные средние едва не в кресте. — Ты тоже моя связь, — оправдывается тот суровым голосом, от которого его губы надуваются, равно сердцу следователя. Чонгук тут же вылезает из кровати и подлетает к двери, недовольно пыхтя. — Не было и не будет у нас никаких связей, сэр надзиратель извращенский придурок сэр! Их готовую начаться перепалку двух надутых ёжиков прерывает короткое покашливание из-за спины, заставившее всех обернуться, — даже Чонгука, — но опомнившись, он докрутился на триста шестьдесят. — Добрый вечер, господа! Как вам погодка? — задорно спрашивает генсекретарь, который является — не прямым, конечно, — начальством следователю, но улыбающейся его подружкой, что делает его тем же, что и босс для босса. Все как по команде поднимают глаза к потолку. Чонгук с грохотом заваливается на спину. — Этот придурок в курсе, что мы под землей? — растягивая звуки, спрашивает он, словно у самого себя. — Ты других оскорблений, что ли, не знаешь? — цокает надзиратель, ударяя кулаком по двери из пуленепробиваемого стекла (матового, с одним лишь прозрачным окном в центре). — Да вы других не заслуживаете, — нисколько не смущаясь, зеркалит его тон Чонгук откуда-то снизу. — Да я не обижаюсь! — секретарь хихикает, прикладывая ко рту ладонь, а парень из камеры громко завывает выпущенное «Бля-я-я-ять, убейте меня». Следователь несколько восхищается уже этим парнем. Особенно тем, как быстро его глаза приняли практически человеческий чёрный цвет. Хороша выдержка для молодняка. — Вы по какому-то поводу или погоду обсудить? — спрашивает надзиратель, постукивая пальцем по двери равный бой. «Не морзянка, а жаль», — думает следователь. — Я с приказом начальства сопроводить господина Чон Чонгука на место его дальнейшей службы, — чеканит секретарь и тут же разводит губы в чеширской улыбке. — И пригласить всех на пирожные с клубникой! Чонгук подрывается на ноги и припечатывается носом в стекло, поднимая ноздри, как у поросёнка. Его глаза сияют даже сильнее, чем у Мэйбл при обсуждении единорогов. — Пирожные с клубникой? — едва не попискивает он и водит длинными клыками по стеклу, царапая его. Пуленепробиваемое стекло царапая клыками. Старший следователь в шоке открывает рот и тут же захлопывает его, завидев в чужом языке двойной пирсинг. Небось, серебро. Он поспешно отводит взгляд, мысленно перекрещиваясь. — Никаких пирожных. — Надзиратель серьёзно смотрит в глаза Чонгука, игнорируя чужое пыхтение, и поворачивается обратно к секретарю. — И никаких работ, он задержан. — За излишнее проявление своего необычного фетиша, да что вы начинаете-то? — Тот отмахивается, снова улыбаясь, и перекатывается с пятки на носок. — У самого-то скелетов в шкафу побольше будет. — Ну так они в шкафу, а не!.. — Сэр-не придурок-надзиратель-сэр, я больше не буду! — скулит из-за двери Чонгук, потираясь о стекло носом. — Хочешь на работу? — Надзиратель вскидывает одну бровь и смотрит со всем возможным их виду скептицизмом. — Хочу пирожные с клубникой! — Чонгук едва не прыгает, улыбаясь во все тридцать два и пачкая стёкла пыльными ладонями. — За одно дело — одно пирожное. Даёшь слово и согласие? — ставит условие секретарь с обязательной клятвой, и Чонгук, совершенно не думая, часто кивает. — Выпускайте его. — Приказ начальства? — напоминает следователь, теснясь к надзирателю, сжавшемуся в углу не то от волнения, не то от неловкости, не то от того, что следователь плечами прижал его невысокую фигуру к стене. Секретарь ойкает и вытаскивает помятый, как после замены туалетной бумаги, приказ и гордо протягивает его. Следователь неловко хихикает, но брать не решается, вглядываясь с прищуром. В частности он ищет тот самый мелкий почерк с примечанием внизу. — А что за подразделение? — подаёт голос Чонгук, скребясь ногтями. — Чья команда? Следователь пробегается глазами по документу, выискивая нужный пункт, как слышит тихий и недобрый смех своего (ох, нет, пока не своего) надзирателя. — Ты будешь восхищён, Чонгук, — злорадно хихикает он, поглядывая на парня через стекло. — Кто там?! Если Югём, то эта скотина мне задолжала пачку кранчи-читос и штуку баксов ещё с фото-дебюта Энди Уорхола! И ладно деньги, но читос! — Чонгук восклицает и обводит взбудораженным взглядом всех присутствующих. — Их же больше не выпускают! Следователь думает, что Чонгук слишком помешан на еде, на что тот орет «Эй! Еда — это жизнь!», вызывая только хихикания. — Не Югём, — продолжает злорадствовать надзиратель, посмеиваясь в кулак. Его глаза темнеют до малинового, и следователь готов упасть перед ним на колени и вымаливать себе хоть долю его внимания в будущем. — Тогда сработаемся, — просто отвечает Чонгук и машет рукой, мол, да мне всё равно. — Ты уверен? — Совершенно. Надзиратель снова хихикает и смотрит на Чонгука с выражением, пугающим и заставляющим стереть с лица улыбку даже секретаря. — Даже с Ким Тэхёном? Тишина, образовавшаяся после этих слов скрашивается лишь злорадной ухмылкой надзирателя Мина и его безмолвными пожеланиями удачи, на которые Чонгук с непроницаемо шокированным видом реагирует неожиданней всего — бьёт по стеклу с такой силой, что то идёт паутиной и едва не рассыпается. Его глаза светлеют, практически сливаясь с белками, что показывает всю его степень негодования. Он прижимается лбом к стеклу и шепчет так громко, что в коридорах всё стихает: — Он что, жив? — едва не рычит Чонгук и обводит каждого взглядом, останавливаясь на самом улыбчивом, сейчас испуганно дергающим себя за полы красного пиджака, секретаре. Тот неловко кивает, вызывая у Чонгука новый приступ ярости и окончательное крушение пуленепробиваемого стекла со второго удара кулаком. Коридоры оглушаются хлопком, как от взрыва, и с верхних этажей к ним склоняются служащие других уровней, взволнованно одними глазами спрашивая, что происходит. Весь этаж погружается в пыльную дымку, заставляя всех в радиусе действия бури закашляться даже без явной необходимости в дыхании. По коже Чонгука идут следы от порезов, а на лице парня, несколькими минутами ранее прыгавшего по камере с криками восхищения клубничным пирожным, выражение не иначе, как дикое. Такое, словно он способен убить. — Работать с Ким Тэхёном я не буду, — чеканит он каждое слово низким голосом, и следователь искренне удивлён, что у парня с подобным ему высоким тембром может быть такой... баритон? Или это уже уровень баса? Он не силён в музыкальной теории. — Боюсь, это не обсуждается. Твой перевод к нему в отдел был определён ещё до твоего побега из Америки. А тут удачное стечение, — словно оправдываясь, сообщает секретарь, заламывая пальцы. — В противном случае, твой отказ будет расцениваться изменой сообществу и будет служить причиной объявления охоты на тебя. Чонгук сжимает челюсти и кулаки, видно, сражаясь со внутренним гневом. — Кого угодно, но не Ким Тэхёна, — корректирует он своё требование, но получает снова лишь качание головой. — Это приказ высшего руководства, мне жаль. Чонгук рычит и бьёт кулаком по стене, выбивая в ней дыру. Бетонная пыль оседает в воздухе, вызывая зуд, от которого Чонгук несдержанно чихает, и словно просыпается от какого-то наваждения. Он переводит осоловелый взгляд на свой изрезанный кулак, потом на стену, снова на кулак, на крошки некогда двери, начинает истошно орать, эхом отражаясь по всему корпусу, и падает на пол. Он хватается здоровой рукой за ушибленную ладонь и прижимает её к груди, раскачиваясь с хныканьем. — Чёртов Ким Тэхён, это всё из-за него, — скулит он и ноет в куче бетона и стекла. Остальные просто наблюдают за ним с непониманием совершенно ничего. Лишь то, что Тэхён — чёртов, а Чонгук очень не хочет с ним работать. — Н-да, весело вам придётся, — сочувственно тянет секретарь, отряхиваясь от бетонной крошки. Две пары глаз переводятся на него, пугая того не на шутку и вынуждая сделать шаг назад. — Упс. А я не сказал? — Что не сказал? — спрашивает надзиратель Мин, щуря глаза. — У меня есть ещё приказ: вам... — Он достаёт сопливчик и протягивает его надзирателю, — ...на работу в качестве старшего следователя вместе с Чонгуком под руководством Ким Тэхёна. Так сказать, восстановление. Больше никаких тюремных подвалов! А вам... сейчас намутим! — Второй сопливчик достаётся из заднего кармана брюк и после нескольких коротких штрихов ручкой протягивается следователю, который просто его роняет и с криком отскакивает к Чонгуку, едва не заваливаясь на него всем весом. — Будете рассказывать руководству об успехах команды! Можете считать это повышением! — Он радостно улыбается и хлопает в ладоши. Несколько печально, что его радость разделяют только он и его тараканы в голове. Не уточняется в каком таком месте повышением считается, что отныне у следователя будет под руководством не только его группа (между собой гордое братва), но и воришка-извращенец Чон Чонгук, но он не возражает. В его глазах сверкают хитринки от понимания, что теперь надзиратель Мин от него никуда не денется. — Команда? — неверяще фыркает меж тем тот и кривится, откидывая сопливчик к приказу следователя — прямо в груду стекла и бетона. — Ким Тэхён, — скулит Чонгук и падает лицом в свои колени с задушенным «За что?!». Вот и у следователя с надзирателем тот же вопрос. А ещё следователя интересует, что же такое произошло между Чон Чонгуком и Ким Тэхёном, раз тот настолько не желает с ним работать, что пробил непробиваемые стены в комнате, полной спец металла, должных глушить его силы, но... Чонгук слишком любопытный персонаж, чтобы не испытывать некое удовлетворение новостью, что их встреча окажется не последней. А ведь час назад парни из его участка всего лишь рассказали в перерыв про легендарного чокнутого новенького из ювелирки и уговорили съездить на разведку, чтобы позднее поделиться с ними впечатлениями. Кто бы мог подумать? И кто такой этот Ким Тэхён, что работу с ним можно считать за повышение?