aureum adolescentia

—что значит, ты не знаешь, где он?—минхо почти рычит в трубку, спешно надевая старое пальто и забывая про оставленную открытой дверь в дом, когда он практически выбегает из квартиры под сбивчивые извинения хенджина и тихое фырканье сынмина на фоне, которого ли, если честно, прямо сейчас готов придушить собственными руками за то, что тот практически не понимает сложившейся проблемной ситуации, виноватым в которой, между прочим, выступает сам ким, не считающий потерю чонина чем-то серьезным.—он сказал, что собирается ночевать у тебя. в чем проблема, сынмин? —может, в том, что ты слишком дотошный и не даешь ему и вздоха самостоятельно сделать?—водитель из резко затормозившей машины что-то громко кричит ему вслед, на что минхо лишь рассеянно улыбается, попутно извиняясь, и быстро спешит вдоль тротуара, на деле не совсем понимая, куда точно он стремительно пытается идти, потому что в вымышленных объяснениях чонин сладко спит в кровати сынмина после игрового марафона, а в реальности—он словно исчезнувший герой, которого ли никогда не найти, потому что ян еще с детства всегда обыгрывал его в раздражающие старшего прятки.—серьезно, минхо, я уверен, что он соврал тебе лишь потому, что, назвав чонин реальное место, куда ему нужно, ты бы запер его дома на тысячу замков, понимаешь? впервые за кажущиеся бесконечными двадцать два года минхо встречает какая-то слишком холодная зима, обжигающая морозным воздухом покрасневшие от бега щеки и зарывающаяся под одежду щиплющим кожу ветром. наспех надетое пальто почти болтается на нем, подставляя минусовой температуре разгоряченное волнением и спешкой тело, и ему стоило бы подумать о том, что, возможно, в каких-то тысячных долях сынмин прав, что еще не поздно вернуться домой, где в тишине и мирном треске старых пластинок он сможет провести сегодняшний вечер, не утруждая себя поддаваться тревоге, потому что чонину давно не десять, когда за ним глаз да глаз, но почему-то в груди все равно какое-то липкое чувство разрастается до слишком огромных масштабов, словно неясная назойливая мысль о том, что ли больше чем обязан найти младшего брата. —я просто переживаю о нем,—на том конце провода какой-то до ужаса измученный вздох сочетается с мягким голосом хенджина, который слегка расслабляет минхо, и он устало падает на припорошенную снегом скамейку, чувствуя, как ткань джинсов неприятно мокнет и прилипает к ногам. этот день, видимо, официально идёт по наклонной вниз, стремясь достигнуть самой низшей точки из всевозможных, чтобы ли окончательно успел почувствовать, насколько ничтожным кажется все, что он делает.—я знаю, что он давно не маленький мальчик. я просто не хочу, чтобы он попал во что-то плохое. —единственное плохое, в которое он может попасть, это родство с тобой, и какая жалость, он сделал это еще 19 лет назад,—возможно, он и сам понимает, что в каждом насмешливом слове сынмина есть что-то хотя бы самую каплю правдивое, но признавать простые вещи не хочется, потому что минхо боится думать о том, что каждое его действие может быть в тягость для младшего брата, о котором он старается заботится так, как никогда не заботились о самом ли, отнимая с детства ласку и внимание. все это казалось ему чем-то правильным: вся эта излишняя забота и дотошность, потому что не хотелось, чтобы чонин чувствовал то же, что когда-то испытывал и он; просто бессмысленные попытки сделать чужую жизнь лучше в итоге оказываются самыми провальными действиями из всех когда-то совершенных им.—слушай, я буквально на расстоянии чувствую, как ты отравляешь все вокруг своей депрессивной аурой, потому что хенджин не умеет держать язык за зубами и болтает обо всем тебе. —ты пытаешься сейчас оскорбить нас обоих?—мимо проносятся громко смеющиеся толпы, из речи которых минхо вырывает скомканные куски фраз о предстоящем выступлении местного бэнда в баре неподалеку, и почему-то перспектива выжечь все изнутри ядовитым алкоголем впервые кажется ему чересчур заманчивой, потому что стирать выедающее разочарование в самом себе собственными силами слишком сложно, а граничащая возможность завтрашним утром вспомнить ровным счетом ничего до тошноты перспективная. —я бы попытался, но, кажется, ваши жизни и без меня прекрасно справляются,—хенджин в телефоне слишком возмущенно дышит, и минхо уверен, что сынмин рядом закатывает глаза, но все равно нежно проходится ладонью по чужим спутанным волосам и зарывается пальцами меж прядей в успокаивающем жесте. в какие-то доли секунд он ощущает безмерное желание ощутить что-то похоже, почувствовать контрастное морозному воздуху тепло и мягкие руки на своих щеках, но все что у него есть—это распахнутое пальто в наступающий минус и горькое одиночество, залитое чужим сожалением.—просто иди домой, минхо, и хоть раз не строй из себя супер брата. отдохни, у тебя скоро концерт. и не звони нам ближайшие сто лет, надоедливый ужастик. минхо тихо смеется в ответ и обещает навестить их через пару недель после отчетного концерта, который повесили на его не слишком крепкие плечи, потому что за окном морозный декабрь лижет щеки холодом, а в свои двадцать два умение застегивать вещи до сих не было приобретено, о чем он не то что бы сильно жалеет, но иногда хронический кашель заставляет задуматься о том, что, возможно, какие-то приоритеты своей жизни стоит однажды пересмотреть. хенджин клятвенно обещает, что они обязательно придут его поддержать под возмущенные стоны кима, который эти флэшмобы для зануд терпеть не может, но все равно соглашается, потому что иначе никак, потому что никто кроме них в любое событие минхо не вписывается. все наваливается неожиданно слишком тяжелым грузом, и минхо буквально на издыхании чувствует, как его тянет на самое дно, откуда выплыть больше невозможно; остается лишь смиренно ощущать удушающую боль где-то в самых легких и не чувствовать горьких слез, потому что он тоже умеет плакать и чувствовать чересчур огромную тяжесть, которая тысячами тонн давит на его плечи, и он не может сдаться, не пронося ее все дальше вперед, потому что нет никого, кто смог бы разделить изнуряющую тяжеловесность. возможно, в какой-то доле процента и в самом далеком уголке подсознания он бессмысленно жалеет о собственной жизни и гордом одиночестве, спрятанном за масками собственной силы и уверенности, и совсем немного завидует всем этим счастливым парам, которые словно идеальное дополнение для другого; минхо же пустая половина без яркого сочетания с кем-то до невозможности нужным. —может, мне и правда стоит хотя бы раз расслабиться?—яркая вывеска старого бара режет глаза, словно из кинофильмов восьмидесятых; минхо бы даже засмеялся с комичности, но все, что он может сделать—это приоткрыть тяжеловесную дверь, выпуская наружу спертый запах сигарет и загубленного будущего, утопленного в стакане дешевого алкоголя, от котрого стоило бы держаться подальше, но ли почему-то кажется, что если прямо сейчас он окончательно не сломается, то больше не сможет ничего; просто все масштабы его жизни сузятся до крошечных размеров и взорвутся краткой вспышкой, что даже никто не заметит его исчезновения, потому что он слишком. просто слишком, и в этом его главная проблема, не позволяющая делать свободно полной грудью спасительные вдохи. только вот пальцы совсем не ощущают холод бокала с противным на вкус виски, потому что дорога до бара совсем не проложена, а испуганные глаза, впивающиеся в его собственное лицо,— единственное, что слишком сильно застревает в его голове. он правда пытается не злиться и считать до глупых десяти, лишь бы не чувствовать поднимающуюся внутри бурю из разочарования и толики злости, потому что минхо правда не понимает, в чем главная проблема всего, что с ним происходит, или может он сам и является этой самой проблемой, от которой все просто пытаются избавиться, не считая чем-то нужным, лишь дотошным балластом, тянущим на дно. и даже с расстояния нескольких метров видно, как чонин нервно сглатывает, пальцами впиваясь в синтезатор, и что-то шепчет парню покрупнее, который только кивает в ответ и толкает за сцену. разочаровывает. тесные коридоры кажутся слишком узкими, и он почти задыхается в их темноте, протягивая руки вперед и надеясь, что хотя бы однажды кто-то теплыми пальцами сожмет его собственные, провожая вперед и разрешая ему совсем немного побыть слабым, но впереди только звенящая пустота и приглушенные дверью голоса, среди которых минхо различает ломающийся от нервов чонинов, что вызывает только усмешку на искусанных в кровь губах, потому что младший, наверное, рисует перед другими кричащие чужой злостью картины, а ли просто устал. устал что-то делать или что-то странное чувствовать, будто все это совсем не его, будто он лишний во всем, что делает, но остановиться не может, потому что нажать на тормоз—значит, разбиться. —все в порядке? кажется, ты немного заблудился,—незнакомый голос приятно ласкает уши, и минхо думает о том, что он, наверное, слишком сладко звучит, вытягивая нараспев замысловатые куплеты старых песен, которые ли слышал по приходу сюда. и это кажется каким-то до ужаса глупым и банальным с этими спонтанными встречами, когда нуждаешься в ком-то слишком теплом рядом, но доверять не хочется, потому что все это лишь чересчур пустые домысли отравленного разума, ведь на краю пропасти хочется, чтобы кто-то держал за руку, возвращая баланс, но реальность—достаточно хитрый игрок, расставляющий страшные ловушки на каждом шагу его жизни, и ему наконец-то стоит перестать попадать в них бесконечную череду раз.—это гримерка для артистов, вывести тебя назад? чужие пальцы мягко касаются ладоней минхо, и он впервые чувствует странное тепло, разливающееся под кожей, и если бы он был бессмертным поэтом, то, наверняка, сравнил бы это с летним, жарким солнцем, лучами ласкающим все вокруг. незнакомец неуверенно наклоняется поближе, заглядывая в его лицо, и в удивлении распахивает глаза, немного сильнее сжимая руку вокруг запястья старшего. —ты выглядишь знакомо,—блондин кусает губы, пытаясь вспомнить мелькающее перед глазами лицо, но лишь разочарованно стонет, потому что это кажется бесполезным, и он, наверное, вряд ли где-то встречал таких невозможно красивых парней, которые обычно не ходят по загубленным барам и не встречаются с глупыми мальчишками в рванных джинсах и растянутых майках.—что ты здесь делаешь? —чонин, ян чонин,—твердо выдыхает, кутаясь в старое пальто и ощущая, как липкий холод ползет по телу, и почти падает в самую пропасть, когда сталкивается взглядом со светлыми океанами, в которых идти ко дну слишком опасно, потому что оттуда никто не спасет. незнакомец лишь дергает плечом, поправляя лямку съехавшей майки, и кивает вперед, мол, иди: совсем рядом то, что, возможно, разрушит тебя окончательно, и ты не заметишь, как сотрешь всю свою истинность, скрываясь за тысячами масок, сменяющимися каждый день. —а, так это ты его брат? нашел-таки,—блондин натянуто улыбается, пряча ладони в карманы джинс, и слегка задевает его плечом, продвигаясь вперед и оборачиваясь на него лишь у самой двери, чтобы бросить какой-то неразличимый взгляд, в котором минхо путается, как в чертовой паутине, и понимает, что больше назад он никогда не вернется, потому что ловушки расставлены, и ему удалось попасть в самую последнюю и, возможно, самую худшую.—много же тебе понадобилось времени. хотя мы надеялись, что ты никогда не найдешь нас. минхо думает, что лучше чужие надежды оказались реальностью и он никогда бы не оказался на пороге этого захудалого бара, в который ведут все разбитые дороги, потому что задыхаться в тесных коридорах слишком мучительно и болезненно, словно сотнями игл пронзают все тело, и ему лишь безвольной куклой приходится доживать жалкие секунды перед тем, как две вселенные столкнутся, яркой вспышкой озаряя галактики и разрывая на сотни мелких частиц. в каком-то из тысяч миров ли думает, что совсем не против исчезнуть прямо сейчас, чтобы не испытывать на себе пронзительный взгляд суженных глаз, которые словно невидимо касаются каждого уголка его души, пытаясь найти что-то самое темное и самое гниющее, что-то, что не позволяет минхо двигаться вперед с непринужденной легкостью, лишь вынуждает тормозить и делать десятки шагов назад. туда, где темнота пытается поглощать все живое, и туда, откуда светлые глаза пытаются вытянуть на свет, но сила торможения слишком велика из-за глупого страха вспывхнувших странных чувств. —заходи. будешь долго тянуть, чонин совсем с ума сойдет от нервов,—незнакомец в последний раз обводит его взглядом, поджимая губы и на секунду прикрывая глаза, чтобы сделать глубокий вдох и насмешливо улыбнуться. дверь захлопывается с громким шумом прямо перед носом минхо, и он почти шипит вслед незнакомцу, но решает, что, возможно, стоит сбавить обороты и прийти в нормальный темп, при котором все, что вокруг него, не страдает от излишней злости. чонин встречает его громким писком и сбивчивыми объяснениями, в которых он сам же путается, не понимая, что все это бесполезно и бессмысленно, потому что минхо устал. устал, что вся его жизнь будто дешевка, которой пользуются все, и, может, его не считают даже за самого обычного человека, лишь бездушную машину, считающую строгий контроль единственной верной вещью, но он просто пытается сделать хоть что-то лучше, получая в ответ только недоверие младшего брата и вечные просьбы исправиться от друзей. —хен, я правда могу все объяснить,—минхо моргает, чувствуя, как в горле пересыхает, и он может издать только слабый звук, частично напоминающий разочарованный стон, потому что в груди ужасно саднит, когда он отводит взгляд от сожалеющего лица чонина и переводит его на притихшего в углу блондина, недавно встреченного в тесном коридоре. незнакомец прячется в углу старого дивана, крепко обхватив гриф гитары, и тихо перебирает струны, не обращая внимания на разворачивающуюся перед ним сцену, будто его совсем не касается, что младший брат минхо пропадает с ними, в этом чертовом прокуренном баре с десятками старых, пропахших пивом мужчин, заглядывающихся на молодых мальчиков. будто ему все равно на это мерзкое покалывание на самых кончиках пальцев, которое ли ощущает слишком остро, вспоминая мягкие касания его рук к своим собственным.—хен, выслушаешь? только давай выйдем, пожалуйста. чужие пальцы замирают, оставляя тонкие струны в покое, и минхо видит, как плечи блондина напрягаются, и он склоняется над гитарой ещё сильнее, поглядывая из под чёлки и в тишине ожидая ответа, будто от этого зависит что-то важное в его маленьком мире кожаного дивана и проигранной жизни, будто он не хочет выпускать из небольшой комнаты нечто, впервые ставшее для него чем-то светлым. ли хмурится, ощущая, как в голове назойливой болью пульсируют мысли, и громко выдыхает, не замечая, как в другой части гримерки кто-то крупно вздрагивает и прячет голову в капюшоне недавно надетой толстовки, сжимая пальцы на грифе крепче. что-то до безумия странное происходит с ними в этот вечер, потому что внутри поселяется зудящее желание оказаться как можно ближе, почувствовать контрастное с холодом их жизней тепло и водить глазами по аккуратным черта лиц, высматривая нечто важное только для них. минхо чувствует, как в уголках глаз выступают слезы, и он быстро смаргивает их, потому что тихий гитарист больше не обращает к нему взгляда и слишком громко молчит, погружая старшего в омут колющей боли в области сердца. —пойдем домой,—хрипит, продолжая кутаться в пальто, и разворачивается; не бросает последний взгляд на застывших в гримерке парней и не ждет удивленного чонина, который подхватывает со стола свои вещи и быстрым шагом семенит за старшим братом. и он не хочет слышать сотни оправданий, которые окажутся сущей нелепостью, потому что им так привычно: лгать друг другу в лицо, не думая о чужих чувствах—минхо все свои двадцать два живет в этих условиях и слишком привык, что никто не пытается хотя бы раз подумать о том, что его чувства тоже живые и что он чертовски устал от того, что для всех является лишь бездушным существом, каких полно во многих реальностях. возможно, ему стоит принять правила всех этих игр, потому что проще быть таким, каким тебя делают все, чем понимать, что никто не старается познать тебя глубже, открыть в тебе человека.

хан: твой брат придет снова?

иен: издеваешься? он меня теперь ненавидит, наверное. типа просто закрылся в комнате и игнорирует меня.

хан: я бы тоже расстроился, если бы мой брат мне не доверял.

иен: ты вообще на чьей стороне, чувак? ты слишком интересуешься мои братом, это ненормально.

хан: забей. не опаздывай на репетиции.

***

—снова пойдешь к сынмину?—чонин застывает в коридоре, склонившись над ботинками, и чувствует, как минхо усмехается, пронизывая его насквозь взглядом, будто дает понять, что даже спустя пару дней его все еще волнует все произошедшее, даже если он не говорит, потому что так проще: молчать и делать вид, что в порядке. он старший, он не должен показывать слабость и уязвимость, что едким ядом проникает под кожу и отравляет каждую частицу тела, заставляя изнывать от боли, заперевшись в собственной комнате и сжимая меж зубов ткань подушки, чтобы не было слышно всего, что он копил годами. —хен, прости. мне правда жаль, что я врал тебе,—«жаль». оно въедается в самую подкорку мозга, как противный вирус, застрявший на проигрыше, и крутится в голове бесконечное количество раз, и все это слишком бездушно. он знает, что никому из них не жаль: ни чонину, ни покрывающему его сынмину и группе парней из чониновой группы, потому что им всем плевать на его чувства, если собственные желания выигрывают. —думаешь, тебе правда жаль?—ли щурится, складывая руки на груди, и внимательно изучает лицо младшего, выражение которого с поддельно виноватого меняется на удивленное. ему хочется хотя бы раз почувствовать, что рядом с ним бывают настоящими, что рядом с ним будут всего лишь однажды честными, потому что сердце в груди устало терять свои части, которые слишком сложно возращать на места с помощью фальшивых сожалений.–неважно, сегодня вечером я заберу тебя из того бара в девять вечера. —но выступление заканчивается позже,—ян беспомощно хлопает глазами и поджимает губы, когда старший только равнодушно пожимает плечами и удаляется в сторону кухни, оставляя брата одного в тесном коридоре, как он оставался в том захудалом баре, чувствуя в тот момент, что он действительно одинок даже среди людей.

***

ночь темным полотном накрывает город, погружая улицы во мрак, освещенный лишь тусклыми фонарями в старом районе, и он даже может пересчитать на пальцах количество ярких звезд на небе, замерев посреди дороги и задрав кверху голову, наплевав на возмущенных людей и перемешанный снег с дождем, проникающий за ворот тонкого свитера. темное пальто все еще не застегнуто, мешком обвисая на худом теле, а пальцы давно покраснели от кусающегося холода, но ему, кажется, уже давно все равно, потому что ощущать кожей отсутствие спасительного тепла не так больно, как чувствовать, что изнутри давно ничего не греет, потому что все чувства сведены на минимум, лишь бы не испытывать пронизывающую тело боль от липкого ощущения пустоты. телефон вибрирует пятым звонком от сынмина, который, наверняка, будет злиться и считать минхо каким-то невероятным тираном, вгоняющим младшего брата в рамки, но ему просто плевать на любые чужие слова, потому что он тоже имеет права на чувства и может быть чуточку, самую каплю быть обиженным, потому что его тоже так просто и глупо предают, и даже если это все как-то по детски, ли все равно. он лишь хочет, чтобы другие почувствовали, каково это чувствовать себя так. будто ты чья-то тряпичная кукла без чувств, которой все могут управлять, стоит лишь только захотеть. —минхо,—знакомый голос врывается в тишину слишком неожиданно, на что старший только морщится и замирает на месте, различая, как кто-то быстрым шагом направляется к нему. знакомый гитарист из бара хмурит брови и загнанно дышит, ежась от холода и переступая с ноги на ногу, словно ждет чего-то от старшего, не решаясь первым проронить хотя бы слово, только минхо молчит и совсем не думает о том, что должен что-то вообще говорить этому парню, потому что они совершенно никто и потому что он одна из причин, по которой чонин ему лгал.—брат чонина, да? —успел забыть меня за пару дней?—чужие уши краснеют, и они оба списывают это на холод, потому что на улице минус бушует давно, а на блондине жалкая футболка и джинсы с прорезями. минхо думает, что никакой заботы о себе совершенно, и даже не ловит мысли о том, что младший думает так же, бродя строгим взглядом по расстегнутому пальто и покрасневшим пальцам, которые старший спешно прячет в карманы. и не потому что у парня напротив лицо выражает неодобрение, а просто терпеть холод становится невыносимым. —ты из тех, кто ведет себя как заносчивая задница?—мягкие хлопья снега путаются в чужих волосах, и минхо приходится подавить странное желание прикоснуться к немного намокшим прядям и причесать их хотя бы пальцами, чтобы не ощущать себя кем-то слишком глупым, потому что все это как-то ненормально и чересчур невозможно—испытывать непонятные чувства к малознакомому парню, который только одним своим видом заставляет ли испытывать непреодолимую потребность в уютной нежности рядом с тихим мальчишкой. —ты сбежал с выступления?—на резкую смену темы блондин только фыркает, топая ногой, и минхо думает, что он похож на маленького ребенка, боящегося завести какой-то слишком важный для него разговор, потому что не знает, чем может все закончится, а хочется надеяться на успех. он аккуратно снимает с шеи старый вязаный шарф, оставшийся с ним после смерти бабушки, и накидывает на голую шею младшего, игнорируя чужой удивленный выдох и неяркие попытки его маленьких рук коснуться запястий ли в попытке остановить, потому что все это слишком странно. и даже этот друг чонина понимает то же, что и минхо, но прекратить это они почему-то не в силах, даже если в мыслях и продолжает настойчиво метаться мысль о том, что они не должны. —его отменили сегодня, вышла неприятная ситуация с хозяином бара,—тяжелая дверь бара неприятно скрипит, выпуская наружу уже знакомый затхлый запах алкоголя вперемешку с неприятным, еле уловимым запахом крови, заставляя обоих парней на улице поморщиться, и из нее выглядывает чья-то светлая макушка и бледное лицо, усыпанное кровоподтеками. блондин тяжело вздыхает, поджимая губы и напрягаясь, когда незнакомый минхо парень просит вернуться друга внутрь и помочь обработать всем раны, иначе какой-то чанбин зальет всю гримерку кровью, а впечатлительный феликс упадет в обморок.—мне пора, но знаешь, я просто хотел спросить, ну, насчет чонина. ты действительно хочешь забирать его с выступлений? я тебя понимаю, но просто тебе не о чем переживать, понимаешь? может, ты и злишься, что твое эго ущемили, но отнимать у чонина его любимое дело—это перебор. —не о чем переживать, думаешь?—минхо бросает насмешливый взгляд на израненного блондина, все еще выглядывающего из двери, и усмехается, стараясь не думать о том, что даже этот парень считает его просто неправильным и, возможно, самую малость эгоистичным, потому что чувства чонина им не учитываются, но никто не думает, что о собственных чувствах ли забыл слишком давно, стараясь думать обо всех, но только не о себе. и вся прелесть этих ночных минут наедине с таинственным гитаристом рушится в одночасье, оставляя после себя лишь терпкую горечь на кончике языка. и минхо старается не думать о том, что было бы, если бы он встретил мальчишку на пороге бара, так же изрезанного царапаминами и синяками, потому что все эти глупые запреты чонину—простые оправдания, лишь бы увидеть светлую макушку вновь и почувствовать мягкое тепло, шевелящееся внутри.—мне просто противна мысль о том, что мой младший брат может находиться рядом с такими отбросами, как вы. —что?—возмущенный возглас тонет в шуме чужих голосов, когда остальная часть группы высыпается на улицу в поисках пропавшего гитариста, и минхо ловит застывший на нем взгляд чонина, который молча отворачивается и тянет нахмурившегося джисона назад в бар, игнорируя присутствие брата. ли слабо улыбается, пряча лицо в вороте свитера и в этот раз просто уходит, оставляя все на своих местах, потому что он просто слишком устал. и ему совсем неважно, что растрепанный хан все равно выбегает вновь на бушующий минус, но встречает лишь пустоту, пальцами путаясь в теплом шарфе, пропахшем минхо. иен: что шарф минхо-хена делает у тебя? можешь передать его мне завтра, я верну домой.

хан: я верну его сам.

иен: не будь идиотом, просто отдай его мне. ты не нравишься хену, не рискуй.

хан: если не нравлюсь, мне плевать. спокойной ночи, чонин.

***

затянувшееся молчание чонина невыносимо давит, словно тяжелый камень взвален на хрупкие плечи минхо, и он все так же упорно продолжает двигаться с ним вперед, совершенно не понимая, для чего делает это каждый раз, если давно мог избавиться от невыносимого груза, который достается лишь ему, и все только потому, что он старше, потому что он это он, и его как-то даже не жалко. все происходящие ситуации слишком быстрой волной превращаются в один снежный ком, и никто не в силах уследить за тем, как одна ложь потянула за собой непримиримые последствия, играющие в жизни ли чересчур большое значение, потому что с каждой секундой, находясь в условиях чужого игнорирования и странной боли в груди при воспоминании о широко распахнутых глазах мальчишки из бара, становится невыносимо жить. сынмин говорит, что все началось слишком давно, просто минхо не в силах признать: начало этой ужасной трагедии было положено им, когда он решил, что имеет право играть роль опекуна чонина, в котором младший, видимо не нуждался. —просто извинись перед ним, ведете себя, как дети,—сынмин в очередной раз громко выдыхает, пытаясь вместить в этот звук всю свою усталость от этих семейных разборок, и минхо кажется, что он заведомо во всем проигрывает. ему хочется хотя бы раз услышать поддержку со стороны друзей, понять, что не только он должен играть роль всемирного благодетеля и вечно идти на уступки против собственных чувств и обид, но лишь ему суждено пренебрегать самим собой, только бы другие были в порядке.—чонин жалуется мне целыми сутками, что ты эгоистичный брат и не хочешь уважать его мечту. —а я?—минхо шмыгает носом, пряча лицо в ладонях, и совсем забывает, что прячется меж полок продуктового, когда сынмин по ту сторону издает удивленный звук и протяжно мычит, не зная, что сказать.—кто будет уважать меня, сынмин? с тех пор как наши родители погибли, я вечно таскаюсь за чонином, как чертова нянька на побегушках, лишь бы он чувствовал себя полноценным и не ощущал себя так, как я, но все, что я вечно получаю в ответ—это тонну неуважения и слова о том, что я эгоист и не даю ему жить. -минхо, ты... —ты хоть раз слушал меня, а не чонина, сынмин? хоть раз пытался понять, что чувствуя я? я трачу все свои дни на то, чтобы чонин жил в комфорте и получал все, что хочет; я всегда хотел лишь того, чтобы у него была нормальная жизнь. не такая, как у меня, понимаешь? но все это...—первый всхлип срывается с губ незаметно. минхо жесткой тканью пальто стирает влагу с мокрых щек и прикрывает глаза, считая до десяти, чтобы успокоится, вслушиваясь в тишину на том проводе. сынмин непривычно молчит, не издавая ни звука, и все это слишком комично. ему даже хочется засмеяться во весь голос, потому что в конце концов он сломался, и его больше никто не остановит.—все это разрушает меня. я тоже живой человек, и мне надоело, что жертвы все кругом, но не я. если чонину и правда все это надоело—отлично, я больше не буду лезть в его жизнь, передай ему. —минхо,—ли проверяет экран телефона, всматриваясь в потухший экран, и ощущает легкую дрожь, когда понимает, что зовущий его голос не принадлежит сынмину, с которым он оборвал звонок, а кому-то совершенно знакомому, кого он не пожелал бы больше встретить ни в одной из вселенных, потому что ощущать, как собственная жизнь небольшими движениями меняет ракурсы, слишком страшно и волнительно. ему не хочется испытывать незнакомые эмоции, потому что непривычно, потому что пугает, потому что в конце можно разбиться, и в этот раз окончательно и посмертно.—все в порядке? —сколько ты слышал?—неестественный хрип вырывается из горла, заставляя парня за спиной вздрогнуть и немного напрячься, потому что встреча со старшим братом чонина в магазине—это не то, к чему он стремился последние дни после не самого приятного разговора, оставившего на теле удивительно глубокие шрамы, но он, если честно, соврет, если скажет, что внутри не бушуют стаи глупых бабочек, которые словно ураган сносят все на своём пути. —хан джисон,—джисон осторожно обходит старшего, склоняясь над чужой тележкой, и опирается локтями на нее, чтобы лучше видеть лицо ли.—меня зовут хан джисон, не отброс. минхо усмехается, качая головой, и выпрямляется, совсем не понимая, что хочет от него этот нахально улыбающийся мальчишка, еще недавно неловко переминающийся перед ним с ноги на ногу в тот злополучный морозный день, когда он отдал ему...шарф. темно-синий шарф свободно висит на чужой шее, и джисон громко кашляет из-за возникшей неловкости, потому что взгляд ли совсем нечитаемый, и хан не может понять, о чем думает старший, хотя, возможно, в какой-то десятой доли процента ему хочется, но все это кажется слишком невозможным и непосильным для тихого гитариста из прокуренных пабов. —чонин сказал, чтобы я сам тебе его отдал, хотя я был против. встречаться лишний раз с такой выскочкой как ты—портить себе день,—джисон лениво разматывает шарф, чувствуя, что не хочет прощаться с мягким предметом, пахнущим шоколадом и мятными леденцами, и протягивает руку вперед, но встречает лишь равнодушие и пустоту в чужом взгляде, когда минхо хмыкает и объезжает его, оставляя каменным изваянием за спиной.—эй, ли минхо. —может, отвяжешься от меня?—джисон хмыкает, пряча руки в карманы тонкой куртки, и подстраивается под чужой темп, стараясь шагать в одну ногу со старшим, и эта детская вещь почему-то плавит все внутри него, затопляя лавиной нежности и неизвестного тепла, которое раньше не было знакомо, но рядом с минхо почему-то ощущается слишком явственно, будто ли сам весь из себя до безумия согревающий, что если прикоснешься, то оставишь на коже миллионы ожогов, но не болезненных, а каких-то приятных, запоминающихся.—кажется, я уже говорил, что ты мне не нравишься, как и ваша группа. —чонин рассказывал, что ты тоже музыкант,—чужое возмущенное фырканье вызывает улыбку, которую джисон прячет в вороте свитера, и он, наверное, совершенно точно сходит с ума, если продолжает тянутся к этому странному старшему, который вечно идет против него и всех их с друзьями устоев, но тихий голос чана в голове настойчиво шепчет о том, что противоположности притягивались всегда, и возможно, этот закон и правда работает, потому что иначе все эти быстротечные события хан объяснить не может. ему и неважно, лишь бы вот так хотя бы немного следовать рядом с минхо и чувствовать себя капельку влюбленным.—тогда почему настроен против нас? —потому что мы совсем разные. посмотри на себя, а потом на меня. наш мир музыки различается,—пренебрежительный тон и излучающие предвзятость темные глаза. джисон встречается взглядами с минхо и ощущает, как что-то острое колет куда-то в грудь, когда старший усмехается, осматривая его с ног до головы, и отворачивается, продолжая путь к кассе и не волнуясь о том, что мог задеть чужие чувства, потому что ему нужно избавиться от этого странного наваждения как можно скорее, стереть из головы мягкие, выжженные краской светлые волосы, тонкие, вечно поджатые губы и длинные пальцы, идеально подходящие гитаре.—я живу ради стройной мелодии симфонических оркестров, ради нежного голоса скрипок и мягких клавиш фортепиано, а для тебя усладой служат пропитанные дымом сигарет и запахом дешевого алкоголя бары. это не то, чего я хочу для чонина как его старший брат, поэтому я против всего, что вы делаете. —ты правда так считаешь? считаешь моё любимое дело чем-то неправильным только потому, что он отличается от твоего? ты против и меня? или в тебе просто говорит обиженный мальчик, которого никто не любит?—сорванные с языка слова повисают в пространстве между ними грозовой тучей, из которой, словно шумный ливень, льется чужая пустота взгляда, обдающая мерзким холодом каждую частичку тела джисона, прикусывающего губу и жалеющего о том, что сказал без отчета, совсем не подумав об израненных чувствах старшего, в чьих глазах разливающиеся океаны разочарования и секундной боли, острым разрядом пронизывающей тело.—то есть я хотел сказать, что- —все, что ты хотел сказать, ты сказал. видимо, тебе пригодилось то, что ты подслушал,—минхо мрачнеет на глазах, и джисон почти подается вперед, чтобы схватить его за рукав пальто, но ли отводит руку в сторону и качает головой, намекая, что они просто должны разойтись, как делали это прежде, потому что они всего лишь незнакомцы из разных миров, которые не должны были столкнуться, но все слишком настойчиво идет против их воли, или, может, судьба обладает слишком большой силой притяжения.—продолжайте портить чонина, мне плевать. если это его мечты, то пускай, я больше не будут лезть к нему со своей заботой. надеюсь, мы больше не встретимся, хан джисон. звонкая мелодия ненавязчивой песни—единственное, что слышит джисон в водовороте звуков, когда он остается один посреди ночного магазина, сопровождаемый заинтересованными взглядами продавщицы, наблюдавшей весь их разговор. все, что он может делать—это растерянно хлопать глазами, провожая широкую спину старшего, который даже не оборачивается в последний раз на него, надеящегося еще хотя бы раз встретить взгляд темных глаз и увидеть усмешку на тонких губах, что словно превратились в наводнение в его голове со странным желанием прикоснуться всего лишь на секунду к чужим устам, но все рушится в одну секунду, и у хана не остается ничего, кроме мелких осколков стекла, из которых были выстроены его мечты, вдоль дороги. «но я не против тебя. против собственных чувств, которых слишком боюсь.»

хан: с минхо все в порядке? он вернулся домой? перестань игнорировать меня.

иен: боже, джисон, тебе не плевать, что с ним? что на тебя вообще нашло? я думал, он тебя раздражает.

хан: так и есть, он слишком высокомерный. и все равно, как он?

иен: ради бога, чувак, он давно спит. поэтому ты тоже иди спать, ок? похожи на двух идиотов, если честно.

хан: в смысле? ты что-то знаешь? чонин? ян чонин?

иен: забудь. спокойной ночи, джи.

***

—хэй, хен?—тихий голос настигает минхо за кулисами, когда он нервно ходит из стороны в сторону, кусая губы и представляя, какое количество людей скрывают плотные шторы, потому что страх опозориться перед огромной толпой все еще сильным ядом отравляет разум и заставляет сходить с ума, ожидая самых плохих последствий. сынмин осторожно касается чужого плеча и несильно сжимает его, давая понять старшему, что он рядом, что ему нечего бояться.—ты снова боишься? —я не хочу, но перед глазами так и всплывают картины того, как я обязательно запнусь или забуду ноты,—дрожащий голос выдает в минхо слишком сильное волнение, и ким аккуратно притягивает друга к себе, заключая в объятия и слабо похлопывая его по спине, выражая негласную поддержку и веру в чужие силы. —послушай, ты невероятно талантливый пианист, хен, и ты проходил через сотни подобных концертов, поражая всех. я знаю, что в последнее время для тебя выдались тяжелые времена, но постарайся собраться с силами, ладно? знай, что я рядом с тобой и буду поддерживать тебя из-за кулис, пока хенджин будет плакать где-то в зале. из зала доносятся приглушенные аплодисменты, означающие конец выступления, а значит, до минхо ровно два человека и около 20 минут свободной программы, чтобы собраться с мыслями и привести себя в порядок, потому что это концерт значит слишком многое для него, и он не может позволить себе проваливаться из-за ненужного страха. сынмин прав, это все давно не впервые, и музыка для минхо значит до крайностей много; все, что ему нужно это глубоко вдохнуть и вспомнить, что он может все, что ли минхо не окончательно потерян в водовороте событий и чувств, затмевающих разум, и ему просто стоит забыть эти вечно светлые глаза, в которых ли слишком увяз, не в силах выбрать на поверхность. чонин: хен, черт, срочно приезжай в бар. я знаю, что не могу тебя просить об этом, но... кажется, у нас огромные проблемы. наши ребята сильно избиты. и джисон тоже, слишком. —минхо, ты не можешь,—сынмин отрицательно качает головой и цепляется за рукав пиджака, напоминая, что у минхо совсем рядом дорога в светлое будущее и открывающиеся возможности для счастливой жизни с собственной мечтой. но где-то там на окраине, в забытом богом баре и слишком далеко от него находится маленькое напоминание о том, что ли все еще живой и может чувствовать что-то светлое, и прямо сейчас, возможно, его настоящее счастье нуждается в его помощи и присутствии рядом. и плевать, что он никогда не говорил этого сам, минхо знает без слов, потому что у них на двоих одинаково странные чувства, не похожие на другие, и они тщетно пытались избавиться от этого наваждения, оказавшегося чем-то большим, чем-то действительно ценным. —скажи мистеру паку, что мне стало плохо, поэтому хенджин отвез меня в больницу,—темно-синее пальто мелькает перед глазами кима и тут же скрывается за металлической дверью, оставляя сынмина одного за плотными кулисами качать головой и слабо улыбаться, набирая номер хенджина, который обязательно будет сокрушаться из-за побега минхо, но они оба будут знать, что, возможно, впервые ли сделал что-то единственно верное в своей жизни. холодный воздух обжигает кожу и проникает под распахнутое пальто, потому что привычки давно не исчезают, пускай на улице мороз уходит давно в отвратительный минус, и все это неважно, как и громко сигналящие машины, когда он препятствует движению, перебегая через дорогу на красный; как и сильное жжение в легких из-за продолжительного бега. минхо думает, что на все это просто плевать, потому что в голове набатом звучит всего лишь одна единственная мысль о том, что ему нужно быть рядом с джисоном, и все равно, что они совсем разные, что у них на двоих совершенно ничего общего, потому что то, что он чувствует, отодвигает на задний план глупые мысли и предрассудки, которым давно не место в его голове. яркая вывеска все так же слепит глаза, и минхо жмурится, сгибаясь пополам и упираясь ладонями в колени, потому что ему кажется, что еще секунда—и он свалится на землю, задыхаясь в приступе асфиксии, потому что дышать совершенно нечем, а горло саднит из-за острой боли. пару минут, чтобы отдышаться и понять, что он точно сошел с ума, потому что страх за чужую жизнь лишил его разума, если он посчитал самой разумной идей пробежать несколько кварталов, лишь бы успеть, лишь бы оказаться рядом и сжать крепко в объятиях, наплевав на то, что у них за спиной пара встреч, и не самые лучшие, потому что с любовью все это становится неважным и глупым. —живой?—размеренный голос, в котором джисон упорно пытается скрыть беспокойство, заставляет минхо вскинуть голову и вперить в младшего пронзительный взгляд, из-за чего хан немного тушуется и рассматривает носки потрепанных кед, не желая сгорать под чужим вниманием и видеть на дне чужих глаз осуждение вперемешку с разочарованием, потому что ему хватило всего одного раза, чтобы понять, сколько невидимых шрамов это может оставить на бледной коже.—пришел снова осуждать нас за то, что портим чонина? между тонких пальцев впервые зажата тлеющая сигарета, а не струны старой гитары, которая подходит джисону гораздо больше едкого дыма и хриплого кашля. минхо ведет взглядом по оголенным рукам и бледному лицу, украшенному десятками кровоподтеков, чувствуя, как внутри бушует желание сорваться в пропасть и разбиться, лишь бы не видеть всего этого, что причиняет боль хуже, чем самые страшные испытания. —у тебя кровь на губе,—дрожащими пальцами по искусанным губам, ощущая теплое дыхание на коже. джисон судорожно выдыхает, встречаясь взглядами со старшим, и впервые наконец понимает, что еще тогда, в их самую первую встречу, он окончательно сорвался в эту бездну, откуда не выбраться. лишь дотлевать серым пеплом в чужих руках, пока вся их любовь не растает.—я ведь говорил, что мне это не нравится. —лучше бы сказал что-нибудь новое,—джисон вздрагивает, когда на его плечи аккуратно ложится чужой пиджак, все так же пахнущий шоколадом и мятными конфетами, и он прямо сейчас готов сказать, что это его самый любимый запах из миллиона других, даже если он не чувствовал и половины. ему и не нужно, потому что все, что связано с минхо, становится для самым главным и единственно правильным среди бесконечно неправильных вещей.—чонин сказал? можешь не отвечать, я уверен, что это он заставил тебя прийти. удивительно, что, даже несмотря на то, что вы игнорируете друга друга, он все равно сразу побежал к тебе, хотя я просил его не вмешивать тебя в это, потому что, ну знаешь, такие придурки, как ты, мне тут не нужны, и вообще- джисон чувствует, как к его губам прижимаются сухие и шершавые, а холодные ладони минхо аккуратно касаются его щек, и все, что ему остается—это прикрыть глаза и сожалеть о том, что их первый поцелуй вышел совсем не идеальным, как рисуют в глупых фильмах, а с привкусом крови и невысказанных слов, оставшихся витать в воздухе, потому что они, должно быть, понимают все и так, не нуждаясь в бессмысленных фразах. просто ощущать, как минхо мягко касается его губ,—все, что ему нужно. -пришел сказать, что ты красивый.

хан: зачем ты ему тогда соврал?

иен: ты серьёзно? спустя месяц решил спросить? я думал, ты забыл уже и я не соврал, а приукрасил. тебе же избили, пусть и немного.

хан: он думал, что нас всех пытаются тут убить. он сбежал с отчетного концерта и бежал в бар, наплевав на холод.

иен: в нем умер романтик. считай, что это был мой способ извиниться перед ним. я правда был виноват во всем, но свалил вину на него. только не говори ему, понял.

хан: ты попытался нас свести?

иен: да даже слепой бы заметил, что вы нравитесь друг другу. прости, что доставил хлопот. думаю, что он из-за меня себя так вел.

хан: просто приготовь мой любимый пирог, когда я вернусь домой, и ты будешь прощен.

иен: ХЕН?? ХАН ДЖИСОН, ТЫ МЕРЗКИЙ ПРЕДАТЕЛЬ. —твой преподаватель согласился дать тебе еще один шанс?—джисон теснее жмется к боку старшего и прячет лицо в изгибе чужой шеи, улыбаясь и касаясь губами оголенной кожи. —да, но я попросил у него об еще одном одолжении,—белый лист аккуратно приземляется на колени джисона, и он с интересом вчитывается в текст, распахивая глаза от удивления и переводя неверящий взгляд на улыбающегося, который утвердительно кивает и расставляет руки в стороны, намекая, что хан может наконец обнять его, чтобы он больше никогда не отпускал свое настоящее счастье.—я дал ему послушать парочку твоих выступлений, и он согласился принять тебя в академию. —минхо,—старший только мычит, зарываясь носом в мягкие волосы младшего, и тепло улыбается, когда джисон горячо выдыхает ему в шею и почти на выдохе произносит то, что они давно знают оба.—я люблю тебя. и они давно знают, что любовь у них слишком напополам, и плевать, что они совершенно разные, потому что противоположности притягиваются или у судьбы большая сила притяжения.