Let‘s get crazy!

К моему огромному удивлению, все мои опасения по поводу негативных последствий разговора не оправдались. Дики воспринял новость о Нью-Йорке весьма и весьма положительно. А я то думала он будет категорично против моего отъезда, будет называть всё это полной ерундой, нестоящей стольких усилий и расходов. Или включит режим законченного невротика, коим нередко бывает, и вновь заведёт свою шарманку о том, что никуда меня не отпустит, ведь кругом сплошная опасность и как это я буду совсем одна, да ещё и в совершенно незнакомой мне стране! И если насчёт первого варианта у меня ещё возникали некие сомнения, ведь рассудительность и кроткий нрав друга не давали оснований для подобного образа действий, то во втором я была более чем уверена. Однако Джон напротив даже искренне изумился моей мнительности, по мнению парня абсолютно не присущей его подруге Коре в ситуациях, где главную роль играют быстрота, непредсказуемость и вопиющая безответственность. Но в любом случае друг не стал никоим образом как-либо давить на меня или же мой выбор, а лишь заверил в том, что какой бы вердикт я не вынесла, он с искренним пониманием отнесётся к нему и полностью поддержит меня в любых стремлениях. Впрочем, по иронии судьбы именно эта инертность музыканта и оказало мощнейшее влияния на меня, побудив того же вечера принять твёрдое решение: «К чёрту, я отправляюсь в Нью-Йорк!». С большой долей вероятности можно утверждать, что толику решимости в этой ситуации мне также придало чувство досады, что я его испытала, пусть и на мгновение, но усомнившись в Джоне. В этом добром, терпеливом, отзывчивом, справедливом, надёжном и постоянном, наделённом огромными запасами душевного тепла и нежности человеке. Правда, с одним «но»: присутствующая в нём и иногда очень некстати выползающая на поверхность до невозможности преувеличенная дотошность имеет свойство доводить окружающих до белого каления. И хотя я очень ценю и дорожу заботой Дикона, всё же и меня порядком достала скрупулёзность друга. Даже в данной, совсем нелёгкой ситуации не обошлось без его миллионных нравоучений и требований уточнить все возможные детали моего отъезда, чтобы убедиться, что я буду в «полной безопасности и в каком-никаком материальном достатке». Господи, да он даже Уильямсу звонил, и не единожды, уверяя его, что разумнее, дешевле и быстрее будет добраться до аэропорта Хитроу, нежели ехать ещё столько же времени в аэропорт Станстеда... Как-будто Дики было не предостаточно пререканий с профессором и моих пунцовых щёк из-за этого ещё вовремя совместной встречи... Может местами парень действительно был прав, но это не отменяет того факта, что вёл он себя мягко говоря неподобающе, совсем не по-джоновски. А мне ж ещё доведётся пережить боль разлуки с ним, с кем-то из самых дорогих сердцу людей, отчего душа моя изнывает неведомым до этого тягостным чувством. Ведь никого из нас не греет мысль о столь долгом расставании, да и ещё на такой огромной дистанции друг от друга, без единой возможности увидеться. А ещё мы не отпразднуем вместе его двадцатилетие, да и моё тоже. Что касается группы, то реакция на мой возможный отъезд у меньшинства оказалась вполне ожидаемой: Роджер, с высоты своего напускного величия, лишь криво ухмыльнулся краешком рта. Казалось, блондин и вовсе впал в «неистовое» безразличие, граничащее, однако, с острой яростью, судя по внезапно потяжелевшему взгляду голубых глаз. И толи причина кроется в банальном чувстве зависти, в чём, если честно, я его нисколько не осуждаю. Ведь мало того, что Нью-Йорк – это, пожалуй, «Большое яблоко» не только США, а и целого мира, так и, впрочем, сейчас вся Америка похожа на огромный спелый фрукт, только и ждущий, чтобы такие, как Тейлор его сорвали. Толи виновником столь скудного по эмоциональному содержанию отклика ударника стало моё не очень то учтивое высказывание в его адрес, или вообще откровенная неприязнь к моей персоне (не считая множества довольно-таки нескромных толи шуток, толи намёков о совместном проведении вечера в горизонтальной плоскости). А может никаких «таинственных» подтекстов и вправду не существует и Тейлору на самом деле плевать с высокой колокольни... Чего, как мне показалось, нельзя сказать о Брайане и тем более о Фредди. Последний, с его чуть ли не упрашиваниями остаться в Лондоне или хотя бы немного оттянуть время отъезда, — меня конкретно утомил. И зачем ему это, сначала я была без понятия. Мне думалось, что быть может певец увидел во мне интересную личность, и уже успел занести в разряд своих друзей. Что маловероятно, ведь я никогда не считала себя занимательной собеседницей, а по сравнению с Булсарой вообще казалась занудой. Но, как оказалось, на парня внезапно снизошло глубочайшее вдохновение, поводом для которого, по его словам, послужила никто иная, как я. Поэтому Фредди уже долгое время грезит желанием нарисовать мой портрет в стиле ориентализм[1] (несмотря на мою не совсем восточную национальность), а то и песню сочинить (волнующе, неправда ли?). Хотя моих смутных догадок, как я поняла, солист тоже не отрицает. Но как бы мне не льстило звание музы для «великого» Булсары да и в целом очень трепетное отношение парня ко мне, на его уговоры я всё же не поддалась, из-за отсутствия времени, да и если честно желания на бесконечное позирование. Однако дала почти клятвенное обещание обязательно по приезду домой побыть натурщицей для юного гения, если, конечно, к тому времени у него ещё останется хотя бы малость былого озарения. И приняв моё предложение, в скором времени Фредди смирился. Брайан же высказал несколько предельно простых, но почему-то вызывающих во мне странное, почти трепетное чувство, слов поддержки по типу: «это уникальный шанс», «тебе стоит согласиться», и «у тебя обязательно всё получится, Кора», «если вдруг будет нужна моя помощь, обращайся». Казалось, он совсем слегка печалиться, произнося эти слова, но в то же время в них отчётливо слышались доброжелательность и простодушие, что их никак нельзя подделать. Говорил музыкант искренно, без фальши, как Тейлор, и без торгашества, как Булсара. И вовсе было что-то волнующее меня в этом парне с чертовски проницательными глазами цвета лесного ореха. Что-то, что невольно заставляло манить и располагать к себе. Ведь Брайан Мэй — личность бесспорно неординарная и уникальная. Он невероятно умён, находчив, увлекателен, несомненно самый образованный рокер за всю историю этого музыкального жанра. Он кажется очень тихим, осторожным и замкнутым, имеет неистребимую склонность постоянно думать и беспокоиться. Вся группа относиться к тому типу людей, которые постоянно беспокоятся. Но Брайан делает это больше всех их, он всегда может видеть потенциальную негативную сторону вещей. Иногда он слишком душен и угрюм, но вместе с этим готов пойти на всё, только чтобы другие чувствовали себя в абсолютной зоне комфорта. А иногда слишком лёгок и радостен. Искренен, безумно мил и обходителен, всегда немного забывчив. И бесконечно таинственен. Бывает, он будто уходит в себя, и его яркая улыбка плавно тускнеет, превращаясь в одухотворённое выражение. Как будто где-то там, внутри, происходит что-то куда более важное, чем здесь и сейчас. Хотя, возможно, так оно и есть. И тогда он имеет обыкновение выдавать что-нибудь эдакое, Брайан. Но это обычно бывает за гранью понимая для большинства людей. Мэй крайне обаятельный, приятный в общении человек. В его манере говорить нет ни тени снобизма, ни капли надменности или самовлюбленности, которые так невыгодно отличают того же Тейлора или Булсару, например. А ещё Брайан дьявольски красив и страстно любит музыку. * * * Сейчас чертовски жаркое первое июля, и я нахожусь на склоне холма, в центре самого Камдена — одного из крупнейших районов Лондона. Места, которое может похвастаться не только своей тысячелетней историей и множеством достопримечательностей, а и бесчисленным количеством привлекательных киосков, в которых продаются винтажная мода, ремесла и антиквариат, а также превосходнейшая уличная еда со всего мира: от эфиопской до мексиканской, которой мы с Джоном и Роджером успели натрескаться до смерти уже спустя тридцать минут пребывания здесь. А причина моего нахождения в сердце Камдена — долгожданный Тейлором концерт The Rolling Stones. Как ранее говорил блондин, концерт состоится в Раундхаусе — хорошо известном Лондонском культовом здании —старом, но поистине прекраснейшем историческом месте, которое з шестидесятых превратилось в современную и оригинальную зону для проведения различных мероприятий. Я сижу на бетонных ступенях этого большого, выполненного из тёмного кирпича и огромных панорамных окон здания уже больше часа, кое-как выбравшаяся из невероятно длинной цветастой очереди фанатов «роллингов», ведь не в состоянии больше находиться в этой образовавшийся богемной тусовке, где обязательно найдётся кто-либо желающий с тобой заговорить, и неважно, расположен ты для этого разговора или нет. Лучше уж шершавый бетон, нежели общение с сомнительными незнакомцами. Снова и снова выглядывая в этом нескончаемом, разящим глаза потоке людей кудрявую шевелюру Брайана, который обещал сообщить, когда будет наша очередь, я вновь и вновь испытываю неудачу, ведь гитариста будто и след простыл. Как и моего предпраздничного настроения... Сижу, держа в руках свой билет, также используя его в качестве веера, и проклинаю тот день, когда согласилась на уговоры группы пойти на концерт. На кончике носа едва держаться велики мне солнцезащитные очки Дики, так и норовя грохнуться об землю, во рту уже третья сигарета, а в голове всё те же постоянно перемешивающиеся и бросающиеся из крайности в крайность беспокойные мысли. – Неужели тебе в детстве не рассказывали, что капля никотина мгновенно убивает лошадь? – тейлоровский голос с нотками сарказма раздался где-то у меня за спиной, заставив слегка напрячься. Затем, что мы с ним не разговаривали с того самого визита их группы к нам домой, уже где-то неделю. Даже не отпускали колкие фразы в адрес друг друга. Полное игнорирование. – Три, – не оборачиваясь, бесстрастно воскликнула я, продолжая смотреть куда-то в пёструю толпу. Тоже мне, биолог... – Что «три»? – скорее из вежливости, нежели интереса переспросил Роджер и вмиг оказался сидящим возле меня, ловко перепрыгнув сразу несколько бетонных ступеней. – Для лошади смертельной дозой будут три капли никотина, – продолжала равнодушно отвечать я с зажатой сигаретой в зубах, мысленно умоляя, чтобы ударник побыстрее ушёл. Ведь каждое наше столкновение превращалось если не в чудную игру «Лучшее подначивание года» и едва сдерживаемое желание врезать в красивую челюсть, то в напряжённое молчание. Как и в этот раз. Ответом музыканта послужила лишь насмешливая ухмылка мол «зануда», а затем наступила неловкая пауза. Лучше бы мы снова разругались... – Помнится, как недавно кто-то усердно твердил о здоровом образе жизни, и насколько важно его придерживаться, – перед носом мелькнул огонек любезно предложенной зажигалки ухмыляющегося блондина, когда он увидел мои нелепые попытки вернуть к жизни свою. Тихо хмыкнув, я сделала затяжку. Иронично. – Что с настроением? Где энтузиазм, предвкушение? Что-то напоминающее признаки жизнедеятельности в конце концов? – придвигаясь ближе, парень, с дымящейся сигаретой в зубах, поднял на голову свои солнцезащитные очки-авиаторы, вместе с этим убирая нависшие на лоб пряди светлых волос. – Всё думаю, верное ли приняла решение. Может всё же стоит отказаться от поездки пока не поздно, и пока я тысячу раз не пожалела о содеянном, но уже там — на курсах в Нью-Йорке? – и хотя из-за своей гордыни мне очень не хотелось дать слабину перед Тейлором, и тем более спрашивать его совета, но его диаметрально противоположное кому бы то не было представление о жизни, его оптимизм и беззаботность, и этот вездесущий юношеский максимализм, изумляющие меня с первого дня знакомства, всё же вынудили меня поделиться своими размышлениями с музыкантом. Вдруг эта лохматая головёнка всё же выдаст что-то мудрое. – Разве ты не решила ещё в субботу, что едешь? Тогда твоей уверенности, казалось, конца-краю нет, – сделав очередную затяжку, профиль парня медленно окутал дым сигареты. – Что случилось? – Ну, если вкратце, то вместо привычной поддержки всех, даже самых бредовых моих идей, мой отец, в ужасно грубой форме, назвал эту редчайшую возможность и заодно мою мечту «вселенским надувательством», попутно назвав десятки причин, почему я должна отказаться от этого предложения. То бишь нью-йоркские улицы завалены мусором, метро ломается каждый час, в Центральном парке торгуют наркотиками, а на Таймс-Сквер стоят проститутки...[2] И поскольку он единственный человек, мнение которого для меня важнее своего, да и не припомню, чтобы он хоть раз вёл себя подобным образом, с тех пор меня не покидает чувство сомнения, – я выпустила кольцо дыма, украдкой взглянув на Роджера, в надежде услышать что-то вселяющее веру в себя и свои действия. – Как-то так. – Пфф, и ты из-за этого колеблешься? На кону осуществление твоей мечты, а ты тут смиренно ждёшь благословения родителей. Моя мать до последнего была против моего участия в Smile, беспокоясь, что группа помешает учёбе. Однако со временем, увидев, что это действительно важно для меня и я ни в коем случае не собираюсь отступать от своей мечты, она приняла ситуацию, и сейчас не только является нашей ярой фанаткой, но ещё и помогает нам организовывать концертные выступления. Всё образуется, расслабься. – О да, Брайан как-то рассказывал мне о легендарных Роджере и Квин[3], – не в силах отказать себе в удовольствии отпустить саркастический комментарий, я с самодовольным прищуром взглянула на блондина, заранее предупрежденная тем же Меэм о возможном бешенстве ударника. – О Господи, когда эта чёртова шпала только успела? Откуда у него столько стремления дискредитировать меня в глазах окружающих? – Тейлор раздраженно цокнул языком, светлые брови дрогнули в непритворном возмущении, на что я сдавленно прыснула в кулак, вызвав его мгновенную реакцию: – Эй, ты, это абсолютно не смешно! Ты хоть представляешь, какое мучительное унижение, сколько негодования и подколов мне пришлось пережить из-за маминых заголовков? «Роджер Тейлор и его группа Квин!», «Легендарный ударник из Корнуолла — Роджер Тейлор...» – огромным шрифтом, – «...и Квин!» – крошечным. Даже треклятые школьники меня подначивали «маменькиным сынком Роджем»... – Оу, неимоверно сочувствую тебе, Тейлор, – с трудом подавив желание закатить глаза на нытьё этой истеричной недокоролевы, я продолжила, – но что мне делать то? Теперь я вообще ни в чём не уверена, всё это только окончательно усугубило моё замешательство! – уткнувшись лицом в колени, я сделала шумный вздох. – Чёрт, мне нужна помощь... – Чушь, на самом деле сторонняя помощь в твоей ситуации не нужна — стоит лишь провести глубокий самоанализ, то бишь разобраться в себе, своих мыслях и ощущениях. Тогда ты и примешь нужное решение, – Роджер, опустив на глаза очки, принял расслабленную полулежащую позу, облокотившись на ступеньку выше. Человек-непринуждённость, не иначе. Немного помедлив, блондин уже бодрее добавил. – Главное ведь, как бы заурядно это не звучало, следовать зову сердца, ведь оно знает истину, непостижимую уму. Я подняла глаза на Роджера, на мгновение с скептицизмом и даже некой недоверчивостью взглянув на него через стёкла очков, вслед за чем выразительно выгнула брови в насмешливо-вопросительном жесте, на что музыкант закатил глаза и горячо меня заверил, что, опять же, как бы посредственно не звучала древняя пословица, это не отменяет того факта, что она абсолютно, полностью правдива! Произнёс блондин это с настолько воодушевлённым придыханием, что не довериться его словам было крайне тяжело, если и вовсе не опасно... Я также со вздохом снова опустила задумчиво-усталый взор, всерьёз задумавшись над только что сказанным. А Тейлор всё продолжал: – Однако если мы не будем экспериментировать, менять самих себя, ничего вокруг не будет меняться, – ударник вновь приподнял очки, обнажая свои до неприличия большие голубые глаза, и придвинулся ко мне ещё ближе чем до этого. Наши плечи соприкоснулись, практически вплотную, когда я ощутила запах мятной жвачки из его рта. Это и послужило сигналом к обострению моей внезапной тревоги, ведь находится так близко к Роджеру казалось опасным, говорить спокойно было неправильным. Отчего я, словно оголтелая, отдёрнула руку, параллельно подаваясь в сторону от блондина. Не заметить это необдуманное, и оттого несуразное и весьма грубое действие не представлялось возможным (как чертовски жаль), однако Тейлор, нужно отдать ему должное, никак его не прокомментировал, возобновив свою занимательную речь. – Ты же не хочешь переживать одни и те же события, по одной и той же формуле снова и снова? Прозвучавший вопрос заставил меня отвлечься от неловкого теребления всё той же неработающей зажигалки и обернуться на парня, явно испытывающего меня. И тут поверх давно уже сползших на кончик носа очков я увидела устремлённые на меня с каким-то странным выражением светлые голубые глаза Роджера, такие зоркие и проницательные, что мне сразу стало как-то не по себе. Он словно искал неизвестные мне ответы на его собственные вопросы, пытливо вглядываясь в лицо, проникая вглубь мыслей и заставляя в изумлении уставиться в ответ. – Н-нет, не хочу, – всё ещё пребывая в каком-то неопределённом состоянии, почти что в трансе от этого загадочного взгляда, я отрицательно закивала головой, из-за чего очки всё же слетели с лица и с характерным треском упали на землю. – Ну вот. Всё, что приходит к нам извне, берёт начало внутри нас, – он неспешно поднялся, как ни в чём не бывало подобрав с земли мои очки, после чего протянул их мне, на мгновение замешкавшись какие из двух кому принадлежат, из-за ранее снятых своих и общей схожести обоих. «Всё, что приходит к нам извне, берёт начало внутри нас». «Поразительно...» — подумалось мне. И кто бы мог знать, что Тейлор как никто рациональнее сможет ответить на столь давно мучающий меня вопрос? Впервые я увидела в нём нечто большее недалёкого и такого раздражающего меня мальчишки. Что это? Влияние Фредди, или так выглядит истинное нутро Роджера Тейлора? Но ещё удивительнее, как ему это удаётся? В столь легкомысленной, иными словами роджертейлоровской манере говорить столь правильные и нужные вещи, даже кажется, ни секунды не задумываясь над смыслом сказанного. – Роджер, Кора, ну где вас носит? Там наша очередь, – послышался почти что угрожающий голос Брайана, а затем показался и его владелец, весь запыхавшейся и взъерошенный, он был в ужасно нелепом солнцезащитном козырьке зелёного цвета, крайне смешно «уложившим» копну кудрявых волос гитариста. – Это ты нам ответь, двухметровое, не умеющее сохранять секреты своих друзей недоразумение, где ты шлялся? Ведь ты же должен был предупредить нас об очереди! – Мэй перевёл недоумевающий взгляд с чего-то крайне язвительного Тейлора на меня, на что я с напускным удивлением только пожала плечами мол «без понятия, что на него нашло!». * * * 13 июля, 1971 год – К началу транспортировки несносного для моих бедных нервов человеческого груза в аэропорт Станстеда осталось десять минут! И говоря о несносности, я имею в виду вас, мистер Финниган. Надеюсь данное замечание подведёт вас к соответствующим выводам, – сообщает раскатистый бас всеми любимого и уважаемого дядюшки Сэмюэля — солидного возраста водителя университетского автобуса, в котором мне и остальным учащимся предстоит необычайно интересная (далеко не в лучшем смысле этого слова) дорога в аэропорт. А всё из-за Лиама Финнигана – бесспорно умного, но чертовски задиристого и раздражающего всех вокруг своенравного сорванца. – Поэтому советую уже сейчас заносить чемоданы в салон автомобиля и не затягивать с распусканием соплей, детвора! – последняя фраза коренастого мужчины всего на мгновение вынуждает уголки моих губ невольно дрогнуть в задорной улыбке, и тем самым отвлечься от всего, что отгораживает мой показной покой от состояния томительной неопределённости внутри. Кружащее голову предвкушение, любопытство и жажда новых впечатлений, стремящиеся вырваться наружу, и страх перед неизвестностью, сдавливающий все внутренности и превращающий ноги в вату — чета чувств, преследующих меня ещё со времён того разговора с мистером Уильямсом, и всё это время ведущих между собою постоянную борьбу за контроль надо мной. И если большую часть тягостного времени между ними сохранялось хрупкое равновесие, то в последние дни явно преобладало второе ощущение, достигнув пика своего «расцвета» тем, что чуть ли не ввело меня в паническую атаку накануне вечером. Было полное непонимание, зачем всё это, ради чего, был страх перед будущим, перед неизвестностью, перед таящимися опасностями и трудностями. Срок в шесть месяцев вне дома казался вечностью, наполненной болью и страданиями. Вот и сейчас я вымученно улыбаюсь шуткам Фредди, прислонившись спиной к фургону Роджера, который как-то по пьяни предложил Джону подвезти и помочь мне в Голдсмитсе в день отъезда и который прямо сейчас отвечает за свои слова, загружая вместе с Диконом несколько моих чемоданов в автобус, пока я зябко поёживаюсь в утренней прохладе, засунув руки в карманы шерстяного кардигана и недоумевая зачем согласилась на эту авантюру, да и ещё против никого иного, как себя самой? Ведь до сих пор все обстоятельства складывались и продолжают складываться против меня: недостаток полного перечня документов, необходимого для банального пересечения границы (ведь разобраться со всей этой бумажной волокитой за столь короткий срок — попросту невозможно), отсутствие полноценной финансовой поддержки (из-за чего мне всё-таки пришлось одалживать деньги у профессора) и теперь ещё содействия отца. А также напоминание о том, что жизнь всё ещё не сказка, и в ней нельзя шагнуть назад и переиграть партию, зная опасность неправильного хода. Видимо, всё, что мне остаётся — верить в благополучный исход сложившийся ситуации... – Кора, дорогая, либо мне кажется, либо ты не совсем в порядке, – осторожное касание плеча и обеспокоенный тон Булсары окончательно выводят меня из раздумий, вынуждая сначала растеряно взглянуть в карие с прищуром глаза парня, а затем оглядеться по сторонам, обдумывая будущий ответ. – Что-то не так? – Нет, что ты, Фред, всё чудесно! – чувствую на себе проницательный взор слева, которым меня награждают в последнее время слишком часто, и начинаю сердиться от столь внезапного избытка внимания к своей персоне, но решив ни в чём не уличать невинного парня, продолжаю смотреть на окрестности, вдыхая утреннюю свежесть. И погода сегодня под стать настроению: небо затянуто низкими плотными тучами, в воздухе пахнет грозой. Благо хоть дождя пока нет. – Концерт и впрямь выдался потрясающим, не считаешь? Я ещё никогда не испытывала таких эмоций, как в течении тех двух часов, – прочистив горло, поспешно выдаю, стараясь занять становящуюся напрягающей тишину между нами хотя бы чем-то. – О, да, он был великолепным! – ухмыляясь воспоминаниям, соглашается вокалист. По-видимому, только меня беспокоит неловкость сей нашей обстановки. – Приятные воспоминания ещё очень надолго останутся в моей памяти, но, должен признать, от количества контрастов различных ситуаций перформанс будто прошёл незаметно. И вправду, выступление The Rolling Stones прошло «великолепно!». Непревзойдённые световые эффекты и чрезвычайно мощная сила звука просто омрачали мою голову с первых минут перформанса. И ещё головы четырёх тысяч слушателей, что своими восторженными криками приветствовали буквально каждый шаг «роллингов»: их выход на сцену, первые такты инструментального сопровождения, начало пения и даже трясение тощего зада Мика Джаггера прямо им в лица. В то время как он был занят показом недавно разученных танцевальных «па» и, по словам Брайана, вихлял задом как гусь, напичканный амфетамином, другие музыканты безмятежно играли с нарочито отстранёнными лицами, включая Кита Ричардса, который беспечно колотил по гитарным струнам с абсолютной концентрацией. Единственным, кто обращал какое-то внимание на публику, был Мик Тейлор[4] — моя очередная и неразделённая звёздная любовь. Он размахивал своими пышными каштановыми волосами, энергично прыгал на краю сцены, играя на своей белой гитаре «Vox»[5] грушевид­ной формы. А затем принялся всячески дразнить истерично вопивших девушек в первом ряду, в числе которых была и я. И когда гитарист в очередной раз ловко подскочил к краю сцены, бросив на публику игривый взгляд, могу поклясться, наши глаза на мгновение встретились и он подмигнул мне. Впоследствии чего я, будучи на седьмом небе от счастья и выглядя при этом, наверное, как полная идиотка, кинулась искать Джона, с целью поделиться произошедшем. Однако кое-кому из стоявших у самой сцены не понравилось столь провокационное поведение Тейлора, поэтому компания каких-то надравшихся подшофе выродков решила устроить соревнование: кто первый попадет в Мика плевком. К сожалению, никто из них не промахнулся. Однако, такого рода поведение явно не поощрялось музыкантом, поэтому охранники в то же мгновение убрали негодяев из зала. На этом инцидент был исчерпан, при этом совершенно никак не повлияв на впечатления зрителей и общий характер вечера. Ведь дерзкое поведение Джаггера на сцене, недвусмысленные эротические телодвижения, страстная, свингующая экспрессия его пения и божественный инструментальный аккомпанемент его коллег и дальше безостановочно вызывали бурные восторги публики, заставляя весь зал петь, всячески двигаться и кружиться в танце даже всегда робкого Джона, изначально скептично настроенного Фредди и Мэри – его девушку, слишком «брутального» для любого вида танцев (кроме брачных) Роджера и априори не танцующих меня и Брайана. Кстати о последнем. С Мэем я не виделась уже больше недели, как и остальные ребята. Он не приходил к нам домой на чашку чая (в отличие от других сорванцов), не появлялся на репетициях и вообще никак не участвовал в деятельности группы и жизнях парней в целом. Выразив об этом своё беспокойство музыкантам, я узнала, что Брайан в абсолютном порядке и причина его отсутствия кроется лишь в кандидатской диссертации по астрономии, работу над которой он только начал, но уже в конце августа планирует представить её на рассмотрение и сдать экзамен на отлично. Такое упорство и целеустремлённость приводили в искреннее изумление, которое, однако, вскоре сменилось лёгкой досадой, ведь по этой же причине парень отсутствует и сегодня... – Брайан, кстати, просил тебе передать, что чертовски сожалеет о своём отсутствии и желает тебе всего самого лучшего. А это номер его домашнего телефона, – прозвучавшее имя гитариста заставляет вздрогнуть, а сердце пропустить несколько ударов. В голове возникает парочка вопросов насчёт интуитивных способностей Булсары и очевидности моих чувств к Мэю, но я мысленно решаю оставить размышление о них на потом, обращая своё внимание на протянутый клочок бумаги, расписанный размашистым, но вполне лаконичным почерком Брайана. – Если вдруг что понадобиться или просто захочется пообщаться, —позвони, – вновь бросив на Фреда взгляд, я выуживаю обрывок с его ладони, пряча в просторный карман кардигана. – И нам с Булсарой звони, у тебя ведь есть номер? – бегло окидываю глазами всё ещё сонного и поёживающегося Роджера, в одной лишь джинсовой рубашке, поджигающего очередную сигарету недавно одолженными у меня спичками, и натянуто улыбаюсь, утвердительно кивая. А затем замечаю идущего возле вялого блондина Джона с точно таким же вымученным выражением лица, как и у меня. При взгляде на изо всех сил старающегося скрывать свою горечь парня, вновь образовавшаяся внутри меня жгучая печаль сжимает сердце, а мысли о расставании обжигают рассудок, обостряя чувства до предела. На глаза вдруг навёртываются совсем непрошеные слёзы, когда я иду музыканту навстречу, оказываясь в его распростертых ласковых объятиях. – Я уже начал ужасно по тебе тосковать, – Дикон говорит мне куда-то в волосы. Внутри грозиться что-то перевернуться. – И я, – шепчу, сильнее прижимаясь к нему, в то время, как дядюшка Семюель вновь сообщает о нашем немедленном отбытии. – Безумно люблю тебя, Дики. Оставайся в безопасности. Он первый отстраняется, и я чувствую, что совсем нехотя. Бережно целует в лоб, сразу же получая ответный чмок в щеку. И под весёлое улюлюканье Роджера с фразой «а можно и меня также?», совершенно по-особенному улыбается мне одними лишь уголками губ. В этой присущей только ему одному улыбке отображается весь спектр эмоций, наполнявших парня прямо сейчас. Здесь и задор, и скорбь, предрассудки и гордость, злость и щенячья нежность. От сего выражения во мне вдруг снова начинает что-то неприятно ныть, когда я опять оказываюсь в объятиях. Совершенно других объятиях, — фреддиных. Резких, пылких и безусловно неожиданных, как и сам Булсара. – Я буду неистово скучать по тебе, дорогая. Не забывай, что после возвращения тебя ждут самые незабываемые сеансы позирования в компании величайшего гения современности — меня! – закатываю глаза на слова парня, посмеиваясь и неловко похлопывая музыканта по спине, ещё не привыкшая к его динамичности. Когда Фредди с такой же внезапностью отлынивает из моих объятий, как до этого прильнул к ним, оставляя в некой дезориентации, моего левого плеча касается чья-то рука, заставляя тут же повернуться к её обладателю. – Эй, Челли[6], я тут хотел извиниться перед тобой... – недоуменно таращусь на почему-то просящего у меня прощения толи шутящего, толи говорящего всерьёз Роджера с зажатой сигаретой в зубах, и то и дело посматривающего на Булсару. – За наше неудавшееся первое знакомство, мои дурацкие, всегда неуместные шутки. И за постоянные пьянки и непрошеные визиты в твой дом... Извини меня... нас всех, если быть точнее... – перелечив всё это на пальцах рук, Тейлор снова встречается глазами с Фредди, и немного замешкавшись, выдаёт, – но меня наибольше. Наверное, я впервые улыбнулась ударнику искренне, без фальши и едкости. Я в целом впервые по-настоящему улыбнулась этим днём. И совершенно не осознавая, протянула блондину сжатую в кулаке правую руку с оттопыренным мизинцем — наш фирменный с Джоном жест перемирия. На мгновение на лице парня проскользнуло замешательство, после чего он будто облегченно выдохнул, озорно оскалившись. И сделал то же самое, сцепив наши мизинцы вместе. – И ты прости меня за то, что называла тебя извращенцем, омерзительным и никчёмным. За то, что неоднократно воровала у тебя сигареты и грозилась убить, – хохоча вместе с музыкантом, пересчитывала и я, всё ещё держа наши мизинцы скреплёнными. – И спасибо тебе за тот разговор, он был нужен мне. Мир? – Мир. – Недолгое объятие за плечи было тому безукоризненным подтверждением. В последний раз попрощавшись со всеми, пославши всем воздушные поцелуи и вновь вдохнув морозную свежесть родного Лондона, я зашла в салон автобуса и устроилась на приглянувшемся незадолго до этого местечке возле окна. Устало прислонившись головой к стеклу, я в последний раз помахала рукой задорно улыбающимся музыкантам и впервые за последние несколько дней погрузилась в блаженный сон. Удары дождевых капель об автомобильное окно вызывали мысли о тепле и уюте. Don McLean – American Pie