Код Лилит: Покой души

***

— Чёртов извращенец! — выдохнул Люк, едва захлопнув за собой дверь. Он стоял посреди номера, сжимая кулаки, пока адреналин медленно отступал, сменяясь глухой усталостью. — Ладно… нужно успокоиться.       Сделав несколько глубоких вдохов, он наконец поставил сумку на стул и позволил себе осмотреться. И только теперь до него начала доходить вся нелепая роскошь этого места. — Ого… — вырвался у него изумлённый шёпот.       Номер и правда был прекрасен: огромная двуспальная кровать, безупречно чистая ванная комната, рабочий стол с компьютером. Телевизор во всю стену заставлял его на мгновение помечтать: «Вот бы и моя квартира в Токио была такой…»       Его взгляд зацепился за окно. Подойдя, Люк повернул ручку и распахнул створку. В лицо ударил прохладный ночной воздух, но дыхание перехватило от другого.       Панорама ночного Сеула расстилалась под ним, как живая, дышащая карта из мириад огней. Бесконечные нити фар, окна небоскрёбов, неоновые вывески — всё это сливалось в ослепительную, гипнотизирующую мозаику. — Видимо, ты был прав, Ханами, — тихо усмехнулся Люк, опираясь о подоконник. — Город и вправду прекрасен. И самое главное — мне не придётся ради этого вида никуда ехать.       Он простоял так ещё несколько минут, пока ночной холод не заставил его содрогнуться. Закрыв окно, Люк потёр ладони, разгоняя озноб.       Его внимание привлекла странная деталь: на прикроватной тумбе стоял небольшой прибор для распыления, а в нём — флакон с зеленоватой, почти фосфоресцирующей жидкостью. — Освежитель? — недоверчиво пробормотал Люк, наклоняясь ближе. — Странно… никакого запаха.       Жидкость была совершенно без запаха, что само по себе казалось подозрительным. Она лишь тихо переливалась в полумраке комнаты. Чувство лёгкой тревоги, почти забытое после вида из окна, снова кольнуло его. — Ну уж нет, — твёрдо сказал он себе. Осмотревшись, он нашёл на мини-кухне небольшую металлическую миску и накрыл ею подозрительный прибор, словно ловушку для насекомого. — Пусть постоит так.       Он отвлёкся от этой мысли, скинул пиджак и, наконец, сорвал с шеи душащий галстук, а затем и всю одежду. — «Спокойной ночи, Люциан». — мысленно прошептал он, погружаясь в неприлично мягкое матрас.       Глубокий вздох облегчения вырвался из его груди, когда он закрыл глаза. Последней смутной мыслью перед тем, как сознание поплыло в тёмную воду, было то, что завтрашний день должен быть лучше. Покой, однако, оказался обманчивым. Мысли, загнанные дневной суетой и вежливостью на самую задворку сознания, теперь, в тишине, вырвались на свободу.       Тишина в номере была не мирной, а звенящей. В ней слишком отчётливо звучал собственный пульс в висках и воспоминание — не картинка, а ощущение. Холодный, изучающий взгляд мужчины в лифте, будто пригвоздивший его к стене. И глаза девушки — алые, широко раскрытые, полные такого беспомощного стыда, что даже постороннему, даже сквозь собственное раздражение, становилось не по себе. — Чёрт возьми, — прошипел Люк, ворочаясь на простынях, которые теперь казались не мягкими, а удушающими. Образы всплывали снова и снова, заставляя его напрягаться, как будто он всё ещё стоял в той тесной, душной кабине. Даже роскошь номера не стала убежищем от этого внутреннего хаоса. — Совершенно не могу уснуть. Всему виной та пара. Нужно развеяться.       Он сбросил одеяло. Рассудок подсказывал, что в таком отеле наверняка есть пожарная лестница, а на ней — дверь на технический балкон. Это было лучше, чем задыхаться в четырёх стенах.       Накинув кофту, спортивные штаны из сумки и наскоро зашнуровал кроссовки, Люк вышел в коридор. Тишина здесь была густой, давящей. Проходя мимо номера 503, он замедлил шаг. Ему почудился низкий, приглушённый звук — не то стон, не то сдавленное бормотание. Он замер, прислушиваясь, но из-за двери доносилась лишь тишина. — Показалось, — резко выдохнул он, тряхнув головой, и почти побежал к тяжелой двери с пиктограммой лестницы. — Всё кажется после такого. Нужно было выбирать другую гостиницу.       Холодный бетонный колодец лестницы встретил его эхом собственных шагов. Он схватился за перила, пытаясь мысленно разложить по полочкам этот день: перелёт, странный отель, голубоволосая девочка-администратор, та парочка… Мысли путались, накатывая с новой силой. — Просто глотнуть воздуха. Собраться, — твёрдо сказал он себе, отыскав на площадке между этажами неприметную дверь.       На балконе его с размаху ударил в лицо порывистый ночной ветер. Воздух был холодным, свежим и безжалостным. — Ох, пробирает… — прошептал Люк, кутаясь в кофту на ветреном балконе.       Рука потянулась к внутреннему карману, к почти забытой пачке сигарет. Он только что зажал одну между пальцев, как вдруг в тишине прозвучала знакомая, нарочито бодрая мелодия — рингтон Ханами. Люк вздохнул, глядя на экран. Откладывать было бесполезно. — Ну что, герой, добрался? — раздался в трубке жизнерадостный голос, контрастирующий с ночным холодом и усталостью Люка. — Если под «добрался» ты подразумеваю «попал в сюрреалистичный спектакль с элементами хоррора и непристойностей» — то да, добрался, — сухо ответил Люк, прикуривая сигарету и тут же закашлявшись от первой затяжки. — Ой-ой, слышу, ты уже в ударе. Номер-то как? Вид на город оправдал мои восторги? — не унимался Ханами. — Вид… вид прекрасный, — Люк сделал более осторожную затяжку, глядя на сверкающую панораму. — Его хватило ровно на пять минут умиротворения. Потом началось остальное. — Ага, «остальное». Рассказывай. Тебя уже ограбили? Или администратор была не милашкой? — Администратор была… ребёнком. С голубыми хвостиками и абсолютно стеклянными глазами. А потом, в лифте… — Люк на секунду запнулся, не желая вдаваться в похабные подробности. — Короче, соседи по этажу отличаются полным отсутствием стыда и понятий о личном пространстве. Я даже слышал странные звуки из соседнего номера. Стоны какие-то. — Стоны? — в голосе Ханами появился неподдельный интерес. — Может, тебе просто повезло с соседями? Весна, Корея, романтика! — Романтика, при которой парню в коридоре пытаются всучить роль зрителя, — язвительно парировал Люк. — Спасибо, что поднял настроение. Я как раз вышел на балкон, чтобы забыть эту картину. — На балконе? Куришь? — тон друга мгновенно сменился на осуждающе-заботливый. — Я же думал, ты завязал. — Экстренная мера. Одну. Чтобы нервы пришли в норму после твоего «прекрасного» Сеула, — Люк потушил недокуренную сигарету, снова закашлявшись. — Слушай, я пойду. Завтра серьёзные переговоры, а я ещё даже не спал. — Ладно, ладно, не ворчи. Спи. Держи кулаки! А если эти «романтичные» соседи будут шуметь — стучи в стенку или вызывай менеджмента! — Спасибо за гениальный совет, — с лёгкой саркастичной улыбкой ответил Люк. — Спокойной ночи, Ханами.       Он отключил звонок. Тишина, нарушенная лишь ветром, снова сомкнулась вокруг. Но внутренний монолог, такой яростный и беспорядочный минуту назад, куда-то ушёл. Его заменила знакомая, почти домашняя досада на назойливого друга. И в этом было что-то успокаивающее.       Бросив последний взгляд на город, Люк потуже затянулся в кофте и направился обратно в номер. Мысли теперь были заняты не стыдом и гневом, а необходимостью наконец заснуть. Сон, пусть и не сразу, на этот раз начал медленно его накрывать.       Возвращаясь по коридору, Люк машинально отметил, что дверь номера 504 До-Хёна широко распахнута. Она открывалась в его сторону, как тяжёлый щит, скрывая комнату от посторонних глаз. Из-за неё доносились приглушённые голоса — быстрая, сдавленная речь, в которой сквозила напряжённость, но разобрать слова было невозможно. — «Странно… Неужели не запер?» — мелькнула мысль. Подойдя почти вплотную, он наклонился, пытаясь заглянуть в щель между дверью и косяком.       В этот миг алое пятно стремительно вырвалось из-за двери. Не человек — именно пятно, смазанный взрывом цвета и движения. Оно с размаху, со всей силой, врезалось в Люка.       Удар был оглушительным. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких. Затылок со всей силой ударился о стену, и в черепе будто что-то хрустнуло. Боль, острая и ослепляющая, пронзила шею и позвоночник. Мир поплыл, запрыгал чёрными и алыми пятнами. Он не потерял сознание, но его тело перестало слушаться, став тяжёлым и чужим. Сознание сузилось до узкой щели, в которой бушевала одна лишь тошнотворная, пульсирующая боль. — Угх… — сдавленный стон вырвался из его перехваченного горла.       Он заставил глаза сфокусироваться. В сантиметрах от его лица было другое лицо. Алые глаза. Не просто красные — это были глубокие, как запёкшаяся кровь, пучины, в центре которых чётко и жутко стояли тонкие чёрные кресты вместо зрачков. Глаза девушки из лифта. Они были широко раскрыты от шока и боли. Она тоже тихо простонала — звук, полный испуга и растерянности.       Сознание Люка, цепляясь за детали, пыталось осмыслить абсурд. — «Почему так мягко?» — Мысль пронеслась обманчиво ясно.       От удара о стену — адская боль. Но там, где её тело прижалось к его груди, где её рука вцепилась в его кофту, не было ожидаемой жёсткости костей и мышц. Было ощущение плотной, но податливой упругости, как у очень плотного геля или нагретого воска. Он был не в силах пошевельнуть ни рукой, чтобы оттолкнуть её, ни головой, чтобы отвернуться. Всё, что он мог — это смотреть в эти алые кресты и чувствовать, как тёмная волна накатывает изнутри, угрожая в любой момент унести его в небытие.       Он замер. В коридоре повисла звенящая тишина, разорванная лишь их сдавленным дыханием.       Лишь через несколько секунд её нарушил раздражённый, до боли знакомый голос из глубины номера: — Вокруг столько мусора, неспособного отличить небо от земли…       Мутный взгляд Люка скользнул в сторону двери и зацепился за фигуру. Возле входа в панике металась девочка с голубыми хвостиками — та самая с ресепшена. Она что-то бормотала себе под нос, а её маленькие руки с отчаянием скользили по косяку, пытаясь как будто «слепить» заново три длинных, идеально ровных прорези, зиявших с обеих сторон. Они выглядели так, будто дверь кто-то пронзил раскалёнными клинками. Но стоило её пальцам чуть сильнее прикоснуться к краю одной из щелей, как дерево под ними с сухим треском рассыпалось в труху. — Стены!!! — Девочка с тихим вскриком отшатнулась, уставившись на свои ладони в ужасе, будто увидела в них нечто непоправимое. Казалось, она не замечала ни Люка, ни девушки, полностью поглощённая собственной катастрофой.       Сознание Люка, затуманенное болью, медленно скользнуло вниз. Его руки, неподвижные и тяжёлые, лежали на её груди, прикрытой лишь тонкой мужской рубашкой. Он смутно ощущал под ладонями мягкость, но не мог пошевелить пальцами, чтобы понять — реальность это или галлюцинация на грани обморока. Он лишь чувствовал, как его дыхание становится всё поверхностнее, а звуки — приглушённее, словно кто-то заворачивает мир в вату.       Только сейчас до него, сквозь нарастающий туман, дошло: их рты всё ещё были слиты в немом, шоковом соприкосновении. Он не целовал её — они просто застыли так, прикованные к месту силой удара.       В его собственный рот, всё ещё прижатый к её губам, ворвался тихий, болезненный стон. Этот звук, рождённый так близко, стал первым якорем в плывущем сознании. Перед глазами поплыли смутные, бессвязные картины — вспышки цвета, обрывки теней, ничего, что можно было бы понять, но они отчётливо подтверждали: это не сон.       Мысли наконец прорвались сквозь туман боли и непонимания, отчаянные и ясные: «Что происходит? Кто она? Почему я не могу пошевелиться? Почему я… а её глаза… что с её глазами? Я должен оттолкнуть её. Сейчас же.»       Собрав всю силу воли, он разъединил их губы, оторвавшись с тихим, влажным звуком. Она не сопротивлялась, не пыталась вернуть его — лишь смотрела на него своими алыми крестообразными зрачками, и в них читался не меньший шок и растерянность, но не тот шок, о котором он мог подумать. Он всё ещё не мог двинуться, пригвождённый к стене болью во всём теле.       А она... Её алые крестообразные зрачки сузились, изучая его лицо. Его взгляд был мутным, веки тяжело опускались, но она, в отличие от него, уже обрела способность двигаться. Мягко, почти ласково, она прильнула к нему всем телом, прижавшись щекой к его щеке. Горячая кожа встретилась с холодной. Она глубоко, с наслаждением вдохнула у его шеи, и из её горла вырвалось низкое, довольное мурлыканье. — Ах… — блаженно протянула она, будто нашла источник чего-то невыразимо сладкого и желанного в самом его запахе, в самой его сути.       Её внимание теперь целиком принадлежало ему, хотя уголком зрения она всё так же зорко следила за метущейся у двери девочкой. Её движения обрели странную, почти материнскую нежность среди этого хаоса. Она мягко прижала ладонь к его груди, будто удерживая на месте что-то хрупкое. — Тссс, малыш… успокойся, — её шёпот был горячим и влажным у самого его уха, но каждое слово отдавалось новой пульсацией в его разбитой голове. — Всё хорошо. Я о тебе позабочусь. Ты ведь такой сладкий...       Её пальцы нежно погладили его висок, и это прикосновение было столь же пугающим, сколь и успокаивающим. Потом она слегка отвела его голову, и её взгляд снова опустился к его губам. — Вот так, — прошептала она. — Сейчас станет легче.       И прежде чем туман в его сознании смог сформировать протест, её губы снова коснулись его — уже не в результате столкновения, а как мягкое, но безоговорочное требование. Этот поцелуй был глубже, влажнее, медленнее, и сквозь боль и шок в него действительно начало просачиваться странное, обманчивое тепло, словно яд, обещающий облегчение. Её язык настойчиво искал его.       В первые секунды мир для Люка окончательно поплыл, растворившись в этом сладком, удушающем жаре. Но затем, вопреки всему, в его глазах проступила ясность — резкая, леденящая и совершенно трезвая. Он промычал прямо в её губы — звук, полный шока, отвращения и внезапной силы.       Его руки, которые секунду назад были тяжёлыми и чужими, рванулись вперёд. Ладони упёрлись в её плечи, и он, собрав всю ярость и остатки второго дыхания, резко отстранил её от себя.       Девушка отпрянула. На её лице промелькнуло чистое, неподдельное удивление. Её алые крестообразные зрачки расширились, изучая его с новой, жадной интенсивностью. Но вместо гнева или раздражения её губы тронула мягкая, почти восхищённая улыбка. Она нежно, как будто гладя редкое животное, провела пальцами по его щеке. — Какой ты необычный, — её шёпот был ласковым, но в нём звенел металлический отзвук холодного любопытства. — Моя слюна… даже капля должна была сделать тебя сонным, податливым. А ты не только пришёл в себя, но и смог оттолкнуть меня. Посмотри на себя — ты уже держишь меня за плечи.       Она наклонилась чуть ближе, её взгляд заглядывал в его глаза, словно пытаясь прочитать скрытую надпись. — Я суккуб, милый, — прошептала она нараспев ему в ухо, как будто признаваясь в чём-то прекрасном. — Демон снов, что питается жизненной силой, и которого вы так любите обсуждать. Но твоя сила… она словно отполированный камень. Я не смогла взять даже крошки через наш поцелуй, по сравнению с парнем в комнате. Такое бывает нечасто.       Её палец остановился у его подбородка, мягко приподнимая его. — Твои глаза странные, — она сказала это как комплимент. — И в них нет страха, который я вижу во всех. Только боль, гнев и… что-то ещё. Так кто же ты?       Внезапно её голова резко дёрнулась в сторону, словно от невидимой оплеухи. Раздался глухой, костяной щелчок. Суккуб замерла, её сладкая улыбка на мгновение застыла. Медленно, с преувеличенной театральностью, она повернула взгляд через плечо.       На пороге комнаты стояла та самая девочка с голубыми хвостиками. В её сжатых в кулаки ладонях торчали два неровных камня, подобранных, судя по всему, с пола или из разбитого горшка. Её лицо было искажено чистым, недетским раздражением. — Ещё один постоялец… — проговорила она сквозь зубы, и её голосок звенел, как натянутая струна. — В комнатах что, сидеться перестало?! Отвали от него.       Суккуб медленно, с преувеличенной грацией, отвела палец от подбородка Люка. Её алые глаза сверкнули азартом. — Меня прерывают, — сказала она тем же медовым тоном, но в нём теперь явно проскальзывала сталь. — И больно, между прочим. — она полностью повернулась к новой гостье, спиной к Люку, будто теперь он был наименее интересен. — Ты не обычная юная леди, не так ли? Ох, как заманчиво... Давай поиграем.       Затем, не оборачиваясь, она ласково бросила Люку через плечо: — Я скоро вернусь к тебе, сладкий.       В следующее мгновение её тело напряглось. Она оттолкнулась от пола, упираясь в него ладонью, и выгнула спину с долгим, хриплым стоном — звуком, в котором было что-то от потягивающейся кошки и ломающихся костей. Ткань мужской рубашки на её спине с треском разошлась по швам. И из-под кожи, разрывая её, вырвались два огромных, кожистых чёрных крыла. Они распахнулись, задевая стены узкого коридора, отбрасывая чудовищные, пляшущие тени.       Суккуб встала на ноги, её силуэт теперь был увенчан этими тёмными парусами. Она слегка наклонила туловище вперёд, приняв позу готовности к прыжку, и прижала палец к своим губам в игривом, устрашающем жесте. Её голос прозвучал уже без намёка на ласку, низко и звонко, обещая насилие: — Эта Унни покажет тебе настоящий кошмар!       Люк, всё ещё прижатый к стене болью и шоком, мог только наблюдать, как реальность окончательно раскачивается в его глазах, мутнея.       Из глубины номера, из-за спины девочки, донёсся слабый, полный полного недоумения звук: — А...?       Внутри, съёжившись и обхватив себя руками, сидел Чан До-Хён. Его лицо было бледным, взгляд — затуманенным, будто он только что вырвался из тяжёлого сна, граничащего с кошмаром. Девочка лишь бросила на него беглый, раздражённый взгляд, но промолчала.       Суккуб, услышав его, медленно повернула голову, и её алая улыбка стала ещё шире. — Хоо~ — с наслаждением протянула она, делая шаг в сторону комнаты. — Восхитительная энергия. Она ещё трепещет.       До-Хён вскрикнул и, сидя на полу, начал отползать назад, пока спиной не упёрся в кровать. Он трясущейся рукой указал на неё. — У... у тебя на спине... крылья? — Невероятно, да? — суккуб игриво склонила голову, её палец снова прижался к губам в соблазнительном жесте. — И подумать только, я уже высосала из тебя столько сладкой силы... а ты всё ещё полон жизни! Ты ведь знаешь, кто такой суккуб? — Она не стала ждать ответа, продолжая тем же медовым голосом. — Демон снов. Тот, кто питается твоими снами, твоей жизненной силой, самой твоей душой через прикосновение, через поцелуй... — Ра... разве это не вымысел? — выдавил из себя До-Хён, его голос сорвался на шепот.       В следующее мгновение суккуб исчезла с места. Воздух в коридоре дрогнул, и она материализовалась уже внутри комнаты, прямо перед До-Хёном, будто бесшумно проскользнув мимо замершей девочки. Её холодные пальцы мягко легли ему на челюсть, не давая отвернуться. — Прямо сейчас он перед тобой, — прошептала она. — Всё ещё не веришь, даже когда видишь своими глазами?       Она взглянула через плечо, в коридор, где Люк медленно сползал по стене на бок. — Взгляни, твой друг уже почти отключился... а ведь я с ним почти ничего не сделала. Интересно, почему?       До-Хён с трудом перевёл взгляд на Люка. И в этот момент в его памяти, мутной и разбитой, всплыли обрывочные картины: как эта же девушка в одной рубашке появилась у его двери... как её поцелуй, сначала робкий, а потом жадный, высасывал из него всё тепло... как после этого на него накатила леденящая слабость и тошнота. — Люк... — простонал До-Хён, его голос был слабым и прерывистым. Воспоминания накатывали волнами: её внезапное появление, прикосновения, которые он не мог остановить, мучительная смесь страха и неконтролируемого физического отклика, а затем — опустошающая слабость, будто из него вытянули стержень. Его взгляд, полный стыда и ужаса, метнулся к Люку. — Она... она...       Суккуб мягко, но властно прижала палец к его губам, заставляя замолчать. Её алые крестообразные зрачки сверкнули насмешливым пониманием. — Тссс, — прошептала она, и её губы вновь коснулись его уха. — Не надо слов. Твоё тело уже всё рассказало за тебя. Я забрала твою невинность, малыш. Тот самый первый, смутный трепет... он был восхитителен на вкус. Чистый ужас, замешанный на пробуждающемся желании. — Её рука скользнула вниз по его животу, и он замер, чувствуя, как под её ладонью всё сжимается от страха и памяти. — И теперь ты знаешь. Знаешь, на что это похоже. Знаешь, каково это — отдавать свою силу.       Она отпустила его и сделала шаг назад, её взгляд скользнул между двумя мужчинами: один — дрожащий, опустошённый и изведанный, другой — всё ещё стоящий, отстранивший её, непостижимый. — Посмотри на него, — она кивнула в сторону Люка, и в её голосе зазвучало неподдельное любопытство. — Он едва держится в сознании от боли, но внутри... он цельный. Невредимый. Я не смогла взять у него ничего. — Она снова повернулась к До-Хёну, и её улыбка стала хищной. — А ты... ты уже пуст. И всё равно в тебе ещё теплится сладкая и манящая искорка. Так кто же из вас... интереснее для игры?       Люк лежал на боку на холодном полу коридора, не в силах пошевельнуться. Боль в спине и шее пульсировала глухим, оглушающим ритмом, а зрение застилал густой туман. Сквозь него он смутно видел расплывчатый свет из двери и слышал приглушённый, как из-под воды, медовый голос суккуба, доносящийся из комнаты. И он слышал её слова. В его сознании, цепляющемся за последние островки ясности, складывалась ужасающая, чёткая картина того, что, должно быть, произошло в этой комнате, пока он курил на балконе. Последним ясным ощущением был холод кафеля у щеки и леденящее понимание того, что реальность, какой он её знал, окончательно и бесповоротно раскололась, унося его в беспамятство.