Петрович

— Теперь расслабься и смотри, как я беру его в ротик и нежно отсасываю… — раздается томный голос, чуть заглушаемый звуками просыпающегося провинциального городишки. Я с трудом разлепляю веки и сползаю чуть ниже на сиденье. Тру покрасневшие после бессонной ночи глаза и устало выдыхаю: — Твою мать, Петрович, давай быстрее бензин перельем и поедем уже! Нас скоро попрут с работы за опоздания. Саня смеется и принимается перекачивать бензин из своей машины в мою. Какая-то скотина опять пробила ему все четыре колеса, и я даже догадываюсь, что стало причиной такого негодования со стороны таинственного гражданина. Он без колес, а я без топлива — брат взял покататься на выходных, и до дома машину уже толкали, а я как-то забыл заправить. Санька наконец-то закончил с бензином и, все еще хихикая над собственными умопомрачительными шутками, забрался в салон. — Опять смехуечка в рот залетела? — Почти агрессивно интересуюсь я, заводя двигатель. Он только улыбается и ничего не отвечает. Надеюсь, не опоздаем, а то будет нас прораб дрючить во все дыры. — Да выключи ты уже свою Бейонсе! — Раздраженно бурчу я, прислушиваясь к шуму в движке. И то приятнее, чем всякие забугорные подвывания. — Она сейчас высосет мне мозг через уши… — А мне нравится, — нахально улыбается Саша, делая громче. Я только закатываю глаза и паркую свою несчастную «девятку» в кармане около стройки. Прораб кроет всех трехэтажным матом, и я понимаю, что несмотря на то, что мы не сделали ровным счетом ничего плохого, лучше надеть каску. И бронежилет. Блять, да что же он так матерится-то, ебтвоюмать? — Дорогой, давай сегодня без защиты, — капризно надувает губы Саня (будто мысли, сучонок, читает), когда мы все-таки вышли из машины и, переступая через кучки строительного мусора, добрались до бытовки. — Петрович, едрить твою налево! Ты достал, надевай каску, мы на стройке все же! — Бурчу я, начиная злиться. Иногда его подъебы действительно переходят грани. Особенно когда все это слышат посторонние уши. А с чего все началось-то? Хм, с того, что я блядский педик, вот с чего. Клуб, слащавая музыка, красавчик бармен с голым торсом в коротких шортиках, пара бокалов крепкого алкоголя и секс в туалете с проститутом, а потом… а потом я выхожу из кабинки, едва успев застегнуть ширинку вместе с длинноволосым парнем, сующим деньги в задний карман своих (ну не моих же!) джинсов, и сталкиваюсь нос к носу с Петровичем. Немая сцена и ехидная расплывающаяся по красивой морде улыбка. С того момента он хоть и не перестал быть для меня безликим Сашкой, Санькой, Саньком, Александром, но стал также и Петровичем. Я привык как-то еще с завода обращаться к мужикам по отчеству, хотя этого мальчика мужиком назвать можно было с натяжкой. — Ой! Посмотри, как у меня сосочки затвердели! Это, наверно, от холода… — бормочет он, поворачиваясь ко мне голым торсом. Я невольно отмечаю кривой шрам, пересекающий живот… — Твою мать, Петрович, ну не положено тебе две фуфайки! — Фырчу я, натягивая на себя рабочую одежду. Если этот парень хочет, чтоб однажды я трахнул его прямо на старом диване в этой чертовой бытовке, то когда-нибудь он своего добьется. Саня хмурится и отворачивается. Да что с ним вообще происходит?.. Сам же шутит как придурок, а еще удивляется, почему я не подыгрываю ему. Стендапер недоделанный. — Рожа у тебя больно довольная, — бурчит напарник, доставая маску и перчатки. — Как у кота, сметаной обожравшегося. — Фантазирую, как буду тебя пялить, — бросаю небрежно, не особо задумываясь, а Саня открывает рот от удивления и замирает, теребя сварочную маску в руках. — Ну что ты уставился? — Оно шутить умеет, оказывается? — Ой, иди нахрен, — отмахиваюсь и выхожу из вагончика. Прораб смотрит на меня дикими глазами, уперев руки в бока, и работа начинается… Мы расходимся в разные концы стройки — он преимущественно на высоту, я плетусь к крытому импровизированному цеху. По плану в пятницу после работы я заваливаюсь в клуб, дабы снять напряжение и немного развлечься, Саня же проводит вечера дома с пивом и, может быть, с любовником. О личной жизни мы не разговаривали — какой в этом смысл? Даже если меня и привлекает его молодое горячее тело, не достигшее еще и тридцати лет, моя порядком потрепанная тушка и черные от мазута руки вряд ли интересуют его. У нас разница в возрасте лет десять, если не пятнадцать — на кой черт ему старик, если он может затащить в свою постель любого юного красавца. А может, он вообще в том клубе случайно оказался. Ну, например, с другом был или, может, то был просто эксперимент "встанет/не встанет"? А подъебывает меня так, по склочности характера. Шансов у меня нет, да и привык я уже к своему гордому одиночеству. Нет, была баба, признаюсь. Лет в двадцать, дурак, женился, да только ушла она, когда я во время очередной совместной ночи назвал ее другим именем — Толяном. Блять, сколько крика было… до сих пор перед соседями стыдно. Хорошо, хоть детей с ней заделать не успели, а то вот смеху-то было бы — батя педик. — Сергеич, ты че, не видишь, деформация пошла, — старый дедок жестянщик тычет пальцем в откровенный брак, а мне хочется залепить себе пощечину. Еб твою мать, между прихватками расстояние должно быть четыре сантиметра минимум, а у меня сколько? Два? Этому, сука, учат на первом курсе ПТУ. Где хваленая мышечная память, а? Пришлось выкинуть из головы лишние мысли и сосредоточиться на работе, а то стыдно как-то — сорок лет, а я лоханулся на такой детсадовской ерунде. Домой мы ехали в полном молчании. Санька — уткнувшись носом в телефон, я — не отрывая взгляда от дороги. В клуб почему-то больше не хотелось. Дикая усталость поселилась во всем теле и потянуло спать. Я сладко зевнул, с тоской поглядывая на проплывающий мимо «Старбакс». Вот хоть убей, но стыдно заходить в подобное заведение. Молодые девочки, молодые мальчики и я — для них почти что старик в потертых шмотках и с грубыми руками. Ну правда же, не пришей к пизде рукав! — Эй, притормози, а то ты сейчас точно выключишься, — перехватив мой взгляд, просит Санька. Забавно, мне уже непривычно слышать его голос без обычной издевательской слащавости. А ведь у него красивый голос! Я втискиваюсь на парковочное место и прикрываю глаза, давая себе отдых. Нет, все-таки не стоило прошлой ночью учить этот долбаный конспект… И опять Санек демонстрирует чудеса проницательности. Впихивает мне в руки стаканчик американо без сахара и молока, сам же делает глоток из своего огромного стакана — я почти уверен, что там что-то сладкое, с молоком, сиропом и взбитыми сливками, и спрашивает: — Ну как экзамен? Сдал? — Ага, по истории мне тройбан слепили, а вот по политэкономии мне разве что коня из говна слепят. Учу сижу. — Могу помочь, если нужно будет, — Санька поворачивается ко мне всем корпусом, и я задерживаю взгляд на нем… Слишком долгий, чтоб быть приличным и ненавязчивым. Блять, да просто мы так редко нормально разговариваем. Да не втюрился я, че вы? Серые удивительно большие и красивые глаза в обрамлении пушистых светлых ресниц смотрят с весельем и чем-то еще в глубине зрачков-колодцев. — А ты хорошо знаешь экономику? Парень ухмыляется, а у меня от этой ухмылки в животе скручивается тугой, мать его, узел… — Я закончил экономический вуз — мое первое высшее. Не красный диплом, конечно, но… Нет, это не дело. Выхожу из машины, ставя модный стаканчик с горячим кофе на асфальт, и закуриваю. Щелкаю зажигалкой, пытаясь выбить огонь. Наконец-то с пятого раза получается. Руки подрагивают… Нет, пора в клуб. Сажусь задницей на капот и Санька приземляется рядом, поясняя: — Мой батя заставил идти учиться, едва ли не с нагайкой стоял над душой, когда я готовился к экзаменам, за ручку отвел подавать документы, чтоб я не сглупил и не соскочил, а потом за каждый несданный экзамен урезал мне деньги. А я, как диплом получил, решил насолить ему и пошел в техникум на сварщика. Ну а батя мой узнал, что я наперекор воле его пошел, так сразу из завещания меня и вычеркнул. — Херово… — Да нет. — Сашка только плечами пожимает, отпивая от своего клубничного, судя по запаху, латте со сливками. — Никогда не хотел быть богатеньким ублюдочным мажором. Квартиры, машины — это, конечно, прекрасно. Но знать, что ты сам своими силами заработал на пусть однушку, пусть поддержанную тачку, зато честным трудом — это очень важно для меня. Он усмехается, устремив взгляд в звездное небо. — Так что если нужна будет помощь — обращайся. В клуб. Сегодня точно в клуб. *** — Ты говоришь, что мне придётся спать с тобой, но я не могу так сразу…  — Бля, Петрович, ты заебал! Ключи от квартиры в бытовке забыл, а еще выёбываешься! — почти рычу, швыряя в него подушкой. — Нет у меня другого дивана. Спи здесь, ушлепок малолетний. — Сергеич, ну серьезно, диван же крохотный. — Санька разваливается поперек, раскидывая руки и ноги в разные стороны. Такой уютный, домашний в моих огромных для него спортивных штанах и футболке с AC/DC. — Значит, будем спать в обнимку, — бурчу и, игнорируя возможные возмущения, иду в ванную. Но за спиной тишина — он то ли согласен, то ли принял мои слова всерьез и упал в обморок. Неужели я действительно такой медведь, что одна мысль оказаться со мной в постели пугает его? Смотрю вниз на свои заросшие шерстью ноги и грудь, живот, покрытый шрамами от пережитой лет пять назад серьезной аварии. Ну и учитывая то, что я до сих пор прихрамываю на левую ногу, а нос был еще в молодости сломан в уличной драке, можно с уверенностью сказать, что я бы сам с собой никогда в жизни не лег в одну кровать. Хотя не, херня. Санька хоть и корчит из себя черт-те что, но на деле далеко не фея ванильная. Интересно, а если я предложу ему секс, как он отреагирует? — Спокойной ночи, — вернувшись в спальню, бурчу недовольно, но злюсь скорее на себя за такие мысли. Все ведь уже решил, так нет же! Затолкнуть поглубже в задницу чертовы эгоистичные мечты, которые интересны и нужны лишь мне — сорокалетнему грубому придурку, романтику доморощенному, поверившему в детскую сказочку, не так-то просто, как оказалось, без вазелина. Выключаю свет, плетусь к дивану, стараясь не споткнуться ни обо что в темноте. В тусклом свете луны и уличного фонаря Сашкины глаза кажутся таинственными, блестящими, какими-то… неестественными. Он все так же лежит поперек кровати и смотрит на меня, а я как дурак молчу и пялюсь на его оголившийся живот… — Может, подвинешься и ляжешь нормально? Он скалится и, господи, разве могут у мужика быть такие ровные белые зубы? — Я могу ночью столкнуть тебя с кровати, — ухмыляется он и демонстративно ложится на край, оставляя мне место под стенкой. Пожимаю плечами и перелезаю на отведенную мне половину, на секунду задерживаясь прямо над ним, мучаясь от желания коснуться разметавшихся по подушке светлых кудряшек. — Пет-ро-вич, ты за-е-бал, — говорю раздельно, чтоб он понял. И он понимает. Ухмыляется своей фирменной ухмылочкой и слащаво тянет: — И тебе спокойной ночи, сладенький… *** — М-м-м. Какие аппетитные ножки. Сейчас я их расцелую… м-м-м… а теперь оближу… о-о-о… — Бля, Петрович! Доедай уже окорочка, договорились же на девять! — Я едва ли не в панике застегиваю куртку, а он все никак не может закончить с завтраком. Сегодня нужно купить новые шины к его тачке — с человечком уже договорились, и придумать, где добыть четыре докатки, чтоб доставить в гараж. Гараж-то у меня имелся, да и опыт работы в шиномонтажке тоже, но если Саня будет так возиться, чувствую, до вечера не управимся. Можно, конечно, колеса поменять прямо во дворе, но мы решили выебать себе мозг. — Сергеич, может, ну его нахрен? — Санька появляется в дверях, и я уже готов простить ему все. — Оденься, — демонстративно прикрываю глаза рукой и отворачиваюсь. — Нравлюсь? — Он ехидно ухмыляется и, сверкая голым задом, направляется в ванную. Будто специально выводит меня из себя. А может, просто издевается. Дверь за соблазнителем недоделанным закрывается, а мне хочется запульнуть чем-нибудь следом. Ничего лучше кирзача, который я до сих пор от грязи после рыбалки не отмыл, под руку не попадается. И вот беда, в тот момент, как я наклонился, чтоб поднять импровизированный снаряд, Санька вдруг решил что-то добавить. Ох, лишь благодаря реакции этого живчика сапог не прилетел ему в лоб. Зато прилетел в зеркало. Блять, единственное зеркало в этом доме. — Не, ну, Сергеич, если тебе так твоя рожа в зеркале надоела, то мог хотя бы попробовать побриться, может быть и понравилась бы, — глубокомысленно излагает гаденыш, глядя на заполнившие раковину осколки. — Нахер, все! — Я натягиваю на ноги старые кроссы, хватаю куртку и рычу зло от бессилия: — Одевайся. Мы опаздываем. Я как приду, уберу. Все, жду на улице. И гордо, громко хлопнув дверью, выхожу на лестничную площадку, сразу же доставая пачку сигарет. Ну вот как можно так раздраконить человека, чтоб… Ах, черт с ним! Санька выходит из подъезда спустя пять минут, может, больше и на лице его сияет все та же придурковатая улыбочка, будто он вот-вот гадость скажет. Вижу по роже, что ерунду какую-нибудь ляпнет. Но к моему великому сожалению и удивлению, он не произносит ни слова. Боже, о чем я, да он весь день ведет себя как лапочка! Даже в машине, когда мы едем на стройку, чтобы забрать из бытовки его ключи, ни слова не говорит! — Спасибо, Сергеич, — морда засовывается обратно в салон, когда я уже собираюсь завести двигатель и проехать еще метров сто до собственного подъезда. — Что пустил к себе. — Тю, а где бы ты ночевал? — Я только пожимаю плечами. Нет, ну действительно, как я мог не пустить? — В машине. — Санька выглядит невозмутимым, но это его спокойствие пугает. — Нет, реально, были такие ситуации в жизни, чего сопли распускать? — Проехали. — Я только отмахиваюсь и уже выжимаю сцепление, но морда заглядывает снова. — И это… прости за то, что я устроил в квартире. Перегнул палку. Дурак я. Если хочешь, я могу прекратить все эти дурацкие шутки и… Честное слово! Если бы он рядом сидел, потрепал бы по голове как щенка умильного. А так… — Не нужно прекращать. Шути себе сколько влезет, — я подвисаю на секунду, задерживая взгляд на его приоткрытых губах и едва ли не выдавливаю из себя: — Мы же вроде как друзья? Он наконец-то улыбается открыто и искренне, машет рукой и с силой захлопывает дверь. Я наблюдаю, как Санька быстрым шагом добирается до своего подъезда и с размаху прикладывает магнитный ключ к домофону, и мне почему-то становится тревожно. Уже дома я с некой опаской захожу в ванную и почему-то не обнаруживаю там осколков. Все они уже находятся в мусорном ведре, заботливо укутанные в газету, дабы не прорвать пакет. Когда он еще и убраться успел-то? Да, суббота просрана и, чувствую я, что и воскресенье отправится вслед за ней, все-таки конспект никуда не делся. Как жаль, что работа не волк и не убегает в лес.