Максимальная эффективность

      — Сначала были черви, — Энни развернул кресло ногой и склонился над хромированным столом, весело насвистывая. В потолке горели лампы — сильно, ровно, заливая отсек белым светом.       Кресло доверия не внушало — оно жалобно скрипело, прогибалось, из разодранной обшивки лез синтетический наполнитель — как белые пенистые внутренности.       — Потом пришли мы.       Звякнул в кюветке многоразовый инъектор.       — Чего? — переспросил Уту, поднимая голову от коробки — он рылся в ней уже целый час, перебирая ампулы с красками.       — Черви сначала под землёй жили, говорю. А теперь мы тут живём. Как черви. Люди, как черви, черви, как люди. Бессмысленность бытия.       — Какие черви?       — Кольчатые, мля. Всё, Утта, потрындели — и хорош. Определился? — Энни выудил из бурого, впитавшего в себя сотни оттенков спиртового раствора перчатки и с мокрым щелчком натянул их на руки.       — Было бы тут из чего выбирать, — недовольно отозвался Уту и ссыпал ампулы обратно в коробку, оставив на ладони две приглянувшиеся. — Эти.       Он хотел что-нибудь яркое, агрессивное — алое, жёлтое, ядовито-зелёное, но ассортимент у Энни не пополнялся, наверное, чёртов миллион лет, так что выбирать было, по сути, не из чего — остались лишь какие-то девчачьи цвета и откровенная херотень.       — Лады, залезай на трон. Аккуратно только, тут подлокотник проржавел в хламину, не сломай.       Среди обитателей нижних уровней-трущоб считалось модным и невероятно статусным красить глаза в неестественные цвета. Это выглядело брутально, устрашающе, вот только подобную процедуру мог позволить себе не каждый. Нет, даже так — такую процедуру мог позволить себе большой босс, под которым ходил не один сектор. Уту повезло — один важный человек расплатился с ним бартером: услуга за услугу. Человек был неместный, ярусом, а то и двумя повыше, для него договориться с Энни не составило труда.       Ничего такого, сказал он, ты сбегаешь на пятый глубинный вашими опасными дорогами и кое-что важное оттащишь — а я замолвлю за тебя словечко.       От такого предложения отказался бы только идиот.       — Слушай, это не больно? — запоздало обеспокоился Уту.       Энни моргнул слезящимся глазом — красно-жёлтым, как раз таким, какой хотел Уту для себя.       — Не, фигня. Сядь ровно, да, вот так…       Он зафиксировал голову Уту двумя штырями, медицинскими скобами оттянул веки. Наверное, со стороны Уту выглядел смешно и глупо, но Энни клиентов с перекошенными мордами видел не одну сотню — даже не улыбнулся.       — Короче, замри, не шевелись вообще, — он вогнал в инъектор первую ампулу, большим пальцем переключил тумблер. — Мля, поц, ну серьёзно, завязывай. Как я буду дела делать, если ты зенками крутишь? На меня смотри, как будто я баба твоя с голыми сиськами.       — Хуёвые у тебя какие-то сиськи.       — Охренел, что ли, Утта? Лучшие сиськи на районе, — Энни тихо рассмеялся, носком ботинка пнул основание кресла, и над головой Уту загорелись ещё четыре круглые лампы — свет вливался в мозг, растворял его, как кислота.       Но больно не было, это Энни не соврал.       Вся процедура заняла едва ли десять минут. Энни залил ему белок чёрной краской, ввёл в радужку фиолетовый пигмент — с каждым уколом лампы становились всё тусклее, и мир вокруг погружался во тьму, пока не исчез окончательно.       Больно всё ещё не было.       Снова влажно щёлкнули перчатки, завоняло старым просроченным антисептиком, едкой «соломой» — Энни закурил папиросу.       — Всё, поц, я своё дело сделал, гуляй. У меня тут не ночлежка, — он вытащил Уту из кресла, довёл до двери и за шкирку выкинул на улицу. — Жиле привет передавай.       Первые два часа Уту казалось, что он навсегда ослеп — глаза жгло и слёзы катились ручьём. Он забился в укромный угол между вентиляционной шахтой и громоздкой коробкой для переработки отходов и лежал там, пока не начал видеть правым глазом. А пока добирался до своего сектора, прояснился и левый.       Дружки-приятели сидели у поворота на четвёртый сектор — пасли границу и играли в напёрстки, шумно ругались, когда главный приз, шарик-смешарик, оказывался не там, где надо.       — Гля, чуваки, — Уту оттянул нижнее веко, демонстрируя апгрейд. В толпе засвистели, выражая одобрение.       — Утта, ни хуя ж себе, — в грязных переплетённых внутренностях трущоб его только так и звали — «Ут-та», гнусаво, с ленцой растягивая согласную. — От души.       — Красавчик, чувак, — с завистью вздохнул тощий Дже. — А было б делов — гонцом побегать.       — Для этого думать уметь надо, чудила, чтоб к легавым не залететь, — фыркнул Уту, явно красуясь перед компанией. — Я там ещё на пацанов Лысого нарвался — сваливать тоже надо уметь, сечёшь?       — Ты через Лысого сектор лазил? — Бобби, обрюзгший мулат в грязном комбезе, сменившем не один десяток хозяев, длинно, сочно сплюнул себе под ноги. Слюна была коричневой от жевательной смолы. — Ты отбитый, Утта.       — Чё поделать, — довольно сказал Уту. Про то, как пацаны Лысого едва не пробили ему голову, поймав у распределительной линии, он умолчал. Для своих его задание должно выглядеть легко и гладко.       Плёво.       На словах так и казалось.       Его позвали присоединиться к игре, Уту охотно согласился, уселся на коробку, которую уважительно и понятливо освободил какой-то малыш.       — Много угадали? — поинтересовался он.       — Да ни разу вообще. Ежи мухлюет, как чёрт, — пожаловался Дже. — А мне б сейчас закинуться… Заебался, чувак, отвечаю.       Не он один. На глубинных ярусах вся жизнь была закольцованной голограммой, без надежды на просвет: тяжёлая изнурительная работа на подземных фермах, грабежи, наркотический угар, дрянной спирт, разборки банд и переработка на белковые удобрения как итог короткого существования. Люди оттаскивали трупы к пропускному пункту ферм — биоприёмник выдавал по шарику-смешарику за каждый килограмм веса.       Уту вместе с Дже два месяца назад отволокли туда тело его бабки, получив на руки сорок две таблетки — каждой хватало на два-три часа ненапряжного весёлого кайфа — и балдели всей стаей целый день.       Узнав о самоуправстве, приятеля до полусмерти избил отец, который планировал выменять шарики на брикеты — Дже, оклемавшись, спиздил у него деньги и свалил из дома к кому-то из девок. Уту давно хотел сделать так же.       И сделал бы, не будь у него Карры.       — На промысел, может, метнётся кто? — вдруг предложили девки. — Скучно так сидеть.       — И то дело, — одобрил Дже. — Считайтесь, парни.       Идти на промысел выпало Бобби. Он оглядел скалящуюся банду, раздумывая, кого бы прихватить в пару, и поманил Уту пальцем.       — Айда, чувак. Заодно зенками посветишь, пусть секут, что в нашем секторе пасутся самые крутые пацаны.       Уту хотел отказаться, потому что тащиться на верхние ярусы ему было лень, но услышал про глаза и вписался — похвастаться. Своим новым видом он гордился безмерно — чёрное с фиолетовым смотрелось, конечно, не так круто, как у Энни, но всё равно неплохо.       Свободное перемещение разрешалось только между тремя уровнями выше дна. Дальше обитателей трущоб не пускал автоматический сканер, но они давно уже нашли обходной путь — по технической лестнице внутри шахты. Самых нетерпеливых лифт давно размазал по стенам, потому они с Бобби выждали момент, когда отчалит относящаяся к верхним уровням платформа, и, быстро перебирая ногами, полезли к люку пятого уровня.       Зажав в зубах фонарь, Уту цеплялся за скобы. Металлическая обшивка шахты была в тёмных комковатых разводах, слабо пахло мертвечиной, внизу сопел Бобби, бодая макушкой подошвы ботинок.       В этот раз всё пошло не так. Шахта загудела, когда до люка оставалось меньше половины, по стенам пошла мелкая дрожь — лифт пришёл в движение не по расписанию. Уту выронил фонарь — светлая точка, вспыхнув на мгновение, полетела вниз, в пустоту.       — В аварийку лезь! — заорал Бобби. — Справа! Утта, слышишь!       Ему едва не оторвало ступню — Уту в последний момент успел втащить Бобби за подмышки в аварийный ход. Впоследствии он так и не смог объяснить даже себе, которая из сотен рук провидения указала верный путь, просто дёрнул приятеля на себя и вместе с ним рухнул на обломанные крепления защитной решётки, обдирая кожу — платформа бесшумно, стремительно пронеслась мимо, ослепив росчерком алых огней.       — Чувак… — Бобби привалился к ледяной стене, бешено вращая глазами — знал, что без ноги ему уже не жить. Нет пользы — нет жратвы, а за просто так ему бы не кинули и куска брикета. — Чувак, всю жизнь должен буду.       — Разберёмся. Ползи, отсюда вроде тоже выход есть. Не?       Выход был — прямо в бак с разлагающимися отходами, вмурованный в стену. Не удержавшись на краю, Уту свалился в мусор, за ним, поскользнувшись, полетел Бобби. Полная хрень, но по сравнению с оторванной ногой — по сути, ерунда.       На верхних ярусах было чище, светлее, на перекрёстках встречались чахлые карликовые деревья под ультрафиолетовыми лампами. Здесь водились даже роботы — один такой с искусственным дружелюбным лицом прошёл мимо, нечаянно задел Бобби плечом и тут же ровно, безэмоционально извинился, прижимая к груди ладонь.       Уту застыл с открытым ртом. Настоящего робота он видел впервые — на нижних уровнях не было такой роскоши.       Хотя на нижних не было вообще ничего — только грязь. И шарики-смешарики.       — Пошли, хорош пялиться, — подтолкнул его Бобби. — Скоро копы попрутся в обход.       Уту пялиться перестал, но вот обитатели чистенького, светлого уровня с деревьями и роботами — нет. Люди брезгливо огибали их по дуге, какая-то женщина схватила за руку ребёнка, девочку лет четырёх — в белом, с синими цветами платье, — и громко сказала, когда Уту и Бобби поравнялись с ними:       — Смотри, Айла, если будешь дурно себя вести, то попадёшь на нижние уровни и тебе так же выкрасят глаза.       — Не хочу-у-у-у! — девочка вцепилась в мать, хлюпнула носом. Уту залихватски ей подмигнул, и она громко, надрывно заревела.       — Шмара, — сплюнул Бобби, когда они завернули за угол — понимания, что на жителей верхних ярусов нарываться не стоит, у него хватало. — Вау, смотри!       На стене напротив мерцала здоровенная голографическая реклама с офигенной бабой в чёрном комбинезоне. К комбинезону было приделано много разной фигни — круг с золотым ободком и сраная птица на рукаве, палки-буквы, блестящие пуговицы. Бобби примостил задницу на бордюр и долго зырил рекламу, пытаясь въехать, что именно происходит на экране.       — Мля, буквы какие-то. Чё там написано?       — Бла-бла. Эф-фек-тив-ность, — прочитал Уту по слогам.       — Эт чё такое? — с подозрением спросил Бобби.       — Да хрен знает.       Они замолчали. Бобби таращился на бабу, а Уту прикрыл глаза, боком привалившись к стволу деревца. Здесь можно было спокойно сидеть, не опасаясь, что из какого-нибудь коридора вывалится чужая стая или Жиле взбредёт в голову сгонять в шестой сектор.       — Утта, слышь, Утта? — подал голос Бобби.       — Чё? — отозвался Уту.       — А как, там, наверху, ты не знаешь? Там все бабы такие офигенные?       — В душе не ебу.       Уту не обманывал — у него оставались какие-то разрозненные, смазанные воспоминания из раннего детства — зелёное, синее, золотое, но он не был уверен, что воспоминания настоящие.       Он помнил, что мать спешно одела их с сестрой в одинаковые серые комбинезончики — Карра потеряла заколку и расплакалась — закинула в летучую машину. Потом был грязный лифт. Уту вместе с Каррой ползали по заплёванному полу, пытаясь поймать старую банку, и мать не одёрнула их, как всегда бывало.       Потом она остервенело била его по запястью железным прутом, и маленький Уту плакал от боли и обиды, не понимая, почему мама его больше не любит.       А потом он уже не помнил ничего, кроме крохотной тёмной комнатёнки, разделённой надвое листом пластика. В одной части жили он, Карра и мать, вечно пьяная, в другой обитала Борга, старая неопрятная торговка дурью, которую она там же и варила. Старуха постоянно лаялась с матерью через перегородку — зло, визгливо, выплёскивала им на постели отходы своего производства; мать в ответ швыряла ей жжёные бутылки и мусор; и вместе они накидывались на соседа из квартиры напротив, когда тот ошибался дверью.       — Наш клиент, — Бобби пихнул Уту локтем, указывая на намеченную жертву, совершенно непримечательного мужика средних лет, выбритого, нарядно одетого — хотя для обитателей трущоб казалось красивым даже самое простое барахло. — По обычной схеме.       — Почему этот? — заупрямился Уту. Мужик ему не понравился с первого взгляда. — Вон у бабы комм дороже.       — Да у него на роже написано — лох. А с бабой может не прокатить. Давай, блядь, иди, Утта. Чё ты как этот.       Мужик сидел на лавке и пролистывал новостную ленту. Уту зашёл к нему со спины, потыкал пальцем в плечо — мужчина вздрогнул, резко, испуганно оборачиваясь, но при виде Уту расслабился и даже позволил себе улыбку.       — Что случилось, юноша?       — Дядь, это, — врубил Уту привычную схему, — я заблудился, помогите, а?       — Каким образом? — для встречи с трущобной гопотой мужик выглядел чересчур радостно — Уту бы насторожиться, но на тот момент его интересовал лишь коммуникатор в руках жертвы.       — Можете разблочить комм, чтоб он мой чип считал?       Мужчина положил девайс на колено, полностью отвлекаясь на Уту, снова улыбнулся — как-то неприятно, липко.       — Хочешь, я тебя провожу?       Уту запустил пятерню в немытые космы — это был знак для Бобби.       — Давайте тогда сначала место определим?       И как только жертва ввела личный идентификационный код, давая полноценный доступ к устройству, Бобби вылетел из-за угла, вихрем промчался мимо, выхватывая комм — Уту рванул следом, в ответ на возмущённый вопль показал средний палец.       Точно, лох.       Часть денег, вырученных от продажи комма, Уту оттащил барыге в обмен на сладкий брикет — срок годности истёк год назад, почти свежак, — и несколько комков смолки. Бобби за добычу торчал компании канистру спирта, но он закупался у «своего» торгаша. Гулянка намечалась знатная. Самые мелкие из их банды уже пробивали места, где можно будет приземлиться — матёрым бойцам такое было не с руки.       — Я до квартиры схожу, — предупредил Уту, отмахиваясь от девок — они пытались залезть к нему в карман, чтобы полакомиться брикетом. — Отвалите, блядь, это не вам!       Квартирами называли длинный узкий коридор с рядами ячеек по обе стороны. Ещё давно мать рассказывала, что раньше это были старые склады для органических удобрений. Она вообще рассказывала много интересного, пока не спилась окончательно: на самом деле нижние ярусы задумывались как вспомогательные помещения для глубинного агропромышленного комплекса — на центральной улице до сих пор виднелись остатки рельсов. Только почему они превратились в трущобы, Уту не запомнил, да и насрать ему было.       Почему-почему… потому.       Уту никогда не видел, как выглядит коридор целиком — он был тёмен и загажен. Пахло экскрементами, лежалым тряпьём, в тупике моргала старая сдыхающая лампа дневного света — в резких вспышках можно было разглядеть пластбетонные стены с вырванными из жёлобов проводами, полуистёршиеся, выбитые на металлических щитках надписи.       Он на ощупь нашёл свою дверь — их ячейка находилась в середине коридора, куда не дотягивался свет улиц и агонизирующей лампы, — отодвинул в сторону створку, боком протискиваясь в душную комнатку.       — Уту, я пойду работать на фермы, — сказала Карра и включила фонарь, когда Уту, чертыхнувшись, запутался ногами в старых проводах. Сестра сидела, прижав колени к груди, на куче грязного, засаленного барахла и покачивалась вперёд-назад. Уту кинул к её ногам сладкий брикет — Карра схватила его на лету и жадно вгрызлась в рассыпающуюся массу.       — Карра, ты дура? На хрена тебе фермы?       — Я накоплю денег, мы дадим взятку, чтобы нас не выгнали из лифта, и поглядим на небо, — Карра тряхнула фонарём — полоска света омыла её босые исцарапанные ноги. — Разве тебе не хочется увидеть небо, Уту?       Она единственная из всех окружавших Уту людей называла его настоящим именем. Даже мать, требуя от сына денег на опохмел, так же мерзко, с придыханием тянула это трущобное «Ут-та».       — Мне и так нормально. Я чё, лох, на фермах пахать? Мы с Бобби комм отжали на верхних ярусах, теперь при бабках.       Услышав про деньги, из темноты к свету фонарика вылезла мать, всплыла, как утопленник из глубин — белая, распухшая, покрытая синюшными пятнами.       — Да-а-а? Богатый, сынуля? — хрипло, влажно осведомилась она, сунула грязную руку в лицо Уту. — Отстегни маме на бутылку, не жлобься.       — Нет у меня ни хера, это общак, — Уту зло оттолкнул мать — пьяная, она его раздражала до мерзкой дрожи в пальцах. — А, ты уже в говно, куда тебе ещё?       — Неблагодарные, да я на вас всю жизнь угробила! — фальшиво, неискренне затянула мать — давила на жалость. Она делала так всегда, когда хотела что-нибудь от Уту получить. — Один вырос последней тварью, родной матери кредита пожалел, вторая только жрёт.       — Да гони её на угол, где девки стоят. Уже взрослая, — сипло посоветовала Борга из-за перегородки, зашлась в бухающем кашле.       — Защёлкни пасть, старая пизда! — Уту наклонился, нашарил под ногами пустую бутылку и швырнул её в торговку. Старуха разразилась грязной бранью, выкатилась в комнатушку, размахивая ржавой железкой. Ею она наловчилась орудовать как хороший уличный боец — Борге нередко приходилось отбивать товар от набегавших из чужих секторов детей.       — Ах ты, мелкий выблядок! Я тебя прибью, суку!       Карра вытянула руку, останавливая озверевшего Уту, шагнула вперёд, посмотрела на Боргу огромными глазищами — старуха запнулась, выронив железку, съёжилась и уползла в захламленную нору за тонкой перегородкой. Почему-то сестра никогда не пыталась унять её словами, просто рассматривала, как слепленную из отходов куклу — и всё. Уту не понимал, как она это делает — один раз он попытался так же пялиться в разборке на Лысого и, конечно, огрёб по морде.       — Пойдём отсюда, там поляну накрыли, — шепнул Уту — тихо-тихо, чтобы мать не услышала и не увязалась за ними.       — Я не хочу пить, — нахмурилась Карра.       — Так не пей — хоть поешь чего.       — Хорошо, — согласилась сестра. — Пойдём.       Они выскользнули в коридор. Пока Карра завязывала шнурки на ботинках, Уту вернул створку на место. Из комнаты донеслась приглушённая, далёкая ругань — мать сцепилась с Боргой, вымещая на старухе злость.       — Не могу я с ними больше, — сказала Карра и взяла его за руку — Уту легонько сжал в ладони тонкие пальцы. — Мне постоянно кажется, что я слышу, о чём они думают, и там такая гадость, как в мусорке. Мама считает, что сделала всё правильно. Это у неё бывает, когда она проспится.       — А о чём я думаю, ты…       — Я тоже тебя люблю.       — Надо же, угадала, — удивлённо сказал Уту. Карра застенчиво улыбнулась.       Они шли и болтали без умолку о всякой всячине. Рядом с сестрой было хорошо и спокойно — Уту редко ощущал себя настолько… реальным. Он искренне смеялся любой её шутке, корчил рожи и вёл себя так, как парню с крашеными глазами вести себя не положено.       Перед заброшенными ангарами, где сегодня разместилась стая, Карра вдруг развернула Уту к себе и долго его разглядывала, прикусив от расстройства губу.       — У тебя были такие красивые глаза, синие, вот как небо. А ты взял и всё испортил. Дурак.       — Это ты дура со своими фермами, — буркнул Уту, отодвинул решётку, пропуская сестру вперёд. — Заходи.       Карру встретили приветственным рёвом, но больше всех ей обрадовался Дже. Он увивался за ней хвостом, отдавал лучшие куски и зорко смотрел, чтобы никто из парней к Карре не приближался — Уту пожал плечами, глядя на этих двоих, и попёрся к канистрам. Дже, если что, разберётся за него, он это хорошо умеет.       Когда подошла очередь смолки, Уту уже лежал на контейнерах пьяный в дрова — дорвался до спирта. Спирт был дрянной, вонючий, с примесями технических жидкостей, но здесь пили бадягу и похуже. Дже, тоже бухой, крошил смолу в отходы с ферм: девки выяснили, что если смолу курить, а не жевать, торкает сильнее.       За старыми контейнерами, на которых валялся Уту, слышалось довольное сопение, вздохи, мокрые шлепки. Бобби и его подругу совершенно не смущало невменяемое, пытающееся донести до мира истину тело над их головами.       — Всё — хуйня, — философски изрёк Уту и свесился с контейнеров. Его поняли только те, кто приблизился к состоянию алкогольной нирваны. Для остальной банды это было неразборчивое бульканье.       — Базаришь, чувак, — поддержал его Дже и протянул самокрутку. — Втянешь?       — Не-е-е, попожжя, отлежусь малец.       Уту перевернулся на другой бок, чтобы меньше тошнило, и отрубился.       Сначала была тьма.       Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Башка раскалывалась, во рту насрали все, кто проходил мимо. Уту разлепил один глаз — над ним с фонариком стояла Карра.       Потом был свет.       — Живой?       Уту не ответил, с трудом сел ровно, коснувшись ногами пола. Его тут же замутило, и он схватился за край контейнера, проглатывая вставший в горле едкий ком.       — Где народ?       — Жила приходил, там стрелка была с пятым сектором, — сказала Карра. — Всех угнали.       — Бля-я-я-ядь, — простонал Уту. — Почему меня не разбудили? Жила мне вломит за такой косяк.       — Я ходила за тебя, они даже не поняли, — хихикнула Карра, словно у неё получилась удачная шалость, и протянула ему бутылку с тёплой водой. — Пойдём домой, Борга ушла торговать.       — А мать?       Карра молча пожала плечами — свет фонарика резко прыгнул вверх-вниз.       Напившись воды, Уту сполз с контейнера, переступил с ноги на ногу, словно вспоминал, как ходить, и поковылял за сестрой.       Центральный коридор начинался от лифтов и тянулся многокилометровой прямой линией до защитного контура, за которым был расположен гигантский агропромышленный комплекс — те самые фермы.       В коридоре торговали питьевым конденсатом и протухшей жратвой, на верёвках, растянутых под потолком в боковых ответвлениях, сушилось барахло, у бара на перекрёстке намечалась драка — трущобы жили своей особой, бессмысленной жизнью.       Квартира оказалась пуста. Карра, разувшись, опустилась на подстилку и закрыла лицо предплечьем. Уту, прежде чем лечь, заботливо укрыл её куском покрывала — по полу тянуло ледяным сквозняком. Он же не нуждался в одеяле: становилось жарко. А вместе с жаром приближался очередной приступ.       Такое было с ним всегда, сколько Уту себя помнил. Когда мир был огромный и светлый, зелёный, голубой и золотой, мать давала ему какие-то горькие таблетки, чтобы пережить приступ. Под землёй их заменил спирт — и оказался эффективнее.       Приступ всегда начинался безобидно — с лёгкого покалывания в выемке на шее, под линией роста волос. Потом вползал под кожу тысячами тонких металлических нитей и превращал Уту в шмат тёплого, неразумного мяса. Сестра, почуяв неладное, сбросила одеяло и села на лежанке, привлекая его к себе.       — Карра, Карра… — прошептал Уту, положив голову к ней на колени. — Сделай что-нибудь, Карра, пожалуйста. Я с ума сойду.       В голове стоял страшный зуд. Уту царапал виски — если бы он мог, то содрал бы кожу, раскроил череп и скрёб мозг ногтями.       Сестра погладила его по волосам — стало легче, но ненадолго.       — Дай спирта.       — Ты всё уже выпил, — слабо сказала Карра.       — У матери есть заначка.       — Она нас убьёт, Уту, не надо.       — Я сдохну раньше, Карра. Доставай.       Сестра осторожно перенесла голову Уту со своих колен на подстилку и поползла к перегородке, где мать свила гнездо из старых курток и украденного с ферм утеплителя. Там в несгораемом сундуке хранился «поправительный флакон» — пластиковая тара со спиртом. Карра передала ему бутылку, и Уту в два глотка её ополовинил, после чего долго кашлял, отплевываясь горькой пенной слюной.       Зуд в голове утих, спрятался куда-то в тень, и Уту задремал, прижавшись к худой, с острыми выступами позвонков, спине Карры — ему снилось что-то зелёное и голубое, забрызганное золотом. Сквозь краски прорывались чужие, исковерканные голоса — вернулась, опять переругиваясь с Боргой, мать, села в изголовье.       — Так было необходимо, — она поправила одеяло, убрала с лица Уту прядь волос. — Я не позволю вам стать системой.