Максимальная эффективность

      Когда им исполнилось пятнадцать, Карра устроилась на работу официанткой в бар двумя уровнями выше — с фермами почему-то не срослось, и Жила попросил за неё своего хорошего знакомого, который держал сеть закусочных, где подавали тридцать три вида тюри из отходов агрокомплекса.       Каждый выходной она спускалась на лифте, приносила деньги, еду и традиционную бутылку матери. Уту ждал появления сестры с нетерпеливой радостью, но всегда разочаровывался в этих встречах — Карра изменилась так сильно, что он почти её не узнавал. Сестра убеждала его найти работу, чтобы ей было легче откладывать хоть несколько кредитов, но Уту был непреклонен — работа для лохов. Карра обижалась и не разговаривала с ним всю дорогу, пока Уту провожал её до платформы.       Потом она стала появляться все реже. Мать к тому времени словила «белку» и пропала в первом секторе, Уту был занят и теперь не особо переживал о том, что сестра вот уже третий месяц не даёт о себе знать. У него хватало других проблем.       Рециркулированный воздух трущоб гудел и искрился — на втором ярусе шли вооружённые столкновения между бандой Лысого и сборной двух самых нищих секторов. В замкнутых тесных коридорах замаячил призрак близкого дележа власти, и Жила с парнями затаились, выжидая.       Стая оказалась предоставлена сама себе и развлекалась как умела — выпивкой, шариками и неразборчивым сексом. Когда всё это надоело, кому-то пришло в голову навести шороху на четвёртом глубинном — относительно законопослушном ярусе, — и парни радостно идею поддержали. Такие набеги случались нередко и заканчивались одинаково: местные копы запрашивали подкрепление и на грузовом лифте с верхних уровней доставляли гравизак в сопровождении спецотряда, закованного в прочную чёрную броню, разукрашенную кругами и сраными птицами из рекламы — такую было не пробить даже куском пластбетона, Дже проверял.       Исключений не было. «Верхние» полицейские взяли стаю аккурат в тот момент, когда те, опьянённые безнаказанностью и жевательной смолой, громили забегаловку. Скрутили всех, кто не успел сбежать, затолкали в гравилёт и отбуксировали в участок. В очередной раз.       — Ба, знакомые все лица, — сказал без удивления дежурный капитан, когда славу и гордость трущоб раскидали по лавкам, предварительно отвесив им по несколько оплеух. Капитан единственный из копов был без шлема, и его узнали в ответ, приветственно заголосили.       — Дже, — худой горделиво подбоченился, — Бобби, — мулат оскалил редкие зубы, — Утта. В утилизатор рвётесь, шпана?       — Уту.       — Так-так, — полицейский заглянул в планшет, — а тут написано…       — Кэп, это тебе в тот раз Дже так сказал, хуй безграмотный, — бесцеремонно перебил полицейского Уту. — Я Уту.       — Зато ты грамотный, как я посмотрю.       — Буквы знаю, прикинь, кэп, — Уту противно гыгыкнул. — И считать умею.       — Академик, мля, — заржал Бобби из другого угла — он привалился к стене и сполз задницей почти на самый край лавки, широко расставив ноги. Уту расположиться с удобством мешал плотно прижавшийся к боку Дже.       — Хавальники закрыли там, гопота! — рыкнул капитан, вытащил из стола моток проводов и запустил рабочий терминал, одним кабелем соединив его с планшетом, вторым — с собственной головой. Уту и Дже поначалу оживились, соображая, как с этим явлением прицепиться к легавому, но полицейский подначки игнорировал, и веселья не получилось.       — Кэп, хорош, не тяни, либо оформляй, либо отпускай, — не выдержал Уту через час. — В утилизатор за мелкое хулиганство все равно не отправляют. Штраф тока, а бабок у нас нет, ты ж в курсе.       — Вот тебя, академика, и оформлю, — кивнул полицейский, не отрываясь от планшета.       — А не жирно ли за рыгальню на курорты заезжать? — Бобби подобрался, сел нормально. — Кэп, чё ты как этот. Мы так, поразгонялись немного, даже дверь не сломали.       — Меня ваша рыгальня не волнует — так положено по протоколам эффективности. Всё.       — Я же говорил, что эта эф-фек-тивность — ебанина какая-то, — с обидой сказал Бобби и снова разлёгся на лавке, уставившись в потолок.       — Сейчас договоришься и за компанию в изолятор сядешь вместе с академиком своим, — предупредил капитан.       — Вот пёс, — громко прошептал Дже.       — И ты тоже сядешь, если не закроешься. Сержант, академика сюда давай.       — Да это беспредел! — возмутился Уту, ловко уворачиваясь от протянутой руки, плюхнулся на задницу возле лавки, но сержант бесцеремонно выдернул его из защитного контура под сердитые вопли стаи, подвёл к терминалу, где Уту поставил отпечаток пальца рядом с протоколом допроса, и на этом стороны, весьма недовольные друг другом, разошлись — банда с ускорением полетела к лифтам, патруль забился в грав и покатил дальше, а Уту отправился в изолятор.       Закрыли его не в одиночке, но соседей в камере не оказалось. Уту пошлялся по тесному загону, лениво обругал через дверь автоматику и улёгся на одну из лучших коек — подальше от двери. Рефлексии он не предавался: грязные полутёмные улицы, где вместо неба был потолок из пластбетона, насквозь пропитавшиеся запахом дешевого пойла, прокисшей мочи и пота, выбивали из своих адептов такую блажь сразу и наверняка. Размышлять о чем-то сложнее «пожрать, не забыть дать в морду этому хуеплёту Дже, ништяк лежанка» Уту не хотелось. Да и вообще особо думать он не любил. В трущобах жили одним днём — на кой чёрт напрягаться, если завтра можешь получить заточкой в бок в пьяной драке, зайдёшь не в тот район или попросту скопытишься от передоза смолы.       Не, лежанка прям ништяк.       Уту повернулся спиной к двери, на случай, если дежурному вздумается попялиться на него через камеры, и бессовестным образом задрых, пока его уединение не нарушили незваные гости — такие же «академики», как и он сам.       — Ты зырь, по ходу это Жилы пацанчик, — в тяжёлое, неповоротливое после сна сознание ворвался чей-то повизгивающий шепоток.       — Похож, — согласился еще один неизвестный, обладатель хриплого, насквозь пропитого голоса. — Потесним?       Уту неторопливо, как сытый хищник, перевернулся на другой бок, подпёр голову рукой, словно лежал не на нарах, а на носилках, которые тащили чернокожие рабы, и столкнулся взглядом с новыми соседями. Этих ребят он как-то уже видел — в разборке на пересечении агропромышленного и перерабатывающего коридоров, но имён не запомнил. Да и что тут помнить — два бомжа, таких по полкреда за компашку на каждом повороте.       Первый поц был тощий, весь покрытый расплывшимися татуировками — в третьем секторе набивать такие не стал бы даже распоследний опустившийся бич, ибо лучше отгрызть себе руку, чем ходить с дрянным портаком; второй, с выбритой до блеска головой, напоминал составленные друг на друга ящики — здоровенную несуразную конструкцию, где что-то было вдавлено, что-то выпирало, а всё вместе своей неустойчивостью выглядело опасно.       — Хули вылупились? — протяжно, как того требовал трущобный «этикет», осведомился Уту. — Это моя койка.       — Ого, Утта, — хихикнул обладатель татуировок. — Глазоньки покрасил и сразу крутой стал? Подвинешься, не лопнешь.       — Хуя тебе лысого на воротник, — сказал Уту, презрительно оттопырив губу.       — Ты чё дерзкий такой?       Тощий подскочил к койке, замахнулся, чтобы ударить сверху, но Уту ловко извернулся и носком ботинка, в который он лично вставил титановую пластину, вмазал ему в пах. Парниша подавился вздохом, сложился пополам, хватаясь за яйца, и тонко завыл. Уту медленно, напоказ, сполз с койки и наподдал ему под зад.       — Тебе того же прописать или сам на хер пойдёшь? — спросил Уту у бритого. — Развелось, мля, чудил.       Здоровяк утробно зарычал, хрустнул пальцами — кулачищи у него были размером с хороший сундук, — и сделал шаг вперёд. Уту прикинул шансы, после чего рванул к двери и отчаянно замолотил по ней ногами.       — Э-э! Легавые! Выпустите меня отсюда, вы там охерели, что ли, меня с беспредельщиками закрывать?       Автоматические системы контроля бездействовали — наверное, им требовалось что-то более значительное, чем пинок по двери, — и бритый в два прыжка преодолел расстояние между койкой и дверью, схватил Уту за руку, умело вывернул, заставляя согнуться.       — Щас я тебе жопу твою порву, гадёныш, — прошипел он, свободной рукой вцепился в ремень штанов. Уту вскинул голову, боднул здоровяка затылком в челюсть — тот от неожиданности качнулся, выпуская его из захвата. Уту отскочил, придерживая сползающие штаны, прижался спиной к стене и достал из голенища ботинка заточенный штырь, который удачно получилось притарить от копов.       — Давай, блядь, подходи, малышок. По кишкам своим потопчешься!       — Да я тебя!.. Убью, на хуй! — бритый ухватился за приваренную вентиляционную решётку — на лбу вздулись вены, лицо покраснело от натуги, — и вырвал её с корнем. Уту судорожно сглотнул, выставил перед собой заточку — тут же, реагируя на нарушение целостности спецпомещения, включилась автоматика. За толстыми бронированными стенами взвыла сирена, и через секунду в камеру ворвались двое полицейских. Копы расшвыряли их по сторонам, как котят, здоровяка перетянули дубинкой по пояснице, Уту прилетело в бочину тяжёлой бронированной перчаткой, часть пиздюлей перепала и тощему — по инерции.       — Суток не прошло, а ты и здесь успел отметиться, — вздохнул капитан, когда Уту и парней притащили и рассадили по разным клеткам. Видно было, что полицейскому до смерти надоели трущобы, их обитатели и в частности Уту. Он повертел в руках изъятый штырь, рассматривая, и легко сломал его на две части. — Что не поделили?       — Я спал, никого не трогал, — угрюмо буркнул Уту. Бритый с лавки напротив недобро оскалился. — Тут появляются вот эти два пидораса…       — Тебе пизда, Утта!       — Заткнулся, — устало сказал капитан. — Дальше?       — А что дальше? — удивился Уту. — Всё. Нарисовались эти два пидораса и решили свои порядки ставить, хотя пустых коек там было полно. А так как я на курорты заехал первый, это уже беспредел. Вот и получили.       — Да ты за легавыми спрятался, очкозавр! — подал голос тощий.       — Сюда подойди, малышок, я тебе на пальцах раскидаю, кто за кем прячется!       — Заткнулись! Трое суток в «крысятнике». Ещё раз откроете рты не по делу, я найду, за что вам утилизатор пришить! — рассвирепел капитан, пристукнул кулаком по столу.       — Не-е-е, кэп, там распределитель сначала, — не унимался тощий. — Не катит, мы законы знаем.       — Семь суток.       — Вот ты падла! Я тебе табло вскрою за такие подставы! — подскочил Уту и тут же свалился обратно на лавку — охранный контур выдал электрический разряд.       — Десять.       Больше никто ртов не по делу не открывал.       В «крысятник» Уту не попадал ещё ни разу и запоздало пожалел о своей несдержанности — камера оказалась железной конурой два на два с литыми голыми стенами и низким потолком. Спать здесь можно было только на полу, закутав голову курткой — свет горел всегда, мелко помаргивал, доводя до исступления, — а в остальное время сидеть, прижавшись друг к другу, чтобы согреться.       Кормили дерьмово — раз в два дня швыряли три пластиковых пакета с вязкой белой массой и одну бутылку воды на всех. Спали по очереди: хорошая плотная куртка была только у бритого, и он ею честно делился — выкормыши шлакоотвалов и узких давящих коридоров обитателей поверхности ненавидели самой чёрной ненавистью, и эта ненависть объединила, слепила их, как универсальный клей.       Так они и сидели вместе, забыв о разногласиях, дрожали от холода, закрывали лица ладонями — и сочился сквозь сжатые пальцы яркий свет, и тянулось топлёной смолкой время.       Час был днём. День был годом.       На десятые сутки Уту ощущал себя бесплотной тенью — он не понимал, где находится, не реагировал на внешние раздражители и передвигался, шатаясь, будто от сильного опьянения. На пропускном пункте полицейский что-то сказал — Уту не разобрал ни слова и тупо уставился на него, часто моргая слезящимися глазами.       Легавый вложил ему в руку единовременный пропуск с седьмого глубинного прямиком до дна и выставил из участка. Уту далеко не ушёл — опустился на газон за углом и задремал, уткнувшись в колено лбом. Мимо ходили люди, наступали ему на ноги — было настолько всё равно, что Уту даже не проснулся, когда патруль отволок его от участка и зашвырнул в лифт.       Трущобная грязь — инородный элемент на красивом, светлом, чистеньком уровне, её полагается устранить, выбросить обратно как можно скорее.       — Ещё раз попадёшься — будет тебе утилизатор, — предупредил давешний сержант.       — Да иди ты на хуй, — невнятно сообщил Уту в смыкающиеся створки и покачнулся, когда платформа тронулась с места.       В лифте он разжился водой у какого-то работяги, тут же, в углу, умылся, разводя под ногами грязь, остатки допил и к конечной остановке немного пришёл в себя.       Стая торчала на родном посту — под верёвками с мокрым шмотьём у поворота на четвёртый сектор, — задумчиво жевала смолу, перебрасывалась злыми колкостями и скучала. Увидев Уту, Бобби первым соскочил с ящиков, хлопнул его по плечу, растягивая сизые, покрытые болячками губы в улыбке. Он почему-то радовался так, словно вместо Уту к нему пришла та офигенная баба с голопроекции.       — Чувак, чувак! Говорят, тебя в «крысятник» сунули?       — Кто говорит? — Уту покосился на приятеля, зевнул, яростно расчёсывая щёку.       — С шестого сектора парниши, которые с тобой там барахтались. Чё, совсем фигово?       В другое время Уту обязательно рассказал бы стае, что и как именно он делал в камере для особо буйных, и его бы обязательно выслушали, но сейчас сил не осталось даже на простой разговор: ломило кости, безостановочно слезились глаза — унылый, серый тоннель размывался, как потёки краски, — и снова тянулись к голове тонкие металлические нити, протыкали кожу, забираясь внутрь.       — Типа того. Хлебнуть есть?       Кто-то быстро протянул бутылку — после «крысятника» стая поставила его чуть ли не на одну ступень с доверенными парнями босса, но видал Уту в биоприёмнике такой авторитет. Ещё раз оказаться в камере, где нет ничего, кроме ледяного пола и вечного света, он не хотел — наказание превысило проступок раз в десять.       К чёрту такие развлечения.       — Жила тусу собирает ярусом выше, пойдёшь с нами? — спросил Дже.       — Я посплю часок, потом приползу.       — Лады, чувак, — Дже звонко стукнул его ладонью по ладони. — Не свались по дороге.       — Дойду, не ссы.       Уту долго возился в коридоре — дверь заклинило, и он выломал створку обрезком литого титанового прута, пролез в образовавшуюся щель. За перегородкой копошилась, бормотала что-то Борга, тянуло кислятиной и жжёным пластиком. Уту, не разуваясь, свалился в заброшенное гнездо, рыкнул на старуху, когда она сунула косматую башку на его половину, забросался тряпками и отрубился сразу же, едва закрыл мокрые от слёз глаза. Он был дома.       Проспал Уту не час и не два. Проворонил Боргу, не услышал, как пришла сестра — впервые за долгое время.       — Вставай.       Карра пнула его в бедро. Уту сонно замычал, отвернулся, натягивая на голову покрывало. Ему было тепло и уютно в темноте, зуд в мозгах больше не беспокоил, и тело ощущалось невесомым и воздушным, словно украденный с ферм утеплитель.       — Карра, отвали.       — Ты бухой, что ли? — осведомилась сестра, включая фонарь и закрепляя его в углубление на перегородке.       — Тебя ебёт?       — Где мама?       Зазвенел металл — Карра вытряхивала из рюкзака бутылки и складывала их в материн сундучок, который уже много дней стоял пустым.       — Не знаю, скопытилась, наверное. Я уже давно её не видел, — пробурчал Уту в сторону.       — Передашь ей… — прежде чем убрать последнюю бутылку, Карра сделала из неё глоток, поперхнулась, услышав ответ. — Что ты сказал?!       — Давно не видел, говорю.       Сестра опустилась на колени, откопала Уту в груде ветоши и схватила его за подбородок, разворачивая к себе лицом.       — Почему ты её не искал?       — Где бы я тебе её нашёл? В первый сектор сунется только еблан. Я не еблан, — Уту начинал раздражаться. Раньше он был счастлив, когда сестра возвращалась, теперь же хотел только одного: чтобы его не трогали, не вытаскивали из нагретого гнезда и забыли о самом факте его существования, но Карра вторглась в сонный тихий мирок Уту и принесла с собой звук и свет — тот самый вечный, безжалостный, моргающий свет, который десять тянущихся, будто смолка, дней слепил высыхающие глаза.       — Слушай меня, — прошипела Карра. — Тебе на всё уже похуй? Катишься в утиль, катишься, да никак не прикатишься? Ты убил собственную мать, Утта, запомни. Этими вот руками, — она взяла его за предплечье, дёрнула вверх.       — Карра, что за херня? — рявкнул Уту, вырываясь. — Совсем поехала?       — Это ты скажи, Утта, что за херня? Я пытаюсь заработать денег на троих, ты, блядь, это понимаешь и валяешься тут, не пытаясь что-то исправить. Даже за мамой не смог уследить.       — Я её постоянно пасти должен был? У меня свои дела.       — Какие дела? Опять отжал комм вместе со своим долбоёбом Бобби? Какой же ты стал слизью, видеть мерзко. Я даже шариков за тебя не возьму, когда ты сдохнешь. — Сестра подхватила с пола рюкзак, закинула его на плечо. — Лежи, отдыхай. Недолго тебе осталось.       Звякнула под её ногами пустая банка. Уту молча перевернулся на спину, посмотрел в потолок, где вспыхнул последний отблеск фонаря — ярко, больно, как свет в камере, — и опомнился.       — Карра, подожди!       Он вскочил, запутываясь в барахле, бросился следом, больно врезался плечом в острый угол покосившейся двери, но Карра уже ушла — из черноты коридора на далёком квадрате уличного света виднелся силуэт справляющего нужду чудилы. От отчаяния Уту запустил в него обломком железного щитка, и чудила со спущенными штанами пустился наутёк.       Сестра затерялась в толпе, и Уту метался от одной ниши к другой, цеплялся к прохожим, но Карру никто не видел. Он добежал до лифтов — платформа отправилась наверх три минуты назад, и следующий спуск по графику ожидался лишь через сутки.       Не успел.       Уту вернулся в комнату, подтянул к себе сундучок — на горле одной из бутылок остался отпечаток вызывающе-алой помады, — и с рыком впечатал кулак в перегородку. Тонкий пластик прогнулся, треснул под его рукой.       Почему-то вспомнилось, как сестра языком собирала остатки брикета с по-детски розовых, потрескавшихся от жёсткой технической воды губ и улыбалась — открыто, искренне. Светлая Карра среди смрадной жидкой грязи. Она всегда мечтала вырваться из душных подземелий, хранила старую примитивную голограмму, где плыли облака. Вот просто плыли облака — и всё. Уту всегда ржал над ней до слёз, но теперь, думая об этом, чувствовал себя так паршиво, что впору было прогнать по вене жжёную смолу и сдохнуть в мусоре у стены. Обычно они так и кончали — смелые, безжалостные, злые до бешеной слюны.       И сестра закончилась так же — всё-таки они сломали её, эти истерично мигающие неоновые огни третьего глубинного, уничтожили, растоптали, и больше не существовало той Карры, которая сидела на полу, глубоко под землёй, и говорила о небе.       Та, прежняя Карра никогда бы не назвала его «Утта».       Четыре дня он не высовывал из комнаты нос, пока не выпил всё, что принесла для матери сестра, пьяно разговаривал с перегородкой, как с Каррой — пытался что-то объяснить, оправдаться. Вина перед ней запустила острые, заразные когти глубоко под рёбра, по куску, по комочку вытаскивала мозг — через глаза и уши, топила в безысходности, и Уту назавтра решился подняться к Карре. Сказать, что он совсем не такой, обнять сестру и снова стать частью одного с ней целого — как всегда и было.       Под утро, когда ярче запылали под потолком центрального коридора лампы-солнца, к нему завалился Дже и принёс свежие новости — по сектору полетел слух, что Уту ищет Лысый. Больше всего этому слуху удивился сам Уту — с его парнями он не пересекался уже давно и не мог вспомнить, чем именно так насолил боссу второго глубинного, но по улице к лифту перемещался с осторожностью. Мало ли, какую обидку вспомнил Лысый за стаканом бормотухи.       — Вот он, сука! — заорали за спиной. Уту затравленно оглянулся и тут же сорвался в галоп: в последнем повороте у стартовой платформы его ждала толпа парней вместе с Лысым — угашенных, разъярённых. Случайные прохожие предусмотрительно попрятались в магазинчиках-нишах, скрылись в темноте: влезть, пусть даже случайно, в разборки банд — >это как попасть под огромный промышленный пресс для переработки отходов. Без шансов.       Банда караулила Уту и на пути к секторам оглушительно засвистела, когда он заметался, не понимая, куда бежать — взявшие его в кольцо парни все как один были взрослые, побывавшие не в одной разборке. У одного в руке сверкнул нож, отразив лезвием неоновые огни, у другого глухо звякнула наматываемая на кулак цепь.       — Так, товар не трогать, — процедил Лысый, выплюнул окурок. Ни канистр со спиртягой, ни наркоты, ни пушек Уту не увидел, завертел головой, пока не пришло осознание, чёткое, яркое, как свет в «крысятнике». Товар здесь — это он.       Укусив себя за запястье — сильно, до крови, чтобы вновь обрести ясность рассудка, Уту бросился на прорыв, к лифтам. Терять было уже нечего — он знал, что пощады не будет, но надеялся, что сможет проскочить.       Надежда — самое глупое состояние человеческого разума.       Лысый перехватил Уту, когда тот нырнул под его руку, схватил за волосы на затылке и приложил лбом об колено — аккуратно, чтобы не оставить синяков, но очень больно — после трёх ударов потемнело в глазах, и Уту стошнило желчью прямо на новые ботинки чужого босса.       Потом его по очереди тащили, оживлённо галдя, сквозь пелену доносились обрывки фраз, и там звучало что-то про сто кредов и лёгкие бабки, про то, что продавать чудилам таких, как Утта, непыльно и прибыльно, и про то, что так можно сообразить целый бизнес и жить припеваючи. Потом разговоры заглушил гул работающей платформы — по звуку лифт успешно миновал пятый глубинный, поднимаясь выше, и вот тогда Уту по-настоящему испугался.       — Пажалста. Дикий, но глаза, как и просили, — доложил Лысый, сбросил его на гулкий настил за ограждением шахты. Уту свернулся в клубок, защищая живот и голову — думал, теперь начнут пиздить по-настоящему, но Лысый покатал его тело ногой и отступил.       — Не трогали? — высокомерно процедил кто-то. Голос был чужой, незнакомый, и Уту отвёл руку, чтобы увидеть, кому он понадобился: барыга, сытый, здоровый, как два бритых поца из шестого сектора. Одет добротно, комбез чистый, крепкий, хоть и подлатанный — по статусу, кажется, этот хер превосходил того важного человека, который договаривался с Энни.       — По башке дали разок для профилактики, а то он охуевший какой-то.       — Я не в этом плане. Задница у него целая?       Лысый с парнями обменялись снисходительными взглядами. Мол, что за дебильные вопросы ты задаёшь, чувак?       — Не, жопу не трогали, отвечаем.       — Отлично, ведите за мной.       Уту идти отказался — короткий разговор был понятен и не содержал в себе иных смыслов. Он улёгся на спину и громко начал перечислять, как ебал Лысого, всех его чудил и их мамок — нарывался, чтобы его насмерть забили ногами, но банда не реагировала на провокации. Сто кредов были для них желаннее и ценнее, чем шарики-дурманы за дохлое тело, так что Уту снова взвалили на плечо и понесли за барыгой.       В жилой части средних ярусов Уту бывать не доводилось. Пацаны сразу отвалились у проходной, здесь им делать было нечего, и дальше барыга волок Уту один — за шкирку, подбадривая пинками.       Местные квартиры были именно квартирами — не заброшенными складами или подсобными помещениями; у подножия прилепившихся к стенам тоннеля жилых блоков цвёл кустарник, бесшумно нагнетали воздух огромные лопасти рециркуляционных систем, в подъездах всё было однообразным и бесцветным, но новым и чистым, как и всюду, куда не пускали жителей дна — в один из таких подъездов барыга и свернул, поднялся на третий «этаж», забарабанил кулаком по двери, отбивая определённый ритм.       — Это я.       Пластина с выбитым номером откатилась в сторону, и из дверного проёма выплеснулась, поползла на лестничную площадку абсолютная чернота. Барыга опасливо огляделся и шагнул в квартиру, затащив за собой Уту.       Судя по звуку, квартира была просторной и практически пустой — Уту различал чёткое эхо, тихий звон, будто кто-то стучал молотком по листу металла. Барыга заметно нервничал и с силой стискивал в руке край куртки Уту, захватывая кожу.       — Нашли? — раздалось сзади, и с боков, и спереди, и сверху. Звук был всюду; за звуком загорелась лампа-точка в потолке, и темнота уползла за белый, будто чистая тряпка, круг света. — Сколько я тебе должен?       — Восемь тысяч, как и договаривались, господин, — неуверенно продолжил барыга.       — Хера ты пиздобол. Лысому-то сто кредов дал, — мстительно сдал его Уту.       — Мне нравится этот мальчик, — неожиданно рассмеялась со всех сторон темнота. — Первый, верни господину сто кредитов и накинь сверху еще пятьдесят. За беспокойство.       Появился робот с красивым лицом-маской, вместо ступней у него были сегментированные копытца — это они цокали по металлу, производя приятный нежный звон. Робот замер в двух шагах от барыги и протянул ему крошечный квадратик.       — Так дело не пойдёт, — ощетинился торгаш, встряхнул Уту, как последним доводом. — Договор.       Уту шумно выдохнул. Робот продолжал стоять с вытянутой рукой.       — Какой договор? — удивилась темнота. — Я не помню, чтобы мы с тобой о чём-то договаривались. Разве что говорили про утилизатор для работорговцев… Так?       — Так, — прошипел барыга, выхватил чип из рук робота-слуги, напоследок крепко ударив Уту кулаком в спину, и быстро ушёл — Уту не успел даже сказать ему на прощание пару ласковых слов.       — Ну, здравствуй. Как тебе комм? — настоящий покупатель выступил из темноты — это был тот самый мужик, которого они с Бобби обчистили. Уту прижал ладонь козырьком ко лбу, чтобы свет лампы не резал глаза, и задрал подбородок. Дело принимало хреновый оборот. Лох, сказал Бобби. Как же. У лохов нет выхода на барыг и восьми тысяч кредов.       — Дядь, мы толкнули его уже, — объяснил Уту, щурясь.       — Знаю.       — Тем более. Дядь, если ты из-за комма так, то дай месяц, я верну бабло. Могу с процентами, если принципиально.       — Мне не нужны деньги. — Мужчина приблизился, обхватил ладонью затылок Уту, чтобы он не отворачивался, и что-то ненормальное, отвратительное проступило на его заурядном, неприметном лице. — Знаешь, на поверхности у тебя не было бы отбоя от поклонников. Так… необычно.       — Дядь, ты педик, что ли? — осведомился Уту, дёрнул башкой, стряхивая чужую руку.       Мужчина на мгновение замер, оскалился и хлестнул Уту по щеке.       — Хозяин.       — Чего, мля? — было не то чтобы больно — скорее внезапно и обидно.       — Для тебя — хозяин.       — Давай на хуй иди. Хозяин, блядь, — прошипел Уту сквозь зубы, и мужчина коротко, резко ударил его в висок, повалил, расталкивая в стороны колени. В отличие от Лысого, он бил не разбираясь; когда Уту упал, пачкая кровью идеально чистый пол, продолжил пинать его ногами — выдохся быстро, сел в кресло, тяжело дыша.       — Запомни — хозяин, — он поддел носком ботинка ладонь Уту, брезгливо откинул её в сторону. — А ты моя вещь.       Уту закрыл глаза — он не смог встать, чтобы перебраться на кровать, и замер посреди пустой тёмной комнаты. На границе слышимости звонко простучали копытца, заметалось под потолком эхо, пискнул запор.       И потом была тишина. Безмятежность перед вратами ада.       Хозяин появлялся раз в два-три дня, удовлетворённо рассматривал Уту и шёл в ванную, где тщательно мыл руки и переодевался в мягкую удобную одежду, будто примерный семьянин. Сначала Уту бросался на него с отчаянием загнанной крысы — и потом боялся даже пошевелиться, чтобы не вызвать его гнев, вздрагивал, когда в темноте звенели по железу копытца.       Каждый раз хозяин придумывал новую изощрённую забаву и наблюдал, как Уту корчится от боли у его ног; возбуждался от вида чужих страданий — непредсказуемо умиляясь, ласкал его лицо, вылизывал липким тошнотным поцелуем разбитый рот — Уту трясло от отвращения и беспомощности.       Зуд в черепной коробке нарастал, извивались, как черви, холодные нити в сознании, приближая приступ, но не было спирта, не было Карры — и Уту бился головой о пол, чтобы очередной болью заглушить выплёскивающуюся в мир мешанину из собственных мозгов.       — Какого чёрта ты дёргаешься?! — хозяин, прокусив резцами его губу, резко отстранился, ткнул Уту ногой в лицо — и из носа хлынула кровь, полилась, как вода из лопнувшей трубы. В голове начало шуметь, громко, будто голографический водопад — Уту зажал руками уши и с хрустом впечатал затылок в металлическое покрытие. Раз, другой, пока чернота перед глазами не стала алой.       — Кто тебе это разрешал, вещь?! Ты — никто!       Удар. Ещё один. К алой черноте добавились белые сверкающие круги. Уту сжался в комок, стараясь стать незаметным, как пыль.       — У тебя нет имени, у тебя нет ничего! Тебя самого нет, ты понял?! Говорящее удобрение, больная неэффективная тварь!       Уту захлебнулся идущей изо рта пеной, захрипел горлом, раздирая в кровь кожу на голове — хозяин не пытался ему помочь, просто ждал, пока закончится приступ, отступил на шаг, чтобы не запачкать ботинки. Из последних сил перекатившись на живот — в меркнущем сознании полыхнул и отпечатался вечный свет единственной лампы под потолком, — Уту сдавил пальцами виски и затих. Пустота вокруг нежно зазвенела сегментированными копытцами…       …и потом стало тихо и темно.       Сколько длилось небытие, Уту не знал, в этом отрезке времени его не существовало — было только чужое тело, которое не жалко, и чужое сознание плавало во тьме, как в жирном супе. Он стал бездной, и бездна была его сутью — огромное пространство без границ и смысла. Он стал бездной — и бездна пожрала его мир, оставив лишь пустоту.       В пустоте нет света.       Очнувшись, Уту обнаружил себя на кровати — к подсохшим ранам прилипло покрывало. Хозяин сидел в кресле напротив и разглядывал его с нездоровым, жадным интересом.       — Можно попить воды? — попросил Уту. Хозяин дёрнул подбородком, что означало — иди. Уту так и пошёл — вместе с покрывалом, придерживая его руками, забрался в душ и под слабым напором воды отдирал от мяса ткань — так получалось проще.       Запоров на двери не было — хозяин заглянул в санузел, и Уту шарахнулся, забился в угол, закрывая лицо руками, когда тот подошёл вплотную. Но нет, не ударил — включил тёплую воду, усмехнулся.       — Будешь послушным — проживёшь дольше. Мойся и возвращайся в постель.       Проживёшь дольше — на час или два.       Уту бросил мокрое покрывало на пол, встал на него босыми ногами — в мягкий свод ступни что-то впилось. Чип-ключ от съёмной квартиры — наверное, выпал, когда хозяин затаскивал его в кровать.       Кривясь, Уту нагнулся и поднял крошечный чип. Один шанс, другого не будет. Его разорванная одежда лежала кучей возле утилизатора, и Уту поспешно натянул её на себя. В кармане куртки лежал шарик-смешарик — в трущобах его иногда использовали как обезболивающее. Уту подержал таблетку на ладони и закинул в рот, иначе бежать он бы не смог — на каждое движение тело отзывалось болью. Боль была везде, пропитала его собой, как раствор вату, копошилась в каждой клетке, рвалась наружу, и Уту сполз по стене, задыхаясь. Из потревоженных ран сочилась кровь, пульсировала в распухших пальцах, но шарик-смешарик, плата за каждый килограмм веса, сделал его целым — в собственной голове.       Вот и всё. Теперь можно.       Уту аккуратно, стараясь не шуметь, вышел из ванной. Хозяин, обнажённый до пояса, сидел в том же кресле и нетерпеливо барабанил пальцами по подлокотнику. Увидев Уту, он недовольно поморщился.       — Снимай и в постель. Живо.       Уту молча рванулся к двери, зажав в кулаке ключ. Больше всего он боялся упасть и потерять чип — хозяин мгновенно разгадал его манёвр, бросился наперерез, отшвырнув кресло, но Уту был быстрее. Он разблокировал двери, выбежал в общий коридор. За спиной ревел раненым зверем хозяин, зловеще цокали по металлическому покрытию копытца роботов — Уту кубарем скатился по лестнице, и в голове крутилась только одна мысль — лифт. Нужно попасть к лифтам — все здесь враги. Никто не друг, все враги. Все. Друзей нет. Все…       — А ты как сюда попал, шпана? — Уту налетел на двух мирно беседующих полицейских, ударился лбом о броню — по лицу потекло что-то тёплое, заливая глаз. Благодаря шарику он не почувствовал боли — рванулся, когда знакомый капитан схватил его за плечо. — Кто тебя так? Опять что-то спиздил?       — Ничего я не пиздил, кэп! — закричал Уту, тщетно пытаясь вырваться из стальной хватки. — Отпусти, не трогай меня, блядь!       Первыми к ним подбежали роботы, за ними подоспел хозяин, остановился в нескольких шагах от полицейских.       — Простите, господин офицер, — виновато сказал он, улыбнулся. — Мой воспитанник немного повздорил с приятелями. Отпустите его, всё хорошо.       — И давно ты стал воспитанником? — капитан приподнял Уту за шкирку на уровень глаз. Уту посмотрел на него забито, затравленно, всхлипнул.       — Не верь ему! — и вцепился в его руку так крепко, что не оторвать. — Я не воспитанник, не отдавай меня! Этот хуй, — Уту подбородком указал на побледневшего хозяина, — меня купил за сто кредов. И ещё полтос сверху накинул. Это он всё! Всё он!       — Правда? — уточнил полицейский, усмехнулся, явно не принимая всерьёз слова Уту.       — Великое солнце, что вы, господин офицер, — поддержал его хозяин, снова заулыбался — на этот раз с облегчением. — Он любит сочинять небылицы. Я хотел отвести его в медблок, но…       Уту тихо завыл, обхватил ладонями холодный наплечник.       — Врёт! Не отдавай, кэп, он меня убьёт!       Полицейский нахмурился, разглядывая поочерёдно вцепившегося в него Уту и мужчину, потом прижал два пальца к уху — прислушивался к эфиру.       — У вас оформлены все документы? — наконец спросил он. Хозяин отрицательно покачал головой. — Тогда пройдёмте до выяснения.       Хозяин толкнул назад своих роботов и невозмутимо сел в подлетевший грав — он здесь никого и ничего не боялся. В участке он вёл себя с достоинством, вежливо раскланялся с полицейскими, сел на край лавки, словно любые подозрения в его адрес причиняли ему невыносимые страдания, и спокойно дремал, пока капитан занимался Уту.       Полицейский задавал вопросы, и Уту равнодушно перечислял, как хозяин ломал ему пальцы, как топил в ванной, показывал длинные порезы на руках и спине, вспомнил про Лысого и сто кредов — полицейский постукивал бронированной перчаткой по бедру и всё больше мрачнел. Уту только об одном не рассказал — как хозяин укладывал его на кровать, избив до потери сознания, и раздевал догола: Уту всегда приходил в себя без одежды.       — Свидетели?       — Лысого поцы, — прошептал Уту, и капитан дал отмашку патрулям. Найти. Доставить. Отсчёт двадцать две минуты по протоколам эффективности.       Сержант с напарником поймали и притащили в участок двух парней Лысого, Уту узнал их сразу — они были в тот день вместе с боссом, — отвернулся к стене. Парниши знали о его позоре и наверняка разнесли весёлый слух по всему дну. Теперь всё. Теперь конец — с таким прошлым на дне не живут.       — Его знаете? — спросил легавый, показав на Уту.       — Знаем, канешна, это Утта с третьего сектора. Херасе его уделали, гы.       — А его?       Парни уставились на хозяина, наморщили лбы и одновременно выдали:       — Не, этого не знаем, это хрен знает чо за чёрт. Начальник, а чо мы сделали-то? Мы ничо не делали.       — Похищение, торговля людьми, — капитан со скучающим видом посмотрел на два прижатых к ладони пальца и загнул третий, — незаконный оборот денежных средств. На вышку уже тянет.       — Начальник, не, мы не торговали. К Лысому барыга один подвалил, сказал, типа ему пацанчик нужен с цветными глазами, набесоёбил он, и с ним потрындеть хотят. Ну мы его нашли и проводили, всё как надо, туды-сюды, а Лысый барыге за сотку впарил шарики, всё законно.       — Что за барыга?       — Не знаем, эт Лысый знает.       — В общем, идёте к своему Лысому и с ним решаете, сам он придёт или пригонит барыгу — не суть. Где вы собираетесь, я знаю. Решите свалить — все пойдёте на удобрения.       — Начальник, а чо случилось?       — Всё, шагайте, — полицейский махнул рукой, и патруль, не нуждаясь в дополнительных приказах, вытолкал обоих прочь. — Теперь с вами, господин Декарт.       Хозяин открыл глаза и степенно, с достоинством кивнул, садясь напротив капитана. Нервозности и беспокойства он не проявлял, наоборот, всеми силами стремился облегчить полицейскому работу — искренне не понимая, в чём заключается его вина.       — Прежде чем вы начнёте допрос, господин капитан, я уточню, что статья тридцать седьмая в данном случае не применима.       — Почему же? — удивился полицейский. — У вас особые полномочия? Хочу напомнить, что они не распространяются на тридцать седьмую. Вы это знаете.       — Знаю, но дело не в том. Я не торговал людьми. Вот это, — хозяин указал на Уту, — вещь. Материал для биоприёмника. Вор. Он украл у меня коммуникатор.       — Разберёмся, господин Декарт. Разрешите доступ к вашему интерфейсу?       — Конечно, господин капитан, конечно. Загружайте.       Допроса хозяина Уту не видел и не слышал — свалился на лавку, прижимаясь щекой к холодной поверхности. Действие дурмана подходило к концу, и волнами накатывалась свежая боль — от переломанных пальцев на ногах до головы, на которой, кажется, не осталось живого места.       — Врача надо, сдохнет ещё тут, — озабоченно сказал сержант, склонился над Уту и щёлкнул пальцами перед его лицом, проверяя реакцию. Уту разлепил веки, посмотрел на полицейского пустыми, высохшими глазами и тяжело перевернулся на другой бок.       — Чип посмотри сначала, — с досадой отозвался капитан, прокрутил штекер в шее, словно у него сбоило соединение.       — Да откуда у него чип?       — Я не хочу отчитываться перед департаментом за нарушение протоколов. Просто посмотри, чтобы записалось в логи.       На нижних ярусах документов не было ни у кого, и Уту вытянул правую руку, зная, что так полагалось по каким-то ебучим протоколам. Сканер пискнул, словно подтверждая личность, захлебнулся сигналом, пискнул снова. Сержант встряхнул прибор, оглядел его со всех сторон и снова прижал его к запястью Уту.       — Тут какие-то помехи, как будто плата битая.       Жестом велев хозяину Уту замолчать, капитан выбрался из-за стола, подошёл к охранному контуру. Теперь он выглядел по-настоящему заинтригованным.       — Плата битая, вот как? Маякну Заку, пусть посмотрит.       — Не надо Заков, — тихо попросил Уту. Капитан отмахнулся.       — Угомонись, шпана, это врач.       — Не надо врача, дайте пропуск, я домой пойду.       — Лежи, блядь, — прикрикнул полицейский. — Разберёмся.       Медик прибыл быстро, словно сидел и ждал вызова, поздоровался с полицейскими. Мазнув равнодушным взглядом по лавке с полумёртвым Уту, велел усадить его за стол и сноровисто ощупал руку. Больно надавив на сустав, — Уту невольно вскрикнул, — медик сделал три инъекции и разворотил ему запястье, извлекая из красного мяса осколки тонкой пластины.       — Так-так, шпана. Это у тебя откуда? — капитан отстегнул перчатку и ногтями подцепил кусок разбитой платы.       Уту слабо покачал головой, хотел сказать, что не знает, и начал заваливаться набок — сержант едва успел подхватить его у самого пола.       — Плату — в лабораторию, — приказал капитан. — Этого — в медпункт, потом в приёмник до установления личности. А с вами, Декарт, теперь будет разбираться уполномоченная комиссия. Тридцать седьмая как она есть.       Полицейский будто бы случайно забыл добавить уважительное «господин», и хозяин дал понять, что его услышал. Он вернулся на лавку, сел, гордо выпрямив спину, и что-то сказал. Уту разобрал только два слова. «Правосудие Солнца».       Потом была бесконечность.       В приёмник Уту так и не попал — из медпункта его сразу же доставили в блок интенсивной терапии на восемнадцатом глубинном, втором от поверхности уровне, где за его жизнь боролись две бригады врачей, и это было лучшее время в настоящей жизни Уту — он существовал так, словно умер.       Спустя две недели его перевели в обычную палату, и тут было неплохо: сытная кормёжка, чистая постель и вода. Ему даже дали планшет с минимальными настройками, чтобы немного скрасить пребывание в четырёх стенах, но Уту боялся прикасаться к устройству — всё казалось, что из него выберется хозяин, вежливо раскланяется с врачами и запрёт его в тёмной пустой квартире. Капсулы, которые ему выдавали, он выбрасывал в утилизатор, когда в блоках выключали освещение, садился на кровати и караулил дверь, чтобы никто не застал его врасплох, но добился только того, что капсулы заменили инъекциями.       После курса нейролептиков в голове была пустота, как в дырявом кармане. Не осталось никаких желаний и страхов, мыслей о настоящем и будущем — одно лишь покорное безразличие. Ему говорили ложиться спать — и он ложился, приносили еду, и Уту механически ел, не чувствуя ни вкуса, ни насыщения. Лежать на койке и смотреть в одну точку он мог сутками, вздрагивал от любого шороха, на вопросы отвечал неохотно — рваными бессвязными фразами.       Несколько раз к Уту приезжал какой-то незнакомый мужчина. Он был очень похож на мать. Мужчину звали Сэми — но Уту было насрать, как его зовут. Похожий на мать мужчина пытался разговаривать с Уту, только Уту разговаривать с ним не хотел — сидел, прижав колени к груди, и таращился на пожелтевшие синяки на ступнях. Когда мужчина протянул руку, чтобы погладить его по плечу, Уту отскочил с диким воплем и не мог успокоиться, пока медсинтетик не сделал ему укол. Оттаял он лишь на пятую встречу — когда Сэми спросил про сестру. Он сказал, что теперь всё будет хорошо, нужно только найти Карру, и Уту горячо, проглатывая слова, объяснял, где она работает, хотел показать дорогу лично. Себя он не жалел, забыл об изувеченном теле, о пережитом ужасе — его тревожило, что Карра осталась там, внизу, совсем-совсем одна.       Теперь Уту ждал визитов Сэми с нетерпением, с порога спрашивал, нашлась ли Карра, и когда мужчина отрицательно качал головой, снова проваливался в бездну равнодушия.       А потом Сэми исчез, и единственная нить, связывающая Уту с реальностью, лопнула — звонко, как перетянутая струна. Проходили столетия — Уту отсчитывал их инъекциями и кошмарами из коротких снов.       — Уточка, собирайся, — в один из десятков дней — или лет — к нему заглянула медсестра — единственный человек во всей больнице, с кем Уту иногда разговаривал. Она, светясь искренней радостью — не за себя, за него, — причесала Уту, помогла ему обуться. — Тебя семья нашла, представляешь? Семья!       Всё имущество Уту было на нём — бельё, серый безликий комбез, который выдали при поступлении, ботинки с тонкой подошвой и упаковка таблеток на случай приступа в кармане.       В приёмном покое его ждал Сэми, порывисто шагнул к нему, желая обнять — Уту испуганно вскинул руки, и Сэми отступил. Показав жестами, что больше к нему не прикоснётся, он прижал запястье к терминалу и сказал, что теперь Уту может выйти.       Второй от поверхности уровень был такой же яркий, как вечный свет «крысятника». Уту схватил Сэми за рукав, чтобы не потеряться — привыкшие к полумраку глаза отказывались функционировать, — и шёл за ним, смотрел под ноги, не решаясь поднять голову. Не было ощущения чуда и облегчения — вернулся страх. Он — говорящее удобрение, у него нет имени, любой может забрать его себе и пользоваться, как вещью. Как это сделает Сэми — иначе зачем ему трущобная грязь?..       Последние детские воспоминания обрушились на него, едва разъехались створки лифта: зелёное и голубое, расцвеченное золотом, свежий, пахнущий сыростью воздух. Ошалевший от естественного света Уту запаниковал и рванулся прочь, когда Сэми привёл его к гравилёту — тому стоило больших усилий затолкать его в салон.       Такие машины Уту видел и даже катался — в последний свой привод в участок. Там было тесно, жёстко и неудобно, особенно когда Дже тыкал костлявым коленом ему в поясницу. Гражданский же гравилёт оставил о себе самые приятные впечатления. Уту, увлёкшись зрелищем, смотрел в окно, как маленький, показывал пальцами на окна уходящих в облака высоток, ковырял ногтем обивку сидений и заваливал Сэми вопросами — в общем, всячески мешал управлять полётом.       Надземный транспортный поток двигался упорядоченно и неспешно, подчиняясь полупрозрачным сигналам в воздухе. Золото на горизонте сменилось тяжёлым, душным багрянцем, омывая строгие, аскетичные очертания зданий. Уту забрался с ногами на сиденье, положил подбородок на колени. Наверное, он уже смирился со своей участью, потому что будущее не вызывало никаких эмоций — только ноющую обречённость.       — Мне нужно называть тебя «хозяин»? — спросил Уту у Сэми.       — Что за глупые шутки? — Сэми повернулся — из его шеи к панели управления тянулся кабель, совсем как у капитана. Уту потянулся, чтобы потрогать провод, покатал в пальцах прохладную гладкую изоляцию.       — Но ведь я теперь твоя вещь. Имущество. Да?       — Уту, ты говоришь ужасные слова! Ты не вещь.       — Значит, ты не будешь ломать мне пальцы? — с надеждой спросил Уту и съёжился, услышав полный ярости стон.       — Своё правосудие эта тварь получит.       Он правда так сказал — или послышалось?       Летели долго, Уту успел задремать, так и не выпустив из руки кабель — проснулся от того, что сильный ветер ворвался в открытую дверь грава, растрепал волосы, сбил воротничок на комбезе. Заранее зная, что Уту испугается, Сэми помог ему выбраться из машины, задвинул себе за спину и повёл по застеклённым мосткам к неприметной вывеске — для Уту всё на поверхности казалось одинаковым, безликим, словно самый неприметный коридор трущоб. Тут даже буквы были похожи одна на другую: «мнцплн плклнка рзск сектора». Что эти буквы значат, Уту так и не понял.       Идентификация. Доступ получен. Господин Салем, вас ожидают в блоке три-восемь.       От входа с алыми огнями по периметру начинался ряд дверей, абсолютно идентичных — разнились только выбитые на матовом металле надписи. Сэми будто бы выбрал случайную дверь, снова прижал руку к сканеру — искусственный голос гостеприимно чирикнул, пропуская их внутрь.       Первое, что увидел Уту, едва перешагнув порог, было окно — огромное, во всю стену. За стеклом клубились редкие прозрачные облака, вдалеке ныряли в белой пелене чёрные машины — точно рыбки в аквариуме. У окна стояла красивая зеленоглазая женщина и разговаривала с каким-то чудилой в белом комбезе. Она будто бы сошла в реальный мир из рекламы — высокая, стройная, с перекинутой на плечо жемчужной косой, заплетённой нарочито небрежно.       — Здравствуй, — сказала эта красивая зеленоглазая женщина, повернулась к Уту, услышав звук шагов, и доверчиво протянула ему раскрытую ладонь. — Как ты?       Уту глянул на неё исподлобья и спрятал в карманы руки с обгрызенными ногтями. Женщина, ничуть не смутившись, доброжелательно улыбнулась. «Мы с тобой обязательно найдём общий язык — безмолвно говорили лучики морщин, расходящиеся от уголков глаз, — не бойся», — и от её милосердия Уту стало совсем не по себе. Он покраснел и уставился в пол.       — Гвин, это Уту, мой племянник, о котором я тебе рассказывал. Уту, это Гвиндолин, моя супруга, — представил их друг другу Сэми, кивнул чудиле в комбезе, словно обменивался с ним тайными знаками, и подвёл Уту к опутанному проводами креслу — оно так отчётливо, так резко напомнило о пережитой боли, что Уту от ужаса побелел — на выцветшем лице вспыхнули тёмными пятнами обезображенные глаза — развернулся и бросился к двери.       — Стой, Уту! Стой! Это всего лишь диагностика!       Сэми поймал его у выхода, вернул и лично усадил в кресло. Чудила, оказавшийся врачом, подсоединил к рукам датчики, ввёл под кожу тонкие иглы — Уту с отчаянием посмотрел на Гвиндолин, словно просил у неё помощи, и она едва заметно подмигнула в ответ. Помогу. Не бойся.       — Всё в порядке, госпожа Салем, мальчик относительно здоров, можно начинать оформление. Вам уже загрузили список?       — Ещё вчера.       — Замечательно. Объясняю: новый информчип необходимо установить и зарегистрировать в базах в течение двенадцати часов, на вживление стандартного интерфейса с гражданским выходом даётся двое суток, но желательно сразу же после активации чипа. В центре обе процедуры делают одновременно.       — Спасибо, Лев, — сказала Гвин, пожала его руку. — Что-то ещё?       — Там же уточните, когда можно будет сделать КЛМ*. Приблизительно через три недели, пока приживётся интерфейс. Потом первичная оценка эффективности. Будет много волокиты… Но в любом случае поздравляю, — доктор горько вздохнул, отвернулся к окну. — Наша очередь на квоту подойдёт через одиннадцать лет.       — А Карра? Где Карра? — всполошился Уту, вскочил, сорвав с себя все датчики — ни Сэми, ни врач не ожидали от него такой прыти, растерялись. — Нужно найти Карру!       — Её ищут и обязательно найдут, не переживай, — Гвин стремительно оказалась рядом, крепко схватила его за плечи — Уту не успел понять, что произошло. — Ты сделал всё, что мог. Пойдём. Быстрее закончим — быстрее окажемся дома, согласен?       Уту хмуро тряхнул головой. Это значило — согласен.       Центр регистрации располагался недалеко от клиники — туда можно было добраться по перекинутым от высотки к высотке мосткам, но Уту захотел посмотреть на поверхность, и Гвин ему не отказала.       Все люди на улицах были красивые, словно картинки, на них можно было смотреть вечно, и Уту беззастенчиво смотрел, держа Гвин за руку — для него любая мелочь казалась серьёзной и непостижимой, — останавливался перед изображениями пылающего по краю золотом чёрного круга с двухголовой птицей. Этот круг был всюду — на одеждах, на стенах зданий и на бортах спецгравилётов.       — Гвин? — расстроенно позвал Уту — чёрного с золотом круга не было только у него.       — Да? Хочешь чего-нибудь?       — Хочу. Косу, как у тебя. И вон ту хрень со сраной птицей.       Хрень со сраной птицей Гвин купила ему сразу, и Уту держал её в кулаке, пока в центре его переодевали в больничную пижаму и загружали в память ИИ данные его новой медицинской карты. Он даже не брыкался, когда проткнули иглой вену — заплести косу Гвин пообещала после операции.       Обещание она выполнила.       Трёхчасовая операция показалась Уту мгновением — только страшно мутило после общего наркоза, череп будто пронзало спицей от лба до затылка, и что-то непривычное, твёрдое ощущалось на шее, как набрякшая шишка. Но он не жаловался, внимательно слушал Гвин, и Гвин что-то ворковала, пока слова её не превратились в убаюкивающий неразборчивый поток слов.       В тот день впечатлений оказалось слишком много. Уту узнал, что на поверхности давно уже нет предрассудков, которые царят в душных пластбетоновых коридорах, как дань древним традициям. Что Империя Солнца, тот далёкий мир на поверхности, холит и лелеет своих граждан с чипами в запястьях, требуя взамен всего лишь одну вещь. Эффективность, ту самую ебанину, от которой нет никакой пользы. И что у него теперь есть настоящий дом, куда из Центра регистрации привезла его Гвин.       После тьмы трущоб светлая просторная комната, в два раза больше прежней, казалась Уту волшебным видением. Он ходил от стены к стене, щупал всё, что попадалось ему на глаза, недоверчиво приближался к настоящей кровати — проводил ладонью по мягкому покрывалу и отдёргивал руку, словно боялся, что его застукают за этим занятием и накажут.       В его комнате было окно — от пола до потолка, — и на закате солнце брызнуло в него остывающими лучами — Уту прижался лбом к бронестеклу и рассматривал плывущие далеко внизу алые облака. Облака облизывали небоскрёб, оставляли невесомые клочья на куполах воздушных парковок. Небо пугало и завораживало одновременно, отталкивало и манило, разрывая мятущееся сознание.       Постоянно заглядывала Гвин, волнуясь, спрашивала, нравится ли ему новый дом, не хочет ли он вместе прогуляться по магазинам или сходить в кафе, нужен ли ему антисептик или лекарства.       Уту, конечно же, нравился новый дом, но он многого не понимал и не хотел принимать как аксиому то, что его жизнь уже была загружена в память системы, и система вычисляла нужный алгоритм, чтобы определить его ценность — для трущобной грязи это было слишком сложно.       Когда окончательно стемнело, его пригласили к ужину, и Уту выполз из комнаты, оглядываясь и прижимаясь к стене. На кухне Сэми накрывал на стол, насвистывая незнакомую мелодию, поставил перед ним тарелку с тушёным мясом, и Уту, глупо оглядев её, попросил:       — А можно мне брикет? Я не знаю, как это есть.       — Бедный мальчик, — всплеснул руками Сэми. — Ешь как получится.       Лучше бы он предложил Уту брикет, потому что получилось — как получилось.       Целый месяц Уту только ел и спал — его не тревожили, давая время привыкнуть к обстановке. Шов на шее иногда ныл. Хирург запретил снимать пластырь до полного заживления, но Уту всё равно отдирал его — тайком, — и ощупывал горячую опухшую кожу и металлическую штуковину под волосами. Такая штуковина была у всех — у Сэми и Гвин, у доктора из центра, к которому его возили после того, как Уту пробрался к синтезатору и попросил механический голос заставить эту хуйню делать спирт.       Через месяц выяснилось, что к существованию в социуме Уту оказался не приспособлен. Хаос глубинных уровней он вытащил на поверхность вместе с собой — там, где конфликт можно было решить словами, Уту лез в драку, бунтовал и вёл себя вызывающе. В трущобах так было правильно. На поверхности — недопустимо.       Гвиндолин, которая взяла на себя бо́льшую часть забот по адаптации Уту, признала, что с их случаем может справиться только специалист, и потащила его к психиатру-корректору. Уту очень привязался к Гвин и согласился на эту хрень только потому, что не хотел её огорчать.       Беседы с врачом были долгими и, по мнению Уту, бестолковыми. Господин Ленн спрашивал всякую ерунду, и Уту охотно вчёсывал ему о детстве, проведённом глубоко под землей, где солнце заменяют лампы под низким потолком, о бандах и дележе секторов, о самом удачном промысле — при этом Уту важно поднимал палец и повторял: «тридцать кредов, просто сдохнуть!» — о матери и сестре.       Но когда разговор медленно, неизбежно подошёл к последним дням его жизни под землёй, Уту обнял себя руками, словно замёрз, и закачался из стороны в сторону, как делал это в квартире-клетке, чтобы монотонными движениями притупить боль.       — Господин Кветзаль, успокойтесь, я хочу вам помочь, — доктор коснулся его лёгким, невесомым движением, и Уту замер, поднял на него блестящие от ярости глаза.       — Уту.       — Простите?       — Я — Уту. Сколько, блядь, можно?! Там Утта этот ебучий, тут ещё какая-то хуйня! У меня есть имя! Нормальное! Настоящее! Я человек, понятно?!       Он сорвался в истерику, орал что-то ещё — не слыша сам себя, скинул со стола и с ненавистью растоптал планшет, словно устройство в чём-то перед ним провинилось, но неожиданно ему полегчало — Уту выпил (больше пролил на себя) протянутый невозмутимым доктором стакан воды и, заикаясь, начал рассказывать — то, что когда-то вывалил на капитана.       — Это не всё, — безошибочно определил господин Ленн.       Уту молча отвернулся, и это было весомее всех его слов.       — Ты подвергался сексуальному насилию?       Уту выронил стакан, прикусил нижнюю губу.       — Всё, что ты расскажешь, останется между нами, — сказал доктор Ленн, и Уту почему-то ему поверил, судорожно дёрнул щекой, пытаясь поймать разбегающиеся мысли.       — Я… не помню. Он сначала меня бил, и у меня крышу срывало. Я постоянно просыпался — можно ведь так сказать — просыпался? — на кровати. Наверное, значит, выебал… Он хотел, постоянно говорил, чтобы я не зажимался, и злился, когда у меня крыша ехала, и опять бил. А я не знаю, что этот урод делал, пока я валялся. Всё ведь мог делать, да? — Уту обхватил ладонями голову и уткнулся лицом в колени. Плечи сотрясались, будто от рыданий, но Уту не плакал — вздрагивал от осознания, что́ именно произошло. — Сказал, что я удобрение. Вещь.       — Неправда. Есть заключение медицинского осмотра. Зафиксированы переломы, ушибы, развившийся на фоне кровопотери и загноения сепсис, но характерных травм не обнаружено.       — Это вы типа спецом так намухлевали, чтоб я тут сопли не пускал и не думал, что меня на хую вертели, как тех блядей с угла? — глухо спросил Уту, не поднимая головы.       — Зачем мне это? Я предоставил тебе факты, и твоё право относиться к ним так, как тебе угодно.       Ледяной тон и сердитое лицо отрезвили. Жалости к себе Уту бы не принял, но доктор Ленн смотрел на него безо всякого сочувствия. Факты. Факты равнодушно сообщали, что пизды Уту огрёб в полной мере, но опозорен не был.       Или был. Или нет? Или да? Или… в глазах помутнело — возвращалась привычная боль из тысяч нитей, она затаилась на время, ослеплённая медикаментами, и теперь освободилась, растеклась в черепной коробке, как липкая лужа.       — У вас есть спирт? — торопливо спросил Уту.       — Зачем?       — Пить.       — Исключено, — отрезал доктор.       — А шарик?       — Какой шарик?       — Ну шарик, обычный, который за трупаки дают. Просто меня сейчас опять накроет, и раз спирт нельзя, то шарик хотя бы закинуть. Смолки тут точно нет, я уже узнавал.       — Руку, — скомандовал господин Ленн. Уту привычно протянул руку — доктор неразличимым движением ввёл в вену тонкую иглу инъектора. — Согни в локте и приляг.       Уту послушно завалился на бок и закрыл глаза. Конечно, действие лекарства не могло заменить ему спирт или Карру, но, по крайней мере, этот приступ прошёл почти безболезненно и без вреда — Уту всего лишь свалился с кушетки и разбил лоб, когда доктор отвлёкся.       Незаметно навалилась дремота, густая, обволакивающая, и в тумане нежно звенел цокот сегментированных копытцев, будто колокольчики. Звучали голоса — совсем рядом, над головой, и одновременно где-то в другой вселенной.       — Этимология не выяснена. Формально он здоров, а номинально такие приступы — признак серьёзных патологий. Как давно это продолжается? — размеренно прогудел бас доктора Ленна, как исполинские лопасти рециркуляционной системы.       — У нас нет таких сведений, — это уже Гвин — встревоженно, немного испуганно. — Все данные удалены безвозвратно. Хану так и не нашли, а его отец погиб в системе Бельмины пятнадцать лет назад. Что нам делать, господин Ленн?       — Как личность он уже сформировался, — сказал доктор. — Увы, здесь нужны радикальные методы. Я передам запрос на курс полной коррекции матрицы.       — Да ну на хуй, мне и так нормально, — сонно возразил Уту.       Гвин тяжело вздохнула и своей личной подписью заверила разрешение на вмешательство.