23. Hurricane Age
13 февраля 2024 г., 22:01
Визит к госпоже Тэй был формальностью — второй флот перешёл во владение к Уту в тот момент, когда на церемонии был подтверждён и интегрирован в систему индекс, — но формальностью обязательной, так что Уту снова достал из контейнера золотой венец, надел парадную форму с нашивками и вместо рельса красиво полетел в академию бортом пси-корпуса.
На борту его встретили четыре валькирии-легионерши в неполной броне. Уту последнее время чувствовал себя замечательно и решил завести с девушками приятную беседу. Валькирии оказались скучные: смотрели на него с обожанием и молчали, только одна из них, очевидно, выбранная парламентёром в переговорах с Волей Солнца, отвечала: «так точно, господин адмирал» и «никак нет, господин адмирал». В общем, приятная беседа не задалась — Уту плюнул и всю дорогу играл в головоломку на планшете.
В воздушном пространстве академии с ним связался господин Маре. Старик, не поздоровавшись, быстро раскидал все организационные моменты и передал файл с наброском встречи. Уту свернул игру, подгрузил файл и недовольно спросил, с каких пор его визиты к госпоже Тэй регламентированы и расписаны по пунктам, ведь даже для церемонии ему не составляли инструкций.
— А было нужно, — старик опустил тяжёлые набрякшие веки и на целых полсекунды задремал. — Впрочем, — сказал он прежним уверенным, властным тоном, — это рекомендации, господин Кветзаль, желательные, но не обязательные. Просто постарайтесь выглядеть открыто и дружелюбно в меру возможностей. Ни у кого не должно возникнуть даже мысли о том, что вы опасны.
— Что за херня? Я не опасен, — вскинулся Уту. Будь сейчас у него не протезы, а полноценные человеческие чувства, он бы страшно обиделся на такие слова, но у него не было полноценных чувств, только протезы. И протезы определили слова проконсула как чрезвычайно воз-му-ти-тель-ны-е.
— Ну, перестаньте, — с отеческой строгостью пожурил его господин Маре. — Вы понимаете, что я имею в виду, господин Кветзаль. Если не понимаете, то осмелюсь вам напомнить про случай на учебной станции, о чём есть записи в бортовом журнале и вашей медицинской карте, не считая ранних попыток несанкционированной активации модуля и полноценного воздействия на несовершеннолетнего. Отключение от сети и принудительное лечение вам не назначено только потому, что ребёнок сознательно нарушил базовые инструкции в обращении с F8. Он должен был вызвать бригаду скорой помощи, а не тестировать ваши модули и тем более оставаться с вами наедине.
— Я бы не сделал ему плохо!
— Уже сделали. Но о случившемся, как и о непроизошедшем, сожалеть не нужно, — с чувством, с расстановкой произнёс господин Маре. — Постулат восьмой.
— Подпункт второй, да, — нетерпеливо подхватил Уту. — Я знаю. Знаю. Торая наказали?
Старик в удивлении поднял редкие бесцветные брови.
— Конечно, господин Кветзаль. Его предупреждали о недопустимости любого взаимодействия с индексом.
— Исключительно со мной или со всеми?
— Со всеми.
На этом следовало бы замолчать, но Уту не хотел молчать. А если и захотел, то уже бы не смог: путь торможения у нейропротезов был как у пассажирских лайнеров — длинный и долгий, с гражданской потерей пакетов в процессе обмена.
— Даже с господином Серафимовичем? — сгенерировали протезы в конце пути, и прозвучало это как…
сомнение?
— Особенно с господином Серафимовичем, — невозмутимо ответил старик, пожевав губами, и Уту в его простом, естественном движении увидел, насколько же господин проконсул на самом деле стар. Стар, немощен и чудовищно измотан — ему бы лежать в капсуле под препаратами или посыпать песком пляжи Океании, но в блоках репродуктивных центров так и не вывели замену этой Воле Солнца. Уту Волю Солнца было не жаль.
— А вы сами, господин Маре?
Старик задумался. Валькирии не мигая смотрели на Уту. Уту смотрел на матовый экран планшета.
— Вы задаёте ненужные вопросы, господин Кветзаль, — отрезал господин Маре.
Уту положил планшет на колени, протёр ладонями лицо. Неприятно, знакомо задёргался угол рта. Уту прижал рот пальцем. Валькирии отвернулись.
— А кто из нас в данный момент определяет ненужность вопроса? — надменно процедил он.
— В метрополии-один приоритет имеет F8-01c — я, — а вот в старике, вопреки всему, не было ни капли высокомерия. Он всего лишь устало озвучил факт. — И я определяю ваши дальнейшие вопросы как ненужные.
— Определение не принимаю. Что насчёт вас?
— Взаимодействие со мной тоже недопустимо, — вздохнув, сказал господин Маре. — Вы удовлетворены, господин Кветзаль?
— Да, спсб, — поблагодарил Уту. Старик, едва заметно кивнув на прощание, отключился — он не стал соблюдать положенные ритуалы, как Лер, и не собирался пережёвывать сомнения, как доктор Ленн, от Уту ему была нужна исключительно функция.
— И иди нахрен, — добавил Уту в погасший экран.
Оповещение о штрафе прилетело на интерфейс через две секунды.
Клеймо «опасен» его злило, но ещё больше Уту сердился на себя — он был немного сломан, иногда нестабилен, слегка ненормален и использовал данную ему Солнцем власть во зло, а не во благо. И пусть его деяние происходило из неуклюжего любопытства, а не из дурного умысла, пусть даже потом ему было невероятно стыдно, оправданий своему «плохо» Уту не находил. И не искал: старик Маре говорил правду. Созданный делать людям хорошо, Уту делал им плохо. Вот если бы он тогда прошёл мимо подростков, то… Вот если бы не то, и не это, и не другое, его история звучала бы иначе.
Но что было.
То будет?
Или будет то, что уже было?
Время встречи Тарика подобрала безупречно — в коридорах академии не было ни души, и Уту шёл себе, нарочно впечатывая в пластины пола подошвы форменных ботинок. Звучало это торжественно и даже величественно, когда эхо, отражаясь, рассыпалось вдали звонкой дробью.
А ведь когда-то Уту стоял в этих коридорах, размазываясь по стене, и все вокруг были совершенные и красивые, а он был мусором.
С тех пор Империя изменила в себе многое, но вот Тарика осталась прежней.
— Маре скинул тебе файл? — прилетело от стола госпожи Тэй вместо «здравствуй, Уту». Уту вытянулся в струнку, щёлкнул каблуками, на миг оробев перед Волей Солнца, как самая раззеленейшая зелень.
— Так точно, госпожа Тэй.
Тарика подняла голову от растянутого по столу экрана и долго изучала Уту, постоянно возвращаясь взглядом к золотому венцу. На её волосах лежал точно такой же — совпадал каждый лист, каждый желобок, и тяжесть власти была одинаковая. От Уту госпожа Тэй отличалась только количеством нашивок на кителе: таких не было ни у Лисицына, ни у Лера, ни у Серафимовича. Высшая государственная награда — Солнце с шестнадцатью лучами — за спасение Бельмины. Можно и нужно гордиться, если не знать, какая цена уплачена за каждый тонкий золотой луч, какая жертва принесена за каждую деталь для мёртвого бога — Уту представил, как его сто в один миг превращаются в девяносто девять, и так стало тошно и жалко и Тарику, и на всякий случай себя, что требуху скрутило болезненным спазмом.
— Хорошо, — Тарика среагировала мгновенно. — Работаешь по нему. Никакой самодеятельности. А теперь за дверь. Зайдёшь после сигнала.
Уту вывалился в коридор и от скуки начал пальцем рисовать на стене формулы. Он настолько увлёкся, что чуть не пропустил сигнал — госпожа Тэй швырнула в него срезанным штекером. Уту пригнулся; штекер пролетел над головой и звонко врезался в железную стену. Новостной дрон предупредил о начале записи.
— Госпожа Тэй.
Тарика поприветствовала его по уставу, предложила сесть. Уту уселся в неудобное жёсткое кресло напротив госпожи Тэй, сложив руки на столе. Говорила в основном Тарика, и её заметно раздражало официальное многословие, но запись для новостной ленты должна была получиться информативной и доступной для понимания всем гражданам от метрополий до пограничных планет. А расссказать гражданам требовалось многое, потому что все они хотели знать правду.
— …Таким образом, конец текущей пятилетки второй флот встретит на новой границе нашей Империи. Ave Sol Invictus! — Тарика поднялась, ударила кулаком по груди. Уту подскочил следом.
— Конец записи. Благодарю, госпожа Тэй, господин Кветзаль, — сказал оператор через динамики дрона. Тарика сухо кивнула. — Доброго дня. Аве.
— Аве, — отозвался Уту, и дрон, покачав стабилизаторами в знак прощания, вылетел в открывшийся проём. Госпожа Тэй проводила его взглядом.
— Всё, — с облегчением выдохнула она, извлекла бутылку коньяка и два стакана. — Тебе как?
— Полный, — сказал Уту, прикинув объём стакана. Госпожа Тэй плеснула до краёв ему и себе, выпила, расстегнула воротничок кителя. Раньше она не позволяла себе таких вольностей — ни с курсантами, ни с F8 и другими индексами, ни с самим Цезарем. Только со старой ведьмой. Для старой ведьмы Тарика даже наряжалась в красивое платье и распускала волосы: Уту её такую видел единственный раз — после Сириуса, и ему вдруг стало интересно, а надевала ли тогда госпожа Фрейе красивое платье и распускала ли она волосы?
— Наконец-то ты выглядишь почти как положено, — с удовольствием отметила госпожа Тэй, когда Уту уже решился задать этот сакральный вопрос. — Не надо, Кветзаль, ничего не говори, твою песню про дестабилизацию я могу спеть наизусть.
Уту закрыл рот и взял стакан. Если разобраться, то какая разница, распускала ли госпожа Фрейе волосы и надевала ли красивое платье — это не имеет отношения к эффективности.
Тарика думала так же.
— Вот и хорошо. С бестолковыми отчётами мы закончили, теперь поговорим о деле. Не расслабляйся, Кветзаль. Магелланово направление — самое дрянное из всех, — на столе появилась массивная пепельница. Тарика откинулась в кресле, закурила — кабинет госпожи ректора наполнился знакомым запахом пыльцы. — Черви. Аномалии. Вероятные контакты — по ним не даёт прогнозов ни один ИИ. Будешь?
Она протянула зажатую в пальцах самокрутку. Уту взял её, неловко затянулся — во рту сразу стало горько, а в голове шумно. Но не так, как во время приступа: мысли плавились, тянулись клейкой нитью, а бездна будто бы обратилась морем и шелестела волнами. Уту плыл в этих волнах, как утопленник, и рыбы рвали его мыльное тело.
Приступы были тем ещё дерьмом — если бы Уту мог, то он отключил бы эту надстройку, но расслабленный, размягчённый, безвольный разум показался ему состоянием совсем безобразным. Он подтянул к себе пепельницу и затушил самокрутку. Тарика усмехнулась.
— Всё ещё не хочешь быть зависимым?
— От этой херни — не хочу, — сказал Уту.
— А со всем остальным ты уже согласен?
— А от всего остального я зависим, как ёбаный торчок. Вы тогда правильно сказали, а я спорил. Ещё господина Ленна просил, чтобы он вернул меня на нижние. Мля-я-я… — простонал Уту и сплюнул в пепельницу, — какая же дрянь. Есть антидот?
— Подожди, сейчас отпустит, — сказала Тарика и, будто издеваясь, достала новую папиросу.
Уту закрыл глаза, улёгся в кресле, положив голову на подлокотник. Голова стала лёгкая и пустая, в ней свистел ветер и шелестел ковыль. Он думал, что так и закончится в этом кресле и как кусок Уту, и как деталь, и как человек, но Тарика не обманула — безобразное состояние прошло быстро, без всяких инъекций.
— Если Магелланово — такое говно, почему тогда на Магеллановом не Серафимович? — спросил Уту, едва начав соображать.
— Потому что сейчас он наиболее эффективен на основном.
— А как же Шелли? Не потянет?
— Не потянет, — подтвердила Тарика. — Между нами: вопрос с Крамером будет решать врачебная комиссия. Там все симптомы кризиса определения, но пока нет официального диагноза, он будет функционировать в положенном режиме на внутреннем — в случае поломки управление перехватит Стайвен.
— Кризис? У него-то? — вяло удивился Уту.
— Там брак на браке, — так же вяло отозвалась Тарика. — Ты же видел.
Да, верно. Уту видел настоящего Шелла, прекрасного человека со всеми отвратительными человеческими пороками: слабостью, несдержанностью, страхами и сомнениями, ему не положенными. Уту говорил Леру: «А ты знаешь, что с ним делают?» Уту тогда ничего не понимал. Это теперь он понимал и к Шеллу у него больше не было жалости, одно <требуется уточнить> презрение.
— Надо же. А ко врачу он не ходит, что ли?
— Ходит, но процедуры не дают нужного результата.
— Ну и ебанули бы тогда полную, как мне, — мстительно сказал Уту. — Отлично помогает, рекомендую.
— Кризис определения устраняют другими методами.
— Какими?
Тарика равнодушно пожала плечами.
— Я не психиатр Крамера, не знаю.
— А в целом? — не отставал Уту. Ему почему-то было важно услышать, как лечат самую лучшую деталь Империи, чтобы привести её к стандарту, отличаются ли их медицинские протоколы или вся разница в только в препаратах, ведь инструкции по использованию Шелла точно такие же, как и инструкции для Уту. И если протоколы одинаковы, то что за лекарства у Шелли: тоже индивидуальный безномерной анксиолитик или зарегистрированная фарма? А если отличаются, то выходит, что их ценность неравнозначна?
<уточнение получено. оценка базовой надстройки произведена верно>
— Не знаю, — повторила госпожа Тэй, взяла бутылку. — Мне неинтересно. Ещё?
Уту молча пододвинул ей стакан, и Тарика снова налила ему коньяк.
— Так что Магелланово — та ещё задача, — госпожа Тэй включила проекцию. Сейчас это была не виртуальная учебная планета, которую Уту уничтожил когда-то без жалости и сожаления, а интерактивная карта второго внешнего направления. — Выход у тебя будет из Бельмины, у ОСДК там три бастиона и орбитальный порт с возможностью приёма титанов, так что от Сириуса прыгнешь налегке, загрузишься в порту и ляжешь на Цикады.
Уту покрутил карту, приблизил ключевые точки, отмеченные Тарикой двадцать циклов назад. Они так и остались неизменными после катастрофы: Магелланово направление было гордостью и эффективностью госпожи Тэй, и даже Серафимович не стал вносить в него коррективы — настолько безупречно и точно она просчитала вероятности. Уту тем более не полез, только заметил:
— Я вообще планировал уйти на Феникса. Что в Цикадах?
— Предположительно, крупные залежи танталовых руд на спутниках. Анализ выполнен бортовыми дронами долек, так что крупные залежи могут оказаться напылением, — с готовностью объяснила Тарика. — Нужна георазведка, но минэкс не даёт разрешение на вылет гражданским судам — слишком далеко от границ, протокол эффективности конфликтует с протоколом безопасности, поэтому ты ляжешь на Цикады и повисишь там полцикла. У «Дня» максимальный коэффициент безопасности, проблем с минэксом не будет. Дождёшься оборонку, скинешь на неё земляных червей и пойдёшь дальше.
— Но Феникс тоже отмечен как важный узел.
Тарика кивнула, соглашаясь.
— Из него удобный выход в межрукавное лимбо, но он уже не актуален. Сейчас Империи нужны ресурсы. Много.
— Из-за трикпа? — спросил Уту. Тарика налила себе ещё, но выпила не сразу — поболтала коньяк в стакане, глядя через него на лампу под потолком.
— Нет. Трикп в этой пятилетке — не главная чёрная дыра, — недовольно сказала она. — Основная статья расходов — Эс-два. Серафимович требует изменить текущий протокол и завершить терраформирование планеты в течение пяти циклов, — «я знаю», робко вставил Уту. Тарика резким взмахом руки велела ему заткнуться и слушать — она, будучи безнадёжно испорченной и неприлично неэффективной, всё ещё оставалась главной деталью Империи в золотом венце и перечить ей не было позволено никому. — Господин проконсул Маре настаивает на трёх. А РАЦ не потянет плановое обновление и смену протокола одновременно. Либо колонии, либо протокол, но обновление инфраструктуры, как ты понимаешь, мы отменить не можем. Команды отмены Эс-два также не поступало. Вопросы?
Уту тоже имел венец и индекс, власть и ответственность, а ещё он имел неустранимые дефекты и очень не любил, когда ему что-либо запрещают. Впрочем, с ним можно было легко договориться, если правильно выполнять инструкции и соблюдать ритуалы. А госпожа Тэй его не просила и не договаривалась, она попыталась запретить ему говорить.
<активация>
Тарика протянула руку и щёлкнула его по носу. Получилось не больно, а неожиданно — Уту машинально закрыл ладонью лицо и запоздало добавил «ай, блядь», когда нос загорелся и защипал.
Недоритуал был соблюдён и почти-инструкция выполнена — Уту не обнаружил в голове привычный шаблон реакций и растерялся, а госпожа Тэй именно этого и хотела.
— Достаточно, Уту. Свои успехи потом продемонстрируешь супругу, он их переживёт, а мы с тобой собрались здесь не для битвы на модулях. У тебя есть вопросы?
— Есть. Но не вопросы, а… — постыдное слово «сомнение» Уту не произнёс, вместо него в бездне нашлось социально-приемлемое: — уточнения. Я гонял карты вероятности, и Экс-один в перспективе натягивается на них куда лучше Эс-два.
— Ага, — сказала Тарика без удивления: конечно, Уту, дорвавшись до Гелиоса, смоделировал протоколы так, как считал правильным. Конечно же, госпожа Тэй об этом знала. — Аргументируй.
— Я взял Эву в качестве основной переменной, — с разрешения госпожи Тэй Уту закрыл карту Магелланова направления и подгрузил список уравнений. — С ней стандартная версия Эс-два ломается сразу. Экс-один тянет дальше без дополнительных расходов.
— У Кромки находили не Эву, а ксенокорабли, — возразила Тарика, внимательно изучив цифры перед лицом.
— К которым Эва имеет самое прямое отношение, — не сдавался Уту.
— Тем не менее это всего лишь ксенокорабли. Эву мы воспроизвели сами. Вполне возможно, что её не существует в том виде, в каком мы её себе представляем.
— А если это будет та самая Эва, которую мы представляем?
— Вот именно. Как ты представляешь себе Эву, Кветзаль? Что такое Эва? Биологическое топливо? Космическая королева-матка? Начальная стадия эволюции сверхразума? Внегалактическое оружие?
Уту замолчал. На этот вопрос ответа он не знал, а те ответы, которые у него были, здесь не годились. Тарика его замешательство поняла, допила коньяк и щелчком пальцев сменила изображение на окне-голограмме — кабинет залил тяжёлым алым светом закат саванны.
— Что ж, не отрицаю, ты верно оценил ситуацию, но с тактикой у тебя прекрасно, а вот стратегия хромает на все ноги. Тебе лет пять отходить бы на крейсере, как положено.
— Цезарь решил, что необязательно, — буркнул Уту, косясь на ИР-проекцию — он ждал, что на горизонте, между алым и чёрным, вот-вот появится лев. Но госпожа Тэй была равнодушна к фауне: на голограмме двигалось лишь солнце, чёрная земля оставалась неподвижно-мёртвой.
— Поэтому ты не на крейсере. И поэтому я объясняю тебе очевидные вещи, вместо того, чтобы выполнять свою прямую функцию. Смотри, — Тарика вывела на голограмму стандартный Экс-один, предложила сравнить итоги на длинном временном отрезке, и здесь Экс-один Уту посыпался, как сухие осенние листья. — Ты обработал протоколы для быстрого приграничного боя, а не для полноценного контакта с неизвестной формой жизни, ты почему-то выкинул из уравнения «Вояджер» и «Андромеду», хотя в расчётах с червями использовал их как положено, и не учёл трикп, зная, что ксеноконфликт повлияет на вероятностные линии. Поэтому, Кветзаль, сейчас твоё дело — не думать, что ты знаешь, как будет лучше для всех нас, а исполнять приказы. Приказ звучит так: нам. Нужны. Ресурсы. Много. Бюро астростроительства подало заявку в минэкс на бронь половины новых добывающих станций.
— Зачем?
— Информации по применению они не дают, на документах отсутствует уровень доступа. Так что, Кветзаль, тебе придётся выжимать из Магелланова всё до капли и при этом не переломать протокол экспансии — два парсека в цикл.
— Сколько? Два? — Уту подпрыгнул в кресле и едва успел поймать сползший на ухо золотой венец. — Какой долбоёб составлял программу продвижения?
— Я, — спокойно сказала Тарика. — Индивидуально для тебя.
— Простите, — лицо Уту вспыхнуло, пошло этими отвратительными красными пятнами, но госпожа Тэй величественно склонила голову, давая понять, что извинения приняты. — Два — это стандарты внутреннего направления, а не внешки без прогнозов. Я же лопну.
— Тебя сделали не для того, чтобы ты лопался от минимальных отклонений. Или твои сто процентов — просто красивые цифры?
— Мои сто процентов — не просто цифры, — сказал Уту, свирепея. Тарика втиснула ему в руку стакан, подтолкнула под донышко.
— Выпей и не кипятись. Мы с тобой говорили об этом много раз — для тебя не существует «невозможно». «Невозможно» позволяется сказать Крамеру, но не тебе. Ты — чудо.
— Без которого Империя как-то жила тысячу лет, — Уту отставил стакан, обеими руками снял венец со своей головы и аккуратно положил его на стол перед Тарикой. Госпожа Тэй вопросительно изогнула бровь.
— Это что же, протест?
— Никак нет, госпожа Тэй, — Уту поднялся, впечатал кулак в грудь. — Не хочу быть порнографической картинкой. Разрешите идти?
— Кветзаль, не паясничай, прошу тебя, ты уже не курсант, — Тарика подала ему руку для рукопожатия — как равному. Уту растерялся, — Ну? — он несильно сжал её пальцы. Тарика одобрительно улыбнулась: всё верно. — Иди, разрешаю. Госпоже фон Нагель мой пламенный привет.
***
Фриде сидела в самом низу лестницы, на слэбе ограничителя, обнимала, как старого приятеля, полимраморного орла и болтала ногами, обутыми в туфельки с бантами. Эти туфельки из синтекожи, выполненные по индивидуальному проекту, обошлись ей в месячное пособие. Уту бы удавился платить столько кредов за барахло, но давиться он мог сколько угодно: Уту не был Фриде, а Фриде не удавилась. Рядом с валькирией лежала сложенная вдвое лёгкая светлая курточка: утро в евразийском секторе было прохладным, а день — чрезмерно тёплым. За ячейками планетарного щита нещадно светило Солнце. На крыше портика истекало золотом затмение, золото капало с золотых цветов на белом платье Фриде, золото лилось с неба по зеркалам и линзам, хрустели шеи курсантов — девушка была диво как хороша. Раньше Уту тоже бы похрустел шеей, разглядывая красивого человека, но, во-первых, это и так была его валькирия, а во-вторых, он теперь состоял в браке и пялиться на красивых людей считал неприличным. В конце концов, для этого есть Лер, на которого можно пялиться сколько угодно без обвинения в непристойном поведении. — Долго, — попеняла Фриде. — Я уже получила три приглашения в кино, два в кафе и четыре на танцы. — Всего-то? — удивился Уту. — Какой-то совсем прескромнейший улов. — Это из тех, кто рискнул сразу. Клянусь, просиди я здесь ещё час, у меня в кармане была бы лунная экскурсия, — Фриде встала, подхватила курточку и взяла Уту под руку. — Как всё прошло? — Как и должно. Болтали на камеру, болтали без камеры. Тарика угощала меня пыльцой. — Пыльцо-о-ой? — нараспев произнесла Фриде. Уту схватился за шею — под пластырем неприятно закололо. — Мне не понравилось, — поспешно объяснил он. Валькирия встала на цыпочки и ткнулась носом в его щёку. Пси-блок немедленно ушёл в глухую защиту. — А от спирта ты не отказался, фу, — Фриде отстранилась и демонстративно зажала пальцами нос. — Это был коньяк. — Какая разница, — с досадой ответила валькирия. — Я напишу рапорт на госпожу Тэй, она не имела права предлагать тебе алкоголь, — Уту без слов, одной кривой мордой изобразил, что думает о служебном рвении Фриде. Фриде изобразила, что не видит его гримасу, и поинтересовалась как ни в чём не бывало: — Ну, куда теперь? — Я свободен в перемещении, — Уту вскинул руку, сверился с расписанием в комме, — ещё четыре часа и семь минут. — Тогда пойдём к птичкам, — решила Фриде. Уту не возражал. В ближайшей столовой девушка купила булку. Уту не был голоден, и валькирия, конечно же, завтракала в пси-корпусе, но булку до моста они не донесли — съели кусок за куском, пока катились на рельсе. Уту давно не ездил к птицам — с того самого момента, как его из академии перевели на учебную станцию. После перевода он отметился где только можно: на Сириусе, на Марсе, на мысе с Лером, у пирамид, куда мотался с Дилом и его сестричкой, в лунной обсерватории, в зоопарках, на аттракционах и в кино, но именно мост оказался им заброшен и забыт. Было ли это связано с неприятными воспоминаниями о гравикатастрофе, или Уту оказывался слишком занят для таких незначительных поездок, или без свежих восторгов Фриде орни-модели потеряли свою прелесть — в любом случае он вернулся сюда впервые за несколько лет. Птицы воспроизводили поведенческую матрицу: рассевшись на перилах, чистили перья, свистели, дрались; над птицами парил дрон. Не муниципальный — орнитологической службы. Он подхватывал каждую модель, проводил осмотр, обновлял программу, если требовалось, настраивал компоненты. Отлаженные, отремонтированные птицы гневно и громко чирикали, клевали корпус дрона, от чего над мостом стоял непрекращающийся дробный звонкий стук. Фриде остановилась, обняла курточку и засмеялась, но Уту остался к птицам равнодушен — он раз за разом перематывал в голове разговор с Тарикой, запускал его с начала, с конца, с середины, и думал не о Магеллановом направлении, не об Эве, хотя был должен, и даже не о кризисе Шелли. Не хочешь быть зависимым? Всё ещё не хочешь? Уже согласен? Птицы чирикали. Фриде веселилась, наблюдая за их вознёй. Уту смотрел по сторонам, косился на гравы над головой, нетерпеливо постукивал каблуком по покрытию тротуара. Открытое небо начало его нервировать — Уту редко проводил на улице больше двух часов без перерыва, у него даже прогулки были расписаны от и до. Чтобы отвлечься, он начал считать птиц, но модели, которых успел отловить дрон, счёту не поддавались, а те, до кого ещё не дотянулись манипуляторы, были посчитаны по десятому разу. — Пойдём, надоело, — капризно сказал Уту. Фриде перебросила курточку с одного локтя на другой. — Куда? Хочешь в кино? Вчера выпустили «Томирис» — полный интерактив с подключением по двум уровням. Девочки в увольнительной ходили, все в восторге, даже госпожа Адельгейда собирается на вечерний сеанс. Уту скривился. — Историчка, не хочу. — Тогда на танцы? — Сама иди на танцы. — Музей? — Фриде уткнулась в комм, изучая список мероприятий. — В Канберре, например, выставка традиционной графики, можно посмотреть, как люди рисуют без ИИ. Интересно же, Утка. — Далеко. Фриде цокнула языком. — Да ты заелся. Кино тебе не такое, танцы тебе не нравятся, музей тебе далеко. В этом случае могу предложить покататься на лифте, других вариантов у меня нет. — Точно. Отличная идея. Замечательная, да, — сказал Уту и первым взял Фриде за руку. — Давай я тебе тоже кое-что покажу. — Давай, — обрадовалась валькирия и вприпрыжку поскакала за ним. — Где ты катался без меня? Следуя по горящим в воздухе указателям, Уту добрался до административного центра метрополии-один — золотой орёл на портике подмигнул ему бликом от линзы, — у центра вышел к надземным переходам первого уровня и от них, минуя второй жилой сектор, повернул к глубинным лифтам. Фриде по дороге не задала ни единого вопроса, предвкушая сюрприз. Сюрприза Уту ей не обещал — дождался, когда платформа остановится, поднёс к сканеру информчип в запястье. Сканер пискнул, и диод загорелся зелёным. Проверено. Подтверждено. Доступ разрешён. — Едешь? — спросил Уту у Фриде и зашёл в лифт. Девушка запрыгнула в кабину следом и высунула наружу руку. Сканер снова пискнул, подтверждая личность. — Еду, деталька, только что ты там забыл? Из лифта минторга лучше вид. Уту ввёл на табло номер уровня, привалился спиной к перегородке платформы. Разговаривать ему стало лень, да и не было толка в каких-либо разговорах, но Фриде могла быть отвратительно настырной — по протоколам или по собственному желанию, Уту ебал в этом разбираться. — Показать хочу, — сказал он. Валькирия выгнула очерченную, красивую, с острым изломом бровь. Что-то, очевидно, означала эта её красивая, изогнутая бровь, но разбираться ещё и в этом Уту ебал тоже, так что дальше они ехали молча. На восьмом ярусе в лифт набились рабочие, размазали Уту по стене, размазались сами — между ними и Фриде осталась узкая полоса свободного пространства. Кто-то пожаловался на головную боль, кого-то начало тошнить. — Включи экранирование, — громким шёпотом подсказал Уту. Фриде ойкнула. Полоса пространства между рабочими и валькирией стала сантиметров на тридцать шире. Кабина остановилась на пятом. Люди высыпались, как крупа, вытащив с собой Уту и Фриде, в кабину загрузилась новая партия, и лифт пошёл наверх, а Уту потянул Фриде дальше, лавируя между людьми, синтетиками и грузовыми дронами — у нижних были отдельные пути сообщения. — Нет, всё-таки, зачем тебе туда? — Фриде подстроилась под шаг Уту, заглянула ему в лицо и внезапно вывалила: — Всё ещё надеешься найти маму? Уту споткнулся — предположение было слишком уж глупым. Если он и хотел найти госпожу Салем, то это было давно. — Нахрен она мне сдалась. — А что тогда? — не отставала Фриде. — Я же сказал: показать. — Что показать? — Тебя, — сказал Уту и бесцеремонно втолкнул девушку в лифт. До первого глубинного ехали долго. Это на стене шахты казалось, что лифт движется со скоростью звука, на самом деле он полз, скрипел, задевая внутренние коммуникации, дёргался, то и дело гасло освещение — Уту даже представить не мог, чтобы на поверхности существовала такая неэффективность, которая раньше казалась ему чем-то невероятным: подниматься, ничего для этого не делая. Фриде всю дорогу смотрела на него исподлобья, выхватывала обрывки пробивающихся через блок мыслей, перебирала их, будто струны арфы, разделяла на нужные и неправильные — пси-излучение скользило по самому краю блок-модуля. Уту чувствовал незримые прикосновения, и они были противные, склизкие, как разлагающийся мусор. — Что сказала тебе госпожа Тэй? — угрюмо обронила Фриде, не сдержавшись. От её воодушевления не осталось и следа — предложение Уту разонравилось валькирии уже на этапе с рабочими. — При чём здесь Тарика? — не понял Уту. — Уту, не вынуждай меня лезть тебе в голову. — Лезь, пожалуйста. Только предупреди, когда мне отключить блок, — Фриде продолжала смотреть тревожно и мрачно. — Ты найдёшь там то, о чём я тебе сказал. Хочу кое-что тебе показать. Ну, и просто посмотреть, зачем я хотел сюда вернуться. Ты была на нижних? Хоть раз? — Ученицы пси-корпуса не посещают полигон, — ответила Фриде и отвела взгляд. — Угроза дестабилизации, да? — насмешливо спросил Уту. — Нет. То есть… Лифт остановился с грохотом и скрипом, заглушив её ответ. Уту не переспрашивал, всё равно это был риторический вопрос. Двери ещё не успели разъехаться, как в нос шибанула вонь старого тряпья, пота, нечистот и жареного несвежего сала — его жарили, нанизав на металлические пруты, почти рядом с выходами. В этом тошнотворном месиве тонкой нитью тянулся приторный запах дымящейся смолки. Фриде поморщилась, закрыла ладонью нос и рот. — Ну и мерзость, — сказала она вполголоса. — Да ладно, как обычно, — отозвался Уту, зажмурился, вылавливая в бездне кусок мёртвого Уту, чтобы осветить им свой путь. Если вокруг тьма, сгодится любой свет. Даже такой. Даже если это вовсе и не свет. Хорошо знакомый и давно забытый мир вцепился в него, поволок течением по грязному каменистому руслу. В узком коридоре сидели лоточницы: им сбывали ворованную на верхних мелочь, у них же сразу же закупались дозой технички и смолки — промочить горло и пригасить мозги. Здесь раньше сидела и Борга; Уту поискал глазами лохматую нечёсаную башку — старухи не было, вместо неё подбежал мальчишка с бутылкой конденсата и замызганным стаканом: — Водицки, цуваки? Уту не стал бы пить конденсат, даже умирая от жажды. На самом деле он всегда любил обеззараженную чистую воду с химическим привкусом. А госпожа Салем всё решила за него. — Не, катись. — А смесалики нада? Смолку? Спилт? У этих ебалаек долого, отвецаю! — шкет указал стаканом на лоточниц, чем вызвал шквал яростной ругани. — Я сказу к каму подойти! Всё кацество! Оплата тока кледы! — Пиздуй, сказал! — рявкнул Уту, хотел отвесить пацану пинка, но тот увернулся и понятливо поскакал дальше. На углу мальчишка остановился, чтобы налить конденсата продавцу закусок: у того в нише полыхали три бочки с открытым огнём. Уту вытер щёку, словно к коже прилипли грязные хлопья от горящей синтетики, покосился на Фриде. Девушка брезгливо рассматривала уходящий во тьму проспект, искорёженные, разбитые, местами вырванные с мясом рельсы, бесцельно качающуюся, булькающую, как поверхность жирного болота, толпу. — За карманами смотри, тут пиздят всё, что не приварено. Хотя то, что приварено, тоже могут, — предупредил Уту валькирию. — Комм вообще не свети. — Почему? — Потому что я бы первый у тебя его спиздил, — сказал Уту, и Фриде убрала руки под курточку. Ощущение было… Да не было никакого ощущения. Уту шёл по проспекту, вглядываясь в грязные лица, узнавая все ниши и повороты — здесь его стая играла в напёрстки, когда не надо было пасти перекрёсток, а здесь вывернула карманы бухому парню из банды Лысого. Вон у того прилавка им с Бобби дали пизды залётные бомжи, а в том переулке Дже блевал до кровавой слизи, перепив суррогата. Интерфейс назойливо предупреждал о критической ошибке восприятия, и сейчас Уту смотрел на свою прошлую жизнь, не понимая, как можно было отказаться от благословения эффективности, чтобы выбрать свободу? Свобода выглядела отвратительно. Он ни за что бы не променял свой чудесный синхрон, свою сову, старый виртуальный «стриж», ленты, камешки, красивый свитер-мешок, щупальца и кукурузу на… вот это. Уже согласен? Всегда был. Два мира — нижний, загробный, и верхний — божественный, как в древних сказаниях. Нижний мир ненавидел верхний. Верхнему миру не было дела до нижнего. А Уту, выходит, застрял где-то посередине. Их не трогали потому, что смутно опознавали в Уту своего по обезображенным краской глазам. Уту цеплял прохожих, лез к ним с вопросами; люди ворчали, косились на его одежду, опасливо перешептывались, но человеку с крашеными глазами отвечали — ничего здесь не поменялось, уродство так и осталось статусным, а Уту спрашивал обычные вещи, на которые промолчать было бы невежливо. «Энни, чудила, живой?» «Нет, отъехал в позапрошлом году, брюхо распороли арматурой. Отсюда и вот досюда, ты разве не слышал, чувак?» Жирная полоса прямо по имени в воображаемом списке. «Бобби, морда, как поднос, он в комбезе лазил, не перепутаешь. Только у него комбез был». «Не знаю я никакого Бобби, отвяжись. Вас одноразовых запоминать — время тратить». Ещё полоса. «Дже, длинный такой, поворот на четвёртый пас». «Хе, приятель, да ты на ферме безвылазно пахал? Давно уже поворот не пасут, он общий теперь». Бесстрашный и сочувственный хлопок по спине. Полоса в списке. Все умерли. Вознесение. Упокоение. Прощение. Кому прощать, кого прощать? Ему, его? Воля Солнца. Утта. Совершенство. Мусор. Где-то между. Эндопротезы и провода в красном тёплом мясе. Экзопротез в холодной бесконечности, сорок тысяч метров воли бога. Направление. Тупик. Пахнет салом. Пахнет лекарствами и антисептиком. Уту ненастоящий. Настоящий Уту умер. Уту настоящий. Он всегда был настоящий. Хва. Тит. Тит? Он здесь нахера? — Утка, ты нормально? — Фриде озабоченно потрясла его за плечо. Уту отмахнулся. — У тебя фон прыгает. Пойдём обратно? — Нет, не пойдём. Я же обещал тебе кое-что показать. Валькирия колебалась. Колебалась недолго — любопытство победило и отвращение, и инструкции. Добраться до жилых коридоров оказалось легко — глаза работали как IdN первого глубинного. Всё так же воняло мочой, всё так же гнилыми кишками торчали разорванные провода в их закутке, разве что лампа наконец сгорела и больше не моргала в предсмертной агонии. — Отмучилась, — с жалостью сказал Уту, убрал в сторону кусок двери и сунул голову в темноту. Фриде зажгла фонарь комма над его плечом — круг света выхватил чёрные лохмотья на полу, круги гари, обломки пластиковой перегородки. Перевёрнутый материн сундучок валялся в углу. В комнате давно никто не жил: всё перерыли, разломали в надежде поживиться барахлом и бросили. — Вон там мы спали, — Уту показал пальцем. — Нет, ну ты глянь, утеплитель спиздили. Ёбаные бомжи. — Кошмар, — повторила Фриде, не скрывая отвращения — пси-блок вибрировал чаще и сильнее. — Невесело, да, — согласился Уту. Заходить в комнату он не стал, последний раз посмотрел на своё гнездо — оно пустовало уже много лет, разорённое, растоптанное — и без сожаления отвернулся. — Видела? — Фриде кивнула. — Ну и всё, ловить тут нечего. Боргу, наверное, на смешарики сдали. Там шестьдесят кило было, обломилось же кому-то, да. Я сам хотел, ждал, когда она откинется. — А что это там белое? — неожиданно спросила валькирия. — Вон там, видишь? Уту снова сунулся по пояс в вонючую вязкую темноту. Фриде понятливо включила фонарь, водя лучом света по стенам. Да, белое было, лежало рядом с разбитой перегородкой — Уту перешагнул порог, захрустел мусором и поднял с пола тряпичную сову. Один глаз у неё расплылся, превратившись в пятно, второй и вовсе стёрся. — Надо же, — сказал он и размахнулся, чтобы бросить игрушку в угол, к сундучку. Фриде перехватила его запястье, с силой сжала. — Чего? — Отдай мне, — попросила Фриде. — Зачем? — нахмурился Уту. — Она… она рассказывала про сову. Отдай. — Она рассказывала, — передразнил Уту. — А какое отношение к её рассказам имеешь ты, Фриде? — Отдай, — упрямо повторила девушка. — Да забирайте, — Уту впихнул сову в руки Фриде, протиснулся мимо неё и поплёлся к проспекту, стараясь не наступать на старые засохшие экскременты. Настроение у него стало совсем паршивое — не то из-за игрушки, не то из-за Фриде, чью заботу о Карре Уту счёл предательством. Валькирия догнала его у самого выхода из коридора. Из кармана курточки торчала грязная тряпичная сова. — Утка, извини. Уту втянул скопившуюся в носовых пазухах слизь и харкнул ею под ноги. — Тебе трудно запомнить три буквы? Проверь блоки памяти. — Прекрати. Ты мне не нравишься… такой. — Какой? — спросил Уту, злясь. — Такой. Это не ты, деталька. Ты другой. — Не-а, Фриде. На самом деле я ещё хуже, просто ты этого не видишь. — Врёшь, — сказала девушка. — Когда это я тебе врал?! — окончательно рассвирепел Уту. — Да вот прямо сейчас ты мне врёшь! — Фриде тоже начала закипать, яростно сверкнула глазищами. — Не надо мне врать. Я тебя, Утка, знаю как… как… — она смешно топнула ногой, и Уту резко отпустило — у него будто лопнул в груди болезненный пузырь, наполненный гневом. Да он, наверное, на самом деле и не злился, это из-за резкой смены среды обитания прыгнул эмоциональный фон, тут Фриде знала про него всё. — Как Карру? Так видишь ли, я не Карра. И даже если нас путают, я всё равно не Карра. Как и она — не я. — Я не имела в виду… — Фриде запнулась — Уту, чуть склонив голову к плечу, ждал, когда она решится произнести это вслух. — Карру, — закончила Фриде. — Хорошо, ты не имела в виду Карру, — милостиво решил Уту и указал на сову: — Зря тащишь. Тебя всё равно с ней не выпустят, утилизируют это барахло. — Посмотрим, — пробормотала Фриде больше для себя, чем для Уту. Именно к нему она, беспокоясь, обратилась: — Всё хорошо, Уту? Уту поддёрнул рукав, осмотрел следы от пальцев Фриде на руке и поцокал языком — через пару часов они превратятся в синяки. Это тоже дефект, уже физический, потому что его генная карта — один сплошной брак. А Уту всегда думал, это потому, что его просто очень сильно били в драках. Как оказалось, ему прилетало ни больше, ни меньше. — Нрмлн, — сказал он. На обратном пути они заглянули на поворот к четвёртому сектору — Уту не поверил местному треплу по старой памяти, хотя треплу было сложно не поверить: настоящий Уту привык, что наверху все говорят только и исключительно правду, и он сам говорит только правду, даже тогда, когда хочет обмануть. У поворота действительно никто не сидел, смердел размазанный тонким слоем мусор, валялись остатки ящиков, висели у стен разорванные старые верёвки, на которых раньше сушили шмотьё. Из коридора-тоннеля несло ледяным сквозняком — так могло быть только если вывели из эксплуатации секцию агрокомплекса, обеспечивающего теплом ближайший сектор. Уту вытащил комм, сверился с графиком ремонтных работ: ну, точно, секцию остановили на время планового обновления. Что станет с людьми внизу, божественному верхнему миру было плевать. А Уту? Было ли ему плевать? Да? Нет? — До лифта десять минут, — озабоченно сказала Фриде и снова спрятала руку с коммуникатором в карман, хотя на перекрёстке никого, кроме них, не было. — Успеем? — Три раза, — заверил Уту, пнул носком ботинка обломок ящика, может быть, того самого, на котором он когда-то сидел, и решительно зашагал по тоннелю к далёким огням проспекта. Местная стая поджидала их на проспекте — новости по первому глубинному разносились моментально. Стая была большая: сборная трёх секторов как минимум. Все с прутами, цепями, у самых зажиточных ножи. Они такие же ждали Уту у лифтов. Злые, пьяные. Они все умерли. — Гля, какая красоточка, — квакнула стая, увидев валькирию. Уту крепко схватил Фриде за рукав и потащил за собой. Эти распевки сулили большие неприятности — Уту и сам их когда-то пел, находясь в явном большинстве. — Гладенькая, чистая, явно с шестого. — Платьице белое, ум-м-ма. Парни елозили по Фриде похотливыми взглядами, обсуждали её нагло, громко, по-хозяйски. Валькирия наблюдала за стаей с нескрываемым интересом — они для неё были чем-то вроде животных в интерактивной биозоне, где стоит лишь ткнуть пальцем в меню. — Ты тоже раньше так разговаривал? — спросила она Уту. — И сейчас могу, но не думаю, что ты захочешь это услышать. Идём быстрее. Уту решил, что на проспекте драки не будет — в его время даже безмозглый Лысый уносил разборки в безлюдные тоннели (верхних ярусов это правило не касалось, но на верхние было насрать всем от Борги до шкета-разносчика), только вот случилась незадача: время Уту закончилось очень давно, а что выросло в глубинах после него, он уже не знал. Да и не хотел узнавать — настоящий Уту любил поверхность. И Солнце. И Лера. Настоящий Уту был IdN 7654-941-F8 господином адмиралом Кветзалем, а не Уттой, живущим в бывшей душевой для рабочих бомжонком. Сборная тащилась за ними след в след, бренчала сбруей, продолжая завывать на все лады: — Пойдём прогуляемся, малышка. — Ры-ы-ы-женькая, — мерзко прогундосил парниша в размалёванном пластиковом шлеме, отлитом из плавленого мусора. — Со мной пошли, я тебе два смешарика дам. А хочешь три? Хочешь? — Пошли нахуй, она со мной, — сказал Уту, презрительно оттопырив губу, и стая, заурчав, моментально переключилась на него. — А ты ещё чё за mentyila? Уту выпустил рукав Фриде, развернулся. Стая в едином порыве шарахнулась назад. Желает Фриде или нет, но ей придётся это услышать. — Прояснишь базар, дырявый конь? — злобно спросил Уту. Печать подземного мира, чёрная скверна глубинных ярусов на самом деле никуда не делась. Здесь могло поменяться всё, но одно было неизменным, как железный бог. Это нижние. Здесь всё просто и понятно, здесь некогда рыться в голове, некогда думать и понимать — вся жизнь на рефлексах и вызубренных в драках ответах. Бей первым, бей в спину, бей молча. Бей. Улица отделит агнцев от козлищ. И лучше тебе не быть агнцем, чувак. — Кто конь? Я конь? — послышался писк из задних рядов. — Да ты!.. Да я!.. — Ты, малышок, да, — подтвердил Уту. — Вылезай, обсудим взаимные претензии, придём к консенсусу, может быть. Может быть, не придём, но, видит Солнце, я пытался. — Чё? Чё?! Кто видит? — окончательно растерялся «конь» и на расправу не полез. Уту на месте этого малышка тоже бы отсиделся за спинами приятелей: когда чувак говорит непонятные слова, это значит, чувак либо чересчур умный и в крыше у него такие же умные барыги с третьего яруса, либо чувак отмороженный и крыша у него течёт по всем углам. Оба варианта — дрянь, которую лучше обогнуть по кривой. Оба варианта — Уту. Взаимодействие с ним недопустимо даже на поверхности. — Тормозите, чуваки, это же Утта, — с придыханием прошептал один из парней, проталкиваясь вперёд. Уту прищурил глаз, лицо парниши было знакомым — где-то он видел эту морду. Ба, да это же тот самый малыш из их банды, который всегда уступал Уту коробку. — Настоящий, реально! Но ты ж сдох, чувак? — Мать твоя сдохла, — мозг сформулировал универсально-негативный трущобный ответ раньше, чем Уту вообще о нём вспомнил — на поверхности из него тщательно вытрясли подобную мерзость, оставив приемлемые социальные конструкции. — Ты маму мою не трогай, Утта, — универсально-нейтрально откликнулся малыш. Он на конфликт не пошёл, так, по положенному этикету почесал язык. — Я к тебе нормально, а ты с места бычишь. Зачем ты так? Притихшая стая наблюдала за разговором своего малыша и Уту. Влезать им не полагалось по статусу, ещё бы: там ни на ком не было даже одного приличного портака, всё какая-то мутная дрянь, не говоря уж о цветных глазах. Уту перебрал все воспоминания за последние два часа — крашеных глаз на проспекте он не видел совсем. Это было не хорошо и не плохо: так, фоновое наблюдение. — Затем, что вы на ровном месте до людей доёбываетесь, — сказал Уту так, будто объяснялся с примитивной ксенотенью. Но стая не была ксенотенью — она все интонации опознала правильно и сердито загудела. На гул начал подтягиваться народ: кто поглазеть, кто поддержать в замесе, кто поживиться потерянным после драки барахлом — самые зоркие углядели на руке Фриде комм. — Так тёлочка какая сладенькая, вдруг передумает с тобой идти, — объяснил малыш, умильно глядя на Фриде. — Ты один, а нас многа, и шариков мы ей больше дадим, чем ты. — Уверен? Малыш задумался, расчёсывая слой грязи под ухом, завершил мыслительный процесс и выдал: — Ну не, не уверен, чувак. Ты тоже вон какой стал, чисто барыга. И шмоточки-то какие у тебя новые, красивые, с птицей, — он подошёл, грязным пальцем потыкал орла на рукаве. — Прям как на том плакате с четвёртого, помнишь? Как тебе только верхние разрешили их надеть, у тебя же глаза крашеные? — он вдруг крепко схватил Уту за воротничок с вышитыми золотыми листьями, подслеповато заморгал. — Э-э, погоди! Ты чё, легавым продался, Ут-та? Вокруг стало подозрительно тихо. Гомон, смех, крики, ругань будто выключили одним нажатием кнопки, лишь вдалеке тяжело резали воздух лопасти рециркуляционной системы, затрещала, взрываясь искрами, сырая солома в бочке. — Руки убрал, — сказал Уту. Толпа качнулась. Уродливые, кривые, дефектные лица призраков придвинулись ближе, нависли над ним. Вонь немытых тел, гноя, язв стала нестерпимой. — А то чё? — развязно спросил малыш и по-хозяйски выкрутил в пальцах нашивку. Бей, чувак. Уту без лишних слов ударил малыша в переносицу. Удар вышел что надо, точный, тяжёлый из-за железных имплантатов. Брызнула кровь, парень схватился за лицо и с воем осел на загаженное покрытие. — Ах ты хуёвина! — заверещал чудила в пластиковом шлеме. — Чуваки! Чуваки! У нас тут верхние нарисовались! Мочи! Мочи-и-и! Тишина лопнула, как стекло, и взорвалась отчаянным воем. Сквозь лица призраков полетели куски пластбетона — швыряли наугад, не разбираясь, где свои, а где чужие. Гнусавый бросился на Уту с трубой и отлетел спиной в толпу, как резиновый мяч. За ним отправился, выронив нож, его писклявый приятель-конь. — Они не отстанут?! — крикнула Фриде прямо в ухо, утрамбовала в кармане сову и подтянула рукава курточки, чтобы в драке было удобнее. Она не боялась, происходящее для неё по-прежнему выглядело интерактивом, но бояться стоило — вся эта биомасса опаснее иглозубов, ей нечего терять, кроме… Кроме ничего. — Не, — Уту перехватил летящую цепь, дёрнул на себя, подтаскивая к себе её владельца, какого-то косого чудилу, и от всей несуществующей души въебал ему в ухо. Суставы в запястье щёлкнули. — Или мы, или нас. Это нижние, Фриде. Назад! — заорал он, заметив хитрый манёвр каких-то шкетов. — Назад, блядь, сдай! — Плохо, мне нельзя воздействовать на людей без разрешения! — Фриде красиво, словно танцуя, ушла в сторону от удара дубиной — дрянной пластик ударился о покрытие, разлетелся на куски. — Да ты ахуела-а-а-а, шмара! — завопил очухавшийся малыш, подскочил, размазывая по морде кровищу и сопли. — Чё теперь мы люди, а до этого кто были? Шоб вы там сдохли все на верху своём! Пизди их, чуваки! — Пизди-и-и-и! — подхватила десятками глоток стая. И понеслось. Не по-стандартному — по-настоящему. На поверхности отродясь не бывало таких весёлых свалок, лисицынские бои в учебке выглядели как возня детского загона с кучей условностей и правил. Это Лер обожал размяться в честной потасовке, а Уту подобное развлекалово обходил стороной, потому что честная драка — скучно. Но было ли ему весело сейчас, в эпицентре обычной нижней мордобойни, где цель не размяться, а убить? Нет, настоящему Уту весело не было. Скорее досадно от бездарности происходящего. Стая оказалась стандартно тупая: пёрли всей кучей, мешая друг другу, но их было много. Хватит всем, на всех и с запасом — Уту пнул малыша под колено, увернулся от ножа и получил по спине трубой. Оружия, кроме бесполезной в такой драке валькирии, у него не было, ботинки — и те обычные, без титанового штыря. Да и никто бы не дал Воле Солнца титановый штырь, для его безопасности существовала целая Империя. Для безопасности целой Империи существовала Воля Солнца. А нижним было похуй и на то, и на другое. — Морды в пол! Живо, блядь! Через три секунды стреляю! — донёсся усиленный динамиками окрик. Уту не сунул морду в пол лишь потому, что Фриде вовремя схватила его за воротник, а парни рухнули как подкошенные, без дополнительных окриков завели руки за головы, носки ботинок уперли в покрытие. Толпа испуганно потекла прочь — в квартиры, ниши, спасительные переулки. Подбежал полицейский патруль — капитан и трое легавых помельче. Стае дежурно перепало по рёбрам, не успевших смотаться зрителей перетянули дубинками где придётся; осенённые эффективностью, они с воем рванули за остальными, и на проспекте остались только перевёрнутые лотки, стая в грязи, Фриде в белом с золотом платье, Уту в разъёбанной парадной форме и полицейские в экзокостюмах — чёрных, матовых, красивых. Такие не пробьёт даже заряд плазмы в упор, не то что кусок бетона. — Господин Кветзаль, вы в порядке? — капитан подошёл, почтительно стряхнул мерзкую слизь с его нашивок. Уту зло, всё ещё в запале драки, оттолкнул тяжёлую, закованную в броню руку. — Не трогайте меня, пожалуйста… — и открыл от удивления рот. — Кэп? Да ладно? — Утта? — так же изумлённо воскликнул капитан и тут же исправился: — Прошу прощения, господин Кветзаль. Идёмте. Вам не следует здесь находиться. — Не следует? — уточнил Уту. — Не следует, — серьёзно ответил полицейский. Он Уту знал плохо и потому не уловил издёвки, зато Фриде всё прекрасно поняла, незаметно дёрнула его за косу. — Красивая ситуация, не находишь, кэп? — спросил Уту, облизывая рассечённую железной цепью ладонь. На Фриде он внимания не обратил — всё происходящее выглядело до абсурда смешным. Почти смешным. Или очень смешным. Или не очень. — Идёмте, — повторил полицейский, закрывая его спиной от любопытных глаз, блестевших из ниш и прилавков. Уту не стал спорить, послушно пошёл к лифтам; кто-то из легавых, воспользовавшись спецкодом, вызвал вне расписания платформу. Капитана он хорошо понимал — если направляющую деталь прихлопнут на первом глубинном, то дорогой жизни полицейского станет утилизатор, потому что Уту стоит дороже, чем все четыре яруса. Уту, наверное, стоит дороже, чем метрополия-один вместе с её дублем. Так, по крайней мере, ему говорил старый Цезарь. Цезарь вообще говорил многое. Но ещё больше он не говорил. Полицейские привели их в отделение, Фриде со всем преклонением перед сенатрикс-палатина усадили на место капитана, Уту предложили стул, но он плюхнулся на лавку за охранным контуром, скрестил руки на груди. Всё как и раньше, не хватало только костлявого Дже под боком и гнусавого нытья Бобби в углу. Они умерли. — Кэп, помнишь, я в тебя башмак кинул? — спросил Уту у полицейского. — А ты меня за это на шлакоотвалы угнал? Ты ведь от башмака ничуть не пострадал, а тот чудила на отвалах меня под зад пинал, чтобы я работал лучше. И приговаривал, что труд делает из уёбка человека. — Виноват, господин Кветзаль, — полицейский вытянулся, грохнул кулаком по броне. Уту искривил рот. — Уту, кэп. Мы ведь с тобой друг другу не чужие, да? И с вами, господин сержант, чего уж там. Дайте чем руку замотать, пожалуйста. Сержант протянул аптечку. Уту зарылся в неё, нашёл р-гель и пластырь, разложил на лавке. Он на месте сержанта тоже бы промолчал. А что тут, собственно, говорить? Разве что классическое: — Долго будем сидеть, кэп? — До выяснения, господин Кветзаль, — Уту выразительно постучал пальцем по виску. — Уту. — Как всегда? — Как всегда. — Ну, ладно. В полицейском участке они все становились одинаковые — барыга с первого глубинного и валькирия-сенатрикс, работяга с ферм и направляющая деталь. Пока капитан оформлял протокол задержания, его верный рыцарь-сержант перешучивался с Фриде, и валькирия с удовольствием поддерживала светский разговор. Для неё арест и драка с бомжами превратились в забавное приключение — конечно, для Фриде всё это было бы на один зуб, на полплевка, или меньше, она же никогда не видела нижние. — Господин Кветзаль, ваш чип, пожалуйста, — дежурно попросил капитан, перешагнув через неактивный охранный контур. В одной лапе он держал сканер, в другой планшет. — Уту, — недовольно поправил Уту и сунул полицейскому запястье. Сканер выдал подтверждение мгновенно — у Воли Солнца стояла новенькая плата вместо разбитой. И всё в Воле Солнца было новенькое: протезы, установки, алгоритмы действий, цели, методы и даже эмоции. Морда только осталась старая, с клеймом подземного мира, но это уже относилось к разделу «прочие неустранимые дефекты» в медкарте. Другими словами — ерунда незначительная. — За нарушение правопорядка полагается штраф в размере пяти кредитов, — полицейский загрузил в протокол идентификационный номер и дал Уту планшет на электронную подпись. — Ознакомьтесь, пожалуйста. Уту тщательно прочитал протокол и подписывать его отказался. Крупицы своих прав он изучил как положено — прав, в отличие от обязанностей, у него было слишком мало, чтобы разбрасываться ими во все стороны. — Погоди, кэп, мы ничего не нарушали. На нижние спускаться не запрещено. — Драка, Уту. — Ну, это была не драка, а самозащита, — не согласился Уту. — Они толпой навалились, ты же видел. — На ярусах с первого по четвёртый действует особое положение. Любое проявление агрессии наказывается в соответствии с пунктами уголовного кодекса Империи. Первоначальная агрессия исходила от вас, господин Кветзаль. Я сожалею. — О как, — озадачившись, сказал Уту и поставил свою подпись в документе. Не отпечаток пальца — а подпись, как настоящий гражданин Империи Солнца. Не как. Он и есть настоящий. Всегда был. За ним протокол подписала Фриде — вот уж она ни секунды не сомневалась, признавая вину. Валькирия не играла нюансами, не возводила из них стену защитной башни: в её голове всё было однозначно. За преступлением следует наказание, у выбора есть последствия. Она сделала выбор у дверей глубинного лифта, последовав за своей деталью, а не остановив её. — Штраф будет автоматически списан с личного счёта, — напутствовал их сержант. Уту, задержавшись на пороге, мстительно ответил, что на его личном счету не то что пяти — одного креда не наберётся, а потому завтра он придёт к участку побираться на еду и зашвырнуть его в лифт первого глубинного не получится, даже если сама преторикс полицейского департамента госпожа Цецилия явится его выгонять. Шутка получилась некрасивая и глупая: сержант, побагровев, полез за талоном, и Уту пришлось спешно извиняться. Сдохнуть от голода, болезней и суицида Империя ему не позволит, а в остальном никто, кроме самого Уту, не виноват. Нужно просто соблюдать правила. Капитан хотел сопроводить их до поверхности, но Уту от эскорта отказался: с шестого яруса уже начиналась настоящая имперская эффективность, здесь не нужно было бить и быть битым, здесь ходили улыбчивые синтетики и красивые приличные люди в одеждах с аквилой, цвели карликовые деревца, секции вместо ламп освещало голографическое небо, а в едущий наверх лифт пропускали только по номерам и только после полной дезинфекции. Сову, как и сулил Уту, в карантинном тамбуре у Фриде почти отобрали. Почти — это потому, что нарушать протоколы Фриде умела ничуть не хуже Уту и в кабину зашла с по-прежнему торчащей из кармана грязной тряпичной игрушкой. Уту ничего не сказал, натыкал номер уровня, и лифт мягко, практически незаметно тронулся — о том, что они поднимаются, а не стоят на месте, говорили сменяющие друг друга цифры на табло. Ничего общего с нижними. Ничегошеньки. Туфельки Фриде совершенно потеряли вид: бант на левой выдрали цепью и наверняка затоптали, ищи — не найдёшь; синтекожа правой покрылась уродливыми царапинами, платье и курточка тоже пострадали в драке, но Уту больше всего было жалко туфли: целое месячное пособие, а Фриде будто и не заметила потери. Она стояла, прижавшись спиной к поручню, и хмуро кусала губу. — Накажут? — участливо спросил Уту. — Накажут. — Вали всё на меня, — предложил Уту. — Это же я дрался, а не ты. И на нижние я тебя потащил. Скажи — шан-та-жи-ро-вал. Мне не привыкать. Фриде, вопреки его ожиданиям, даже не улыбнулась. — Не в драке дело, деталька. Просто… — Ну? — подбодрил её Уту. — Тебе не рекомендуется посещать нижние, этот пункт есть в инструкции. Уту перекатился с носка на пятку. Рана под пластырем горела огнём — он потряс кистью. Стало только хуже: теперь мясо начало дёргать. Вот если бы вместо мяса в руке было синтволокно… но до полноценных протезов-заменителей оставалась всего-то сотня циклов. Сто лет. Сто зим. Пятнадцать автономных рейсов. Ни зим, ни лет Уту не увидит: внутри божественной плоти из проводов и сплавов нет жизни, есть только стабильная среда обитания и протоколы. — Это вроде для того, чтобы я не начал думать лишнее? — поинтересовался он. — Да, вроде для того, — неохотно признала девушка и, указав на его ладонь, поспешно спросила: — Сильно болит? Уту её неуклюжую попытку обойти неприятную тему разгадал сразу, но сделал вид, что купился — ему это было несложно. — Приемлемо. Но про шантаж подумай, я хочу, чтобы тебе не было плохо. — Да иди к чёрту, благородный рыцарь, — беззлобно огрызнулась Фриде. — Ничего уже не сделаешь. — Тогда почему ты меня не развернула? — вдруг осенило Уту. И действительно: валькирия в любой момент могла переключить его внимание, стоило лишь пообещать какую-нибудь приятную вещь, от которой Уту бы не отказался — вредную еду, спирт, ловлю лягушек. — Не хотела, — сказала Фриде. Пси-блок сорвался в вибрацию на максимальных частотах. И сдох. Превышен диапазон частот. Модуль блокировки будет перезагружен через три… две… Возле лифтов их уже ждал грав пси-корпуса, стандартная «чайка», севшая в нестандартном месте, и преторикс второго марсианского рядом. То, что «чайка» здесь по их душу, Уту понял по званию валькирии, такие железные королевы не разменивались на мелочи так же, как Серафимович не разменивался на «мелок». Фриде первая прыгнула на подножку, затем протянула руку Уту и затащила его в салон. Объяснять уже случившееся не имело смысла, да и преторикс не была заинтересована в оправданиях. Она велела занять места и пристегнуться. Фриде дисциплинированно защёлкала креплениями, а вот Уту сначала постучал по корпусу, прислушался к звуку и только потом активировал фиксатор: у этой «чаечки» был усиленный корпус и двойной амортизационный слой — все признаки орбитального челнока в гражданской обёртке. Легионерша входить в синхрон с гравом не стала, переключила режим полёта на панели управления, и «чайка» без разгона, прямо с места, прыгнула в верхний эшелон. Будь Уту земляной крысой, он бы уже блевал требухой себе под ноги, но Лисицын в учебке творил с курсантами вещи куда страшнее прыжка «чайки». Что делали наставницы пси-корпуса со своими ученицами, Уту никогда у Фриде не спрашивал. А она и не рассказывала — наверное, это была единственная запретная тема в их доверительных разговорах. Ну, ещё Карра. — Могу я узнать курс, госпожа? — вежливо обратился Уту к преторикс. — Господин Кветзаль, вас приказано доставить в ближайший медпункт и оттуда к месту регистрации. Цезарь оповещён, — безжизненным голосом нейросети сказала валькирия. — Госпожа фон Нагель, вам предоставлен выбор: жилой комплекс пси-корпуса или Северная база. Фриде предпочла жилой комплекс. Уту тоже захотел выбрать точку назначения, но ему, в отличие от Фриде, выбор был не положен. — Не надо в медпункт, со мной нормально. Преторикс проигнорировала все возражения. Она лично проводила Уту ко врачу, дождалась, пока тот осмотрит и зашьёт кисть, прозвонит имплантаты и сделает укол, после чего довезла до парковой зоны и сдала из рук в руки Леру с таким вызубренно-церемониальным пафосом, что Уту успел заскучать, оскорбиться и отвлечься на чистящего дорожки дрона поочерёдно. — Благодарю, госпожа, — Лер коротко поклонился валькирии. Та снова ударила себя кулаком по груди, прокрутилась на каблуках — раз-два, поворот — и запрыгнула в грав. Лер больше не произнёс ни слова, дождался, пока «чайка» растворится в транспортном потоке, и только потом буднично спросил Уту: — Ты голоден? — Хочу пить, — пожаловался Уту, вспомнив о конденсате, и Лер в автомате купил ему стакан чистейшей газированной воды. Уту выпил его до дна и попросил ещё. Вода была вкусная, именно такая, как Уту любил — с лёгким оттенком химии и обжигающими пузырьками. Третий стакан Уту дососал по дороге домой, смял и сунул в карман, чтобы не сорить в парке. Домой — так теперь он называл резиденцию, прекрасно понимая, что это не дом, а госимущество, как всё и все от сердца Империи до её границ. Даже квартира четы Салем была не домом, а служебной жилой ячейкой, которую передадут в порядке очереди следующим владельцам, когда нынешние завершат функционирование по ряду причин. И гнездо Лера, где Уту провёл своё первое кривое и косое свидание, это тоже не дом, а перевалочный пункт на дороге от заготовки к ЦП. А что тогда дом? Бывшая душевая на первом глубинном? Гея? Пустота? Хрен знает. Дома было темно и очень-очень тихо. Уту на ощупь пробрался по коридору к двери залы, где они с Лером проводили завтраки, обеды, ужины, вечера, встречи, игры в шахматы, совещания, тесты и интимные взаимодействия, прислушался — он привык к постоянному подземному гулу серверного комплекса, различал все перепады его температур и работу систем охлаждения, но сегодня дома было и правда тихо. Сервера спали: Лер отключился от Империи, остановил процессы и вышел из системы, став автономной человеческой единицей. Обычным человеком. Тем, кем он никогда не должен был стать. — Лер? — позвал Уту. Лер остановился в темноте, и Уту налетел на него, схватился за край бронедвери, зашипел, брызгая слюной: угол двери врезался точно в середину зашитого мяса, больно стало — умопомрачительно. Резко ударил по глазам свет. Лер взял его руку, развернул ладонь вверх. На лбу Цезаря появилась глубокая вертикальная складка. — Что это, Утка? — Да херня. Лер перевёл рассеянный взгляд на Уту, поправил ему растрёпанные волосы, машинально попытался застегнуть оторванные крепления на кителе. — А это? — спросил он. — Что это? Уту сначала обманулся его безмятежным, как море в штиль, красивым лицом, начал рассказывать, заикаясь и проглатывая слова от волнения, тыкал пальцем его плечо. И замолчал, увидев, как из глаз Лера вытекает солнце и сжигает пространство вокруг них, как все краски, все звуки выцветают и гаснут, превращаясь в пепел, и невозможно дышать от пепла сгорающего заживо мира. Это было страшное зрелище, и Уту испугался. Он никогда не видел Лера в такой ярости. Даже старый Цезарь не был таким… таким… как же оно, а? Чудовищем? — Что тебе понадобилось в трущобах? — голос Лера, в отличие от его глаз, был мягок и звучал, будто музыка — слушать и слушать, растекаясь слизью. — Я хотел посмотреть, — объяснил Уту. Лер прошёл к столу, зная, что Уту идёт за ним, будто заколдованный, опустился на гравистул, оттолкнулся от пола ногой. Вперёд-назад. Вперёд-назад. — И что ты там увидел? — ласково спросил он. Что Уту там увидел? Всё то же, что было до него и будет после — грязь, вонь, неэффективность. Свободу. Аналитический процесс прерван. Ошибка. Перезагрузка. — Не знаю. Херню какую-то, — невнятно сказал Уту. Лер потянул его за руку, усадил к себе на колени. От Лера пахло цитрусом и одеколоном; Уту вытянул шею, ткнулся носом в ямку за ухом — там одеколон и цитрус смешивались с запахом кожи и мыла. Свежо и терпко, ничего общего с тошнотворной вонью нижних ярусов. Лер дождался, пока Уту обнюхает его, обнял и стиснул так, что Уту только и сказал кря, как самая настоящая резиновая уточка. — Утка, не делай так больше, — попросил Лер. — Я беспокоился. Уту вздохнул, устроил голову на плече Лера, провёл пальцем по нашивке. Его поступок, и без того безрассудный и бессмысленный, стал выглядеть ещё хуже. Он не должен был задерживаться, он не должен был спускаться на нижние, он не должен был заставлять Лера волноваться, потому что у Лера для волнений есть огромная Империя, которую ему вручили, не спрашивая, справится ли новый Цезарь. И не мог оставить голодными свои дефекты. — Лер, а ты беспокоился обо мне как о ком? — Объясни? — напрягся Лер. — Ну, ты беспокоился о детали или… — Я беспокоился об Уту, — не раздумывая ни секунды, ответил Лер. — И в самую последнюю очередь я волновался о детали. — Прости, Лер, спасибо. Понимаешь, я когда стоял на мосту, на птиц этих пялился, на небо… я его боюсь, Лер, до сих пор. Без тебя или с тобой, — Уту опять вздохнул. — И Солнце, оно так сияет, я не привык. Или отвык? А, насрать. В общем, я стоял на мосту, думал о том, что мне сказала Тарика, и у меня опять не сошлось. Лер помолчал, бездумно покачиваясь на стуле вместе с Уту. — И не сойдётся. Нижние ярусы — это полигон… — Да знаю, Лер, — перебил его Уту. — Полигон по изучению деструктивного поведения, а не гнездо бесстрашных повстанцев, борцов с системой. Я читал в сети. После той встречи с Цезарем, когда он втирал мне про добровольность решения. Добровольность, знаешь ли, такое размытое понятие — наверное, из всех нас эта привилегия была только у госпожи Салем. Меня никто не спрашивал, хочу ли я на нижние. А если бы меня спросили, то я бы вот что ответил: не хочу, это пиздец, и сам бы спросил у госпожи Салем — кто дал ей право решать за меня? Она моя мать, но не она назначает мою ценность. Лер хотел что-то сказать, набрал полную грудь воздуха — и сдулся. — А х… Декарт не ошибка системы, а санкционированный эксперимент. Тут мне не соврали: его действительно изучали, и деформацию личности, и момент, в который он поехал головой от вседозволенности и отсутствия контроля, и утилизировали его по-настоящему, как не подлежащую восстановлению деталь. Ну а я оказался в ненужное время в ненужном месте. Разве позволили бы ему надо мной издеваться, если бы я был собой уже тогда, а не сейчас? А если бы я не стал собой, то что? Сады первого глубинного цвели бы на порошке из меня? — Ты ничего мне не говорил, — Уту не видел лица Лера, но по отголоскам движений понял, что тот снова хмурится. — Не видел смысла. И сейчас не вижу. Но если хочешь, давай скажу. Хорошо это или плохо? Хорошо или плохо относительно личности или государства в целом? Стоит ли нам обсудить этичность использования человеческих единиц без их добровольного согласия? И почему проект Цезари Амарии о ликвидации и реорганизации нижних ярусов был заморожен и выведен на всеобщее голосование лишь спустя семьдесят циклов? И почему Цезарь ничего так и не сделал? И что собираешься с этим делать вот именно ты, Лер? Тишина повисла глубокая, тягостная. Лер молчал, гладил Уту по голове. Уту тыкал пальцем в нашивку на его груди и тоже молчал. Цокая когтями, по коридору пробежал Каси — сначала в одну сторону, потом другую: развлекался. — Вот скажи, Утка, — голос Лера зазвенел металлом, потом сорвался на хрипоту. Уту задумался, какой именно эмоциональный оттенок содержит этот переход (волнение? напряжение? огорчение? тревога?), и потерял к разговору интерес. Именно так — ему было плевать, что Лер сделает с нижними. И на сами нижние ему всегда было плевать, и на этичность использования человеческих единиц без их согласия — кого и когда в великой Империи заботила добровольность решения, если главной добродетелью было соответствие назначению? — Что бы ты делал, будь у тебя настоящий выбор? — Вы-бор, — повторил за ним Уту. Звуки перекатывались во рту, будто обсыпанные солью камешки, плавали в бездне, как обломки Геи. В-ы.Бо-Р-р-р. Звучит так же безобразно, как и выглядит. Что с ним не так? Всё. — Что бы я делал? — Уту попытался придумать ответ и понял, что совсем не представляет, что ему делать и зачем это вообще нужно. Он умел нарушать протоколы, но ведь протоколы всегда были основой его действий. Выходит, любая попытка сопротивления была санкционирована системой, чтобы обработать и подстроиться под его сто? — Не знаю. Я, Лер, не хочу ничего выбирать, — Уту сполз на пол, подогнул под себя ногу, подбородок положил Леру на бедро. Лер сразу запустил пальцы в его волосы, вытянул прядь. — Мне нравится как есть. — Уже не хочешь быть ксенобиологом? Уту обнял его под коленом, закрыл глаза, и Лер почесал его за ухом — именно так, как нужно. — Не. Слишком легко. — И тебя устраивает, что за тебя всё выбрано и решено? — зачем-то продолжал спрашивать Лер. Уту зажмурился, наслаждаясь лаской. — Так проще, да. — Ты говоришь это потому, что так положено, или потому, что ты так думаешь сам? Прикосновения Уту нравиться резко перестали. Он отстранился, тряхнул головой — разговор с Лером превратился в допрос уполномоченной комиссии. Разговаривать с Лером, как с комиссией, Уту не хотел и начал злиться. — Лер, ты что же, записался на медкурсы? Ну, в таком случае иди практикуйся в поликлинику, для F8 у тебя недостаточно квалификации. — Я не записывался на медкурсы. Я хотел узнать. — Что ты хотел узнать? — Уту опасно сощурился. Внутри, за рёбрами, всё клокотало, сжималось и замирало, будто интерфейс терял связь с имплантатами. А может, и не будто. — Оправдываю ли я твои ожидания? Скажу ли я так, как положено? Ну, Лер, что ты хотел? Вместо ответа Лер наклонился, взял в ладони его лицо и поцеловал в угол рта — аккуратно, нежно, едва касаясь языком губ. Именно так, как нравилось Уту, так, чтобы сделать его безмозглой слизью — злость мгновенно ушла, испарилась, внутри снова стало тепло и радостно. Но Уту не стал слизью и даже продолжил соображать. Такое случилось с ним впервые, и это «впервые» было ужасно — Лер целовал его, а Уту ничего не чувствовал. — Лер… Я… я на с-ступенях посижу, — всхлипнул Уту, заикаясь, оттолкнул Лера и выбежал в портик. Вечером небо метрополии-один блистало, сверкало и сияло — прожекторами, искрами голоплакатов, габаритными огнями гравов и окнами-точками. Уту прижался пылающим лбом к холодной полимраморной колонне, ударил себя кулаком по голове, надеясь, что вернёт настройки к исходному состоянию, потом ещё раз, и ещё. И ещё. Не помогло. Голова заболела. Уту не перестал соображать, хотя на губах оставался вкус Лера — цитрус и стимуляторы. Уту вытер ладонью рот, облизал её. Стимуляторы и цитрус. И соль. Он сплюнул на белые ступени и сполз по колонне вниз. Дивная бездна билась в черепную коробку, как свет пульсирующей переменной звезды. Сжатие-расширение-сжатие. Три ТМРки, тупо подумал Уту. Ей хватит трёх. Лер вышел следом практически сразу, сел рядом, соблюдая дистанцию приличий, подогнул колено к груди. Он не дотронулся до Уту, не взял его за руку, не прижал к себе — запрокинув голову, смотрел в светлое от прожекторов небо. Лер соблюдал ритуалы даже сейчас, когда это было не нужно, и Уту сам подобрался к нему, обхватил за талию. — Лер? Что со мной, Лер? — торопливо заговорил Уту, сминая в пальцах плотную ткань кителя. — Я заболел? Мне нужно в госпиталь? Лер, ты не сердишься? — Да ты с ума сошёл, — Лер прижал его к себе и закачался из стороны в сторону, будто баюкал. — Утка, всё в порядке, чего ты? — Тогда что это было? Поцелуй меня опять, Лер, — отчаянно потребовал Уту. — Немедленно. Сейчас. — Нас же увидят, — тихо сказал Лер ему в макушку. Стало щекотно. — Да насрать мне! — Уту вцепился в его воротничок, притянул к себе, заглядывая в глаза с расплывшимся, пульсирующими, как звезда внутри, зрачками — там, на идеальном янтаре, влажно блестел свет прожекторов, — и задохнулся от ужаса. Это тоже случилось впервые. — Лер? Лер, ты плачешь? Лер? — Успокойся, Утка. Тебе показалось, — проворковал Лер, склонился к его лицу, и Уту, слизывая с губ цитрус и горечь, наконец превратился в безмозглую слизь под праздничные всполохи метрополии. Теперь он был счастлив, спокоен и абсолютно стабилен. Всё в порядке. В абсолютном. Не смог обработать переживания — так ему скажет потом доктор Ленн, и Уту с ним согласится. Показалось. Или нет?***
Прямой рейс Земля-Сириус стартовал из порта метрополии-один евразийской ночью. Уту ложиться не стал, сидел с Лером в зале, разглядывал в окно сменившую Шелли колонистку в коричневом комбезе, пил чай с пастилой, трепал языком — ему, в общем-то, всегда было что рассказать. — Ты не поверишь, я ехал на рельсе вместе с госпожой Вон, это та самая заведующая с Сириуса, — Уту прополоскал пастилу в чае, облизал её. — Она, оказывается, прилетела на Землю в отпуск — не понимаю, зачем лететь в отпуск на Землю с Сириуса, но это меня ебать не должно, да? Так вот, она ехала, и я её узнал, но не решился с ней заговорить, мне, Лер, было прямо совсем неловко, а госпожа Вон сама ко мне подошла. — Где ты успел изваляться? — сказал Лер, протянул руку: — Наклонись ко мне, — Уту лёг на стол, подставил лицо, и Лер вытер ему щёку сначала салфеткой, потом большим пальцем. — И что госпожа Вон? — Поблагодарила за Сириус и поделилась рецептом того остро-карамельного соуса для щупалец, даже записала его мне в планшет, — Уту сел ровно и взмахнул размоченной пастилой. Во все стороны полетели липкие капли. — До чего же славная женщина. Помнишь, я тебе ириски делал? Вот это я по её передачам научился. — Если ты их повторишь, я отправлю госпоже Вон благодарность. — Я обязательно их повторю, если в этой твоей императорской конуре появится хотя бы подобие кухни. — Тогда мы попадём в вечное рабство к Фрейе, — Лер зевнул, большим и указательным пальцами потёр глаза: императорский день редко начинался без стимуляторов, а ещё реже императорский день заканчивался полноценным сном. — Ты уже вернул ей долг? — Нет, — ответил Уту. Талоны на натуру ему в этом месяце не начисляли, потому что ничего полезного он не сделал: уже не учился, но пока ещё не функционировал согласно назначению, и полные сто делали его положение только хуже — от ста процентов люди ждали чудес, а Уту валялся в кровати Лера, ел брикеты и таблетки и играл в симулятор, ни на что другое до починки своего титана он права не имел. Уту не жаловался. Да и незачем было жаловаться — они все существовали для того, чтобы восславить Солнце. Эффективность первична, остальное — вариативные дополнения. В выборе между эффективностью и дополнением на самом деле выбора нет. Есть только назначенная ценность. Назначенная ценность велика и невообразима. Старый Цезарь объяснял Уту просто: «Наш единственный выбор — его отсутствие». Вот здесь он был искренен, обнажён и открыт до самой последней микросхемы в божественном интерфейсе. И вот здесь Уту ему верил, пусть император о многом умолчал. — И я не вернул, — Лер снова зевнул. Он заметно устал и даже немного похудел, хотя Уту продолжал таскать ему вредную еду из общественных столовых и отдавал часть своей каши утром. Но только что были Леру каша и щупальца — капля в бездонный резервуар, крупица в гору подношений. Империя, этот чёртов дохлый железный бог, через кабели высасывала из Цезаря то, что он мог ей дать, и то, чего он давать ей был не должен, но Лер говорил, что для неё он станет лучше. Обязан стать лучше. Лучше, чем все. И даже лучше, чем Уту. — Ты как? Волнуешься? — Не, думаю, — сказал Уту. На самом деле он не думал. Сидел и ждал, когда придёт время прощаться — его спокойствие было вызвано ударной дозой фармы и свеженькой коррекцией: врачи перестраховались на десяточку. — Лер, зачем астроинженерам добывающие станции в таких ебовых количествах? Будут собирать «Люкс»? Лер с напускным равнодушием повёл плечом, и нехорошо, недобро вспыхнул под опущенными ресницами янтарь, маркер совершенной генной карты. — Нашли старый проект Цезаря. В другое время Уту обязательно бы прицепился к обезличенному «нашли». Кто нашёл? Инженеры в бездонных недрах ЦКБ, госпожа Фрейе в своём столь же бездонном разуме, Элохим в копиях перезаписанной синтетической личности? Но Уту пребывал во времени нынешнем — в этом времени его мало трогали проекты Цезаря. Ему в целом было как-то замечательно и невыносимо скучно: максимальная эффективность требовала действия, а действие ждало его на втором внешнем. — И что там? Лер долго, слишком долго смотрел на Уту. Он раньше никогда так не смотрел — во взгляде не было ни обычной привязанности, ни нежности. Исключительно… оценка? Уту протёр глаза — наверное, перед полётом всё-таки стоило вздремнуть. Наваждение пропало. — Не могу тебе сказать, прости. — Но потом же ты мне расскажешь? — полюбопытствовал Уту. — Обязательно расскажу. Даже больше — ты узнаешь о нём первым. — О, Лер, — растрогался Уту. Растрогался — такое определение необычному сочетанию химических процессов дали нейропротезы. — А ты прилетишь на меня смотреть? Лер резко кивнул. — Я не могу на тебя не смотреть. И сказал: — Ты ведь опоздаешь. — Точно, да. До отправления осталось сорок семь минут двадцать секунд. Уту встал, проверил комм, крепления на форме, ленту в косе. Ему было нужно идти. Через кусты, через парк — к звёздам, которые погаснут, если того пожелает Цезарь. Лер. Уту сделает всё, что пожелает Лер. Во вселенной есть только его воля. Уту и звёзды — пыль. Лер это знает. Ему было нужно идти, но Уту стоял. Через все барьеры коррекции и скорлупу химического умиротворения протекала, будто кислота, мысль забыть про всё и остаться дома, уснуть с Лером в одной кровати, наблюдать за его бессмысленными прыжками в спортзале и ничего не знать ни о синхроне, ни о пустоте, ни о Солнце. А потом разбить ему чип трубой и затолкать в лифт. Нужно. Идти. — Я справлюсь, Лер. Я справлюсь? — спросил Уту по привычке. — Да, Утка. Я в тебе не сомневаюсь. — Совсем? — Совсем. — Я буду тебе писать, — пообещал Уту. — Если ты не будешь мне писать, я вытащу тебя из твоего корыта, посажу вот на этот стул и буду кормить кашей, пока ты не осознаешь свой проступок, — сказал Лер и закрыл глаза. По его лицу прошла рябь, словно по глади воды — ну, не совсем так, он всего лишь нахмурился. — Достаточно. Идите, господин адмирал. Уту склонил голову к плечу. Это ему сказал не Лер, это сказал император. Это был его синтетический голос и его нечеловеческие интонации. — Аве, мой Цезарь. А это ответил уже не Уту. Единственный выбор — его отсутствие, да.
