Максимальная эффективность

      Уту проснулся от вибрации интерфейса, долго тёр опухшие, мягкие, колючие веки, не понимая, где он находится и что происходит. Ставни были открыты, из окна на пол затекал серый, с сумеречной прозеленью свет. Ещё не утро, только астрономический рассвет — за бортом четыре пятьдесят восемь после полуночи, температура стандартная, до восхода солнца час и тринадцать минут. Запланированный подъём через два часа ровно. Незапланированный подъём через две минуты, в пять.       Сильно болело плечо. Уту размял его кулаком, сел на кровати, скрестив ноги. Голова тоже болела: боль перекатывалась в черепе, как камни в пустой бочке, стучала, гремела, проваливалась в ободранное пересохшее горло. Не глядя Уту протянул руку к тумбе, но вместо стакана с водой и таблетки нашёл инъектор и пустую ампулу. С вероятностью полных сто процентов это раствор 3-aINNA без анестетика. Он потыкал языком щёки, облизал сухое нёбо, сглотнул, определяя количество влитого в него лекарства, и пошёл пить воду из-под крана.       Отражающая панель в санузле была включена, на краю раковины стояла открытая коробочка с зубным порошком. Уту не устоял, обмакнул в порошок палец, попробовал. Землянично-дынный. Приемлемо. Даже неплохо, если нормально распробовать.       Интерфейс продолжал вибрировать: приходили сообщения. Гвин, Сэми, Ежи, Дил и Жанка, Пэт, начмед из учебной части, доктор Чейс, доктор Кёль, доктор Ленн. Сообщение доктора Ленна было помечено как важное.       «Сегодня жду тебя в поликлинике».       Ещё совсем недавно Уту сорвался бы к господину Ленну как есть и в чём есть, не думая и не соображая, но теперь он и это сообщение оставил на потом — наконец-то напился, вдоволь похрустел зубным порошком, перебирая в голове обрывки вчерашних событий. Они плавали в бездне вместе с болью, складываясь в фантасмагорические полотна: такое буйство кадров Уту видел только в кошмарах.       Рельс-вагон>обрыв>кто-то надевает ему на голову венец, листья путаются в волосах. Уту говорит: достаточно. Уту — госимущество, ему делают больно, до тех пор, пока не выходит удовлетворительный результат. Венец убирают в контейнер, чтобы сделать ему больно потом>обрыв>на площади много людей. Уту не любит площадь>обрыв>Но любит людей>И Лера>Карра>Уту ненавидит Карру>запрос не обработан>запрос обработан>Темно. Золото выжигает глаза>Темно. Пахнет дезинфекцией>Снова люди>Им нужно сделать хорошо>Получается плохо>Получается>обрыв>Это всё настоящее.       Уту подставил запястье под струю воды. Подсохший бинт размяк, сполз в раковину; на шраме тут же набухли свежие алые капли, Уту залепил шрам пластырем и взял зубную щётку.       Всё настоящее. Кроме тебя.       Ну, допустим.       Вопреки всем диагнозам и дефектам, Уту не испытывал никаких душевных мук, дивный мир внутри пребывал в абсолютном покое и безмятежности, словно и не было никакого вчера, не было больниц и нижних ярусов, и вообще ничего никогда не случалось, а Уту появился вот на этом самом месте таким, каким его задумали изначально.       Письма шли и шли — коллективный привет от кадетского класса с Сириуса. Научная группа Гвин в полном составе. Штурмовики. Лисицын. Тит. Дама из комитета исторической реконструкции. Госпожа Кветзаль.       Уту вытащил номер из списка, открыл сообщение. Ему было неинтересно, что написала Карра, ему было интересно — зачем.       Не Карра. Госпожа Магдалена Кветзаль.       «Я приношу свои извинения, Уту, за всё, что мною было озвучено и сделано, и смею надеяться, что общее благо ты определишь выше личного удовлетворения. Аве».       «У меня нет к вам никаких претензий. Аве», — ответил Уту и развернул меню. В этом конкретном случае неинтересно было ни «что», ни «зачем».       Идентификационный номер заблокирован. Причина: деструктивное взаимодействие. Рассмотреть жалобу: да/нет.       Нет.       Уту её не обвинял, бабка Магдалена следовала протоколам эффективности и пыталась спасти то, что могла спасти — из них двоих только у Карры была безусловная, несомненная ценность, Уту не стоил усилий и волнений.       Уту тогда совсем ничего не стоил, кроме смешариков по штуке за килограмм веса.       Это Гвин и Сэми любили его не за синхрон, генную карту и великое будущее, для них Уту был важен сам по себе, а госпожа Кветзаль возлюбила исключительно его стоимость. Она и не смогла бы по-другому, человек-продукт прекрасной новой эпохи материализма, и никто бы не смог. Разве ещё Лер.       Значит ли это, что император тоже брак?       Или все они лгут, потому что по-другому не получается.       Уту стиснул в кулаке зубную щётку. Хрустнул пластик. Вот именно поэтому прекрасная новая эпоха нарекла сомнение пороком. Сомнение невыносимо. Сомнение мешает функционированию. В сомнении сгорает эффективность. Эффективность Уту — абсолютна. Сомнение в Уту — максимально. Эффективность и сомнение в общей точке — безусловный брак. Уту не может сомневаться. Не должен.       А если…       <щёлк>       Да хватит же, пожалуйста!       — Элохим, запиши меня на коррекцию после обеда, — Уту горько вздохнул, поглядев на сломанную щётку в руке — это была его любимая зубная щётка, красивая, с сиреневыми цветами на рукоятке, — и аккуратно опустил её в утилизатор. — Некоторые мысли в моей башке нуждаются в исправлении, — он подумал и добавил: — Или удалении. Пока не знаю.       Вы желаете на приём к своему врачу, господин Кветзаль? — заботливо уточнил ИИ.             — Да, Элохим, я желаю на приём к господину Ленну, — ответил Уту и взял щётку Лера; щетина до сих пор влажно пахла земляникой и дыней, а между волокнами сохранилась лёгкая сладость — Уту немного её погрыз, после чего тщательно вымыл и заново обвалял в зубном порошке.       Хорошо, господин Кветзаль. Заявка внесена и зарегистрирована. Время посещения: час десять. Талон находится в вашей медицинской карте.       — Я знаю, где он находится, — сказал Уту, раздражаясь.       По протоколам взаимодействия ИИ-человек я обязан предоставить вам наиболее полную информацию, господин Кветзаль, — всё так же предупредительно-заботливо сказал Элохим.       — Ты кого сейчас пытаешься наебать? Меня? — Уту прополоскал рот, смыл с подбородка остатки порошка. Динамик едва слышно потрескивал — Элохим не отключал побочный канал связи. — Не жди, я не в настроении с тобой общаться. Где Лер?       Цезарь находится в первом наземном зале. Он просил вас явиться как можно скорее.       — Скажи, сейчас приду.       Уту покрутил отражающую панель, посмотрел на лицо в ней — всё такое же бракованное, больное, белое, — оттянул нижнее веко. Нет, по-прежнему всего лишь блик.       — Надеюсь, червь сожрал твои кишки, чудила, — изрёк Уту любимое проклятие в адрес Энни, выключил панель и вернулся в спальню. Там он постоял над горой одежды, мучаясь сложным выбором, пальцами ноги взял парадный мундир и убрал его в сторону. Под мундиром нашлась белая форменная рубашка и парадные же брюки — их Уту тоже убрал и полез в императорский шкаф.       В шкафу он отыскал старые спортивные штаны (у Гвин эти штаны оказались бы в утилизаторе при первой же уборке), напялил свитер (сегодня Уту решил самоидентифицироваться как пиратский фрегат), сандалии и в самом приличном виде отправился к Леру.       Лер, как и сказал Элохим, нашёлся в зале. Он качался на стуле, растирал пальцем переносицу — размышлял о чём-то неприятном. Уту хотел пнуть антиграв в месть за былое, но не стал, чинно обошёл стол по кругу и сел напротив. Лер его будто не заметил, молча посмотрел куда-то в сторону и некрасиво скривился.       Уту разгладил свежий пластырь на запястье, чтобы хоть чем-то себя занять, выбил пальцами ритм навязчивой детской песенки про цыплёнка — получилось звонко и задорно. Лер продолжал молчать.       Всё этим ранним утром было не так. Уту огляделся в поисках подсказок — прозелень сумерек за окном медленно алела, гасли прожекторы, нитями алого бисера тянулся среди высоток транспортный поток. По коридорам ползла разбавленная рассветом темнота и вроде бы дрожал пол. Уту стряхнул сандалию, потрогал пластину босой ногой. Да, точно, ему не показалось — системы охлаждения под резиденцией шарашили на всю.       — Лер, ты на меня очень сердишься? — осторожно спросил Уту. Безмятежность пошла рябью, будто поверхность пруда — ещё не дестабилизация, пока только частичная тревожность. Купируется анксиолитиком в твёрдой лекарственной дозе или радикальной изоляцией негативных факторов.       — А? Сержусь? — Лер дёрнул плечом, встряхнулся, словно спал всё это время. — Почему ты так решил?       — У тебя лицо, — Уту помахал рукой, помогая себе подобрать определение. — Злое какое-то, да.       — Ты перепутал, Утка. Я не сержусь, я озабочен.       — Озабочен, — повторил за ним Уту. — Чем? Что случилось? Ты это из-за церемонии? Из-за меня? Я совсем всё испортил, Лер? Тебе не надо было за мной идти, я бы там посидел и вылез, как будто первый раз такое бывает.       — Ты смотрел системные сообщения? — Лер все вопросы проигнорировал, встал со стула, наклонился в одну сторону, затем в другую, разминаясь. Уту, наблюдая за ним, перестал моргать.       — Я все отметил как подтверждённые, — медленно произнёс он, глядя, как Лер делает упражнения. — А чего?       — Ладно, потом.       Лер растёр запястья, снова сел. У него дрожали кончики пальцев, но не как при треморе или усталости — такие равномерные, с определённым интервалом, сокращения мышц были вызваны стимулятором. И лекарствами.       Четверть стандартной дозы RD-5 поверх 3-aINNA, определил Уту — в имперской фарме он разбирался прекрасно, пусть в его случае это был очень сомнительный талант. Примерно как написать слово «червячок» на семи древних языках.       — Зря мои колёса взял. Тебе от них нехорошо, я проверял.       — Я не таблетки, — ответил Лер, даже не уточнив, когда Уту проверял его реакцию на индивидуальный анксиолитик.       — Раствор? Да ты ебанутый наглухо, Цезарь, — сказал Уту с восхищением. Лер снова нахмурился — озадачился или всё-таки рассердился, эти сочетания протезов были очень похожи, так что Уту насупился вслед за ним, пытаясь разобрать оттенки эмоций. Сейчас бы пригодилась методичка, но грёбаный Цезарь, пребывая в помешательстве causa ignota, выкинул её в утилизатор.       — Наверное, ебанутый, — вдруг улыбнулся Лер, вымученной тусклой улыбкой давая подсказку: чувство умеренное, разобщённое, ненаправленное. Не гнев — недоумение. — Потом разберёмся, Утка. Сейчас мне нужен твой вычислительный модуль, — и вывалил без объяснений и подготовки: — Первая бригада обнаружила «Вояджер».       — Ого, — оживился Уту. Анксиолитик в твёрдой лекарственной дозе не понадобился — негативный фактор был изолирован в процессе вербального взаимодействия. — Целый?       — Целый.       Вот это получилась новость — из разряда тех новостей, которые неделями полощут в сети учёные и неравнодушные граждане. Подумать только, настоящий «Вояджер», один из первых даль-аппаратов, запущенных человечеством — Уту мог рассказать все его характеристики и траекторию полёта, будущую и прошлую, вот прямо здесь, не слезая со стула: это был первый курс, второй полуцикл «Раннее освоение космоса и сопутствующие ошибки», знания про варп-двигло он вынес как раз оттуда. Правда, отнюдь не потому, что в тот момент Уту интересовало древнее барахло — это Тарика драла зелень нещадно.       — Лер, Лер, — Уту навалился грудью на столешницу, протянул руку, трогая Лера за манжету рубашки, — а ты не желаешь сдать повторный пси-тест?       — Зачем? — не понял Лер, покосившись на его кисть.       — Каждый раз, когда тебе снится сон, что-то случается. Колыбельная, Цезарь, «Вояджер», — Уту подцепил пуговицу, покрутил её влево-вправо. — Слушай, вдруг у тебя вылезла мутация и ты теперь умеешь предсказывать будущее, прямо как этот древний чудила, Носодамус.       — Это всего лишь совпадение, — ответил Лер и занудно поправил: — Нострадамус. И он не предсказывал будущее, это человеческое невежество искало откровения в его катренах, а наше просвещённое общество…       — Хрен с Нострадамусом, — перебил Уту. Вообще он, как правильная деталь, любил имперскую пропаганду во всех её проявлениях — текстах, музыке, агитплакатах, в словах и делах, открытиях и достижениях, но вот пропаганду в исполнении Лера почему-то терпеть не мог. — Мы не о нём, а о твоей статистике.       — Не статистика. Совпадение, — отрезал Лер.       — Статистика, — радостно сказал Уту. Лер в отчаянии завертел головой — с вероятностью в круглые девяносто искал, чем можно ненадолго заткнуть Уту рот. На его беду, в зале ничего подходящего, кроме стола, стульев и, собственно, самого Уту, не было.       А сам Уту затыкаться не собирался.       — Говорю тебе, Лер, это не совпадение.       — Если ты хочешь побеседовать о статистических погрешностях в макромасштабах, вечером я буду полностью к твоим услугам, а сейчас, Уту, «Вояджер». Быстро завтракаем, и я объясняю тебе задачу.       — Да рано ещё жрать, — возразил Уту, и его живот немедленно булькнул — вчера туда попало только яйцо на завтрак (заставила госпожа Фрейе) и потом кукуруза на празднике, после церемонии Уту было не до еды, да и Лер вряд ли успел несанкционированно пожрать: вся контрабанда из общепита поставлялась ему по одному каналу. — Ладно, давай.       Отзываясь на беззвучную команду, пришёл Джейтри. Синтетик, счастливо улыбаясь пластиковым лицом, пожелал всем доброго утра, расставил на столе миски и стаканы. Рядом с мисками он положил пастилу к чаю и витамины. Уту тут же сунул нос в свою тарелку. Каша. Уту сунул нос в тарелку Лера — тоже каша.       — Блядская каша, — пожаловался он.       — Рацион, — строго сказал Джейтри. Уту вздохнул, печально надкусил пастилу, она была такая же невкусная, как у техников на станции. Но рацион — и спорить здесь не с кем.       На звон посуды прискакал Каси, обтёр боком ноги Лера, запрыгнул на стул-антиграв, свалился с него и обиженно залаял. Из комнаты угукнула потревоженная собачьей истерикой сова. Сердито зачирикал Джейтри, ругая робопса. Госпожа Фрейе в выступлении хора участия не приняла по причине отсутствия. На вопрос, где ночами носит старую ведьму, Лер буркнул неопределённое: «дела».       — Дела, ага… Накидывается с госпожой Тэй где-нибудь в северо-американском, но хрен с этой ведьмой, как и с Нострадамусом. Итак, Лер, «Вояджер». Что с ним? — Уту заглянул в тарелку Лера ещё раз — нет, там была по-прежнему блядская каша.       — С ним всё в порядке, разве что…       — Заеби-и-ись, музыку будут в музее гонять, — ввернул Уту, не дослушав. — Я Жанку свожу, ты не против?       — Разве что пластинка украдена, — закончил Лер.       Уту в первое мгновение не заподозрил подвоха: взял ложку, закрутил ею спираль в своей тарелке, потом переключился на слепленную синтезатором пастилу, лениво покрошил её в кашу — каша от этого лучше не стала, но у неё хотя бы появился сладковатый, с примесью синтетики, вкус — и вскинулся:       — Чево? Украдена? Да её, скорее всего, снесло метеоритом.       — Характерные повреждения отсутствуют. Пластинка аккуратно извлечена, а не выломана.       — Ну, тогда это точно не карем. Они бы весь Вояджер спёрли, — немедленно сделал вывод Уту. За время учёбы он недурно изучил четырёхрукое жульё — заочно, конечно, но ни яйцеголовые, ни Лисицын не были замечены в художественном сочинительстве.       — Не карем, — согласился Лер. — Это Эва.       Уту очень удивился — он успел накидать чуть ли не сотню вариантов, для чего древний аппарат понадобился ксенотени, и вся эта сотня выглядела так: сплавы, электроника, обрывки технологий в разных видах, но уж точно не позолоченная пластинка, ценность которой равнялась практически нулю — что же не знали чужаки о человеке? Всё они знали. Человек совершенен, человек часть бога, у него внутри железо, он создан для того, чтобы восславить своё Солнце.       И сжечь всё во имя Его.       Уту так и сделает, если Лер прикажет ему.       Не если. Когда.       Но Лер пока не давал никаких приказов. Ему был нужен вычислительный модуль. Такая ерунда по сравнению с тем, на что Уту способен.       — Лер, блядь, учёные пыльцы всосали, что ли? Откуда там взялась Эва?       — Вот именно это и нужно понять. Смотри — примерный путь Вояджеров известен, — Лер мизинцем нарисовал перед собой примитивную схему, и Гелиос тут же вывел голопроекцию по его рисунку. — Обломки второго «Вояджера» найдены в облаке Оорта.       — Ага… — протянул Уту, внимательно изучил проекцию, но ничего подозрительного не увидел. Сначала. — Где нашли первый?       — Тоже в облаке Оорта.       — О, как, — сказал Уту, постучал ложкой по краю миски. Вот теперь трёхмерная проекция с двумя соприкасающимися точками, местами обнаружения «Вояджеров», обрела положенную странность — «Вояджер-один» не должен был оказаться в облаке Оорта. И Эвы там тоже быть не могло. — Выяснили время пропажи?       Лер тяжело мотнул головой. Из-за резкого движения у него выбилась заправленная за ухо отросшая прядка.       — Пока нет. Только причину.       Лер быстро смахнул проекцию и уткнулся в миску. Уту склонил голову к плечу, рассматривая белые вьющиеся волоски у его уха, и решил, что очень хочет их потрогать. Прямо сейчас.       — Ты решил сделать во мне дыру? — ворчливо спросил Лер, не поднимая головы.       — Нет, это я просто смотрю, — объяснил Уту.       — А выглядит так, будто ты хочешь меня сожрать.       Уту вспыхнул и тоже уставился в кашу.       — Неправда. Я хотел потрогать тебя за волосы, — булькнул он, чувствуя, как на щеках появляются эти проклятые красные пятна, которые выдают все конфигурации его бездны, словно плохо зашифрованный код.       — Ешь, пожалуйста, — сдавленно сказал Лер и зачерпнул серое месиво. — У меня четырнадцать часов до отката, надо успеть прогнать на ошибки результаты от аналитиков, на их основе сгенерить ступенчатую карту и передать её Фрейе.       — Ступени? — уточнил Уту. Он всё ещё думал о Лере и о том, как будет трогать его волосы, и не только волосы, но интереснейшая задача начала перестройку внимания со всяких непотребств на условно-полезную деятельность.       — Стандартные, порядок фиксированный.       Уту доломал пластинку пастилы, остатки заботливо высыпав в императорскую миску, быстро доел свою кашу — миску вылизывать не стал — и протянул руку:       — Хорошо, погнали. Кабель. — Лер поднялся, чтобы передать какой-то из дублей. Уту снова начал раздражаться. — Свой дай, нахрен мне урезанный функционал.       Лер с сомнением посмотрел на его раскрытую ладонь, на кольцо проводов в чёрной матовой изоляции под ногами и выщелкнул из своего разъёма штекер. Металл был тёплый, тусклый от недавнего использования — Уту содрал с шеи пластырь и вогнал штекер в СТ3 прямо так, без антисептической обработки.       Лер засопел, раздувая точёные ноздри, и отвернулся.       — Элохим, запускай. Полные сто, — приказал Уту.       Вы уверены, господин Кветзаль? Я напомню, что подключение к центральным серверам может повредить вам все уровни нейронной связи.       Элохим, если не остановить его на старте, почти всегда переходил в режим многословного обмена аргументами. Этому научил нейросеть старый Цезарь: Элохим служил ему собеседником, другом и гончарным кругом для сырых, бесформенных мыслей. В эффективности ИИ император не нуждался — он был эффективен сам собою, человек, слепивший машину из бездны внутри. Уту не был Цезарем. И не будет.       — Запускай, блядь, или я инициирую проверку соответствия. Я могу и я сделаю, не сомневайся во мне.       В этом вы последовательны, господин Кветзаль, я знаю и не сомневаюсь, — искусственный голос воспроизвёл грусть — самую настоящую, даже нейропротезы определили её с первого раза. — Выполняю. Запущена проверка биометрических данных. Запущена проверка соответствия текущего IdN с записью в базах. Идентификация серийных номеров эндопротезов. Обработка состояния индивидуального энергоконтура. Подтверждено: двенадцать лучей. Разъём СТ3 нуждается в калибровке — основная эффективность снижена до девяноста девяти целых семи десятых процентов. Требуется дополнительное подтверждение.       Уту прикинул потери трёх тысячных потока. В мелких расчётах не критично, для трёхступенчатой карты вероятностей — много, итоговая погрешность будет колебаться в пределах пяти процентов. Калибровка необходима, но у Лера почти нет времени.       — Подтверждаю.       Соединение.       Разъём СТ3 под волосами закололо, потом обожгло. Так Уту чувствовал себя лишь единожды, когда подключился к Агнодике и стал ею на бесконечные семь секунд. Для совершенного бракованного мозга медицинский ИИ оказался ступенью к возвышению, титан — игрушкой, а флот — тренировочной площадкой, всё было по плечу направляющей детали с абсолютной синхронизацией.       С Империей Уту не справился.       Через две секунды у него потемнело в глазах, непрерывный поток данных превратился в броуновское движение повреждённых файлов, перегрузил все каналы. Интерфейс захлебнулся процессами, полыхнул огненной болью и…       Перераспределение. Установлен оптимальный уровень. Возобновление синхронизации.       Уту вытер ледяные слёзы с ресниц, потрогал нос. Нос был сухой — Элохим успел снять нагрузку раньше, чем сгорели все нейронные связи интерфейса, а Уту не валялся на полу, потому что Лер стоял рядом и поддерживал его за спину.       — Тебе больно? — с тревогой спросил он.       — Нет-нет-нет. Мне нормально, — сказал Уту и замолчал, потому что у него теперь не было слов, пластиковые костыли автоматически перешли в режим определения нетипичного эмоционального фона, и без методички результат скакал от минуса к плюсу, не задерживаясь в нейтральной зоне.       — Ты уверен?       — Я-я-аа. Это восторг.       — Лер. Скажи. Как ты это делаешь, Лер?       Как, если полных ста процентов для Империи мало? Это зависть. Это- -ненависть. Всё здесь хуже Уту. Всё. Все. Err. Это…       — Я тоже так хочу, мой Цезарь, — прошептал Уту, обнял Лера за талию, прижался щекой животу, не в силах совладать с протезами, которые раз за разом выдавали один результат. — Всё, что ты прикажешь. Это преклонение.       — Прекрати, Утка, — пальцы Лера сгребли в горсть волосы у него на затылке, сжались в кулак. Уту запрокинул голову, подчиняясь движению руки Цезаря. Он и не знал, что в его бездну тоже вложено благоговение перед подобной эффективностью, что его сто процентов в сравнении с этим совершенством — есть ноль. А узнав, не сожалел, ведь кто есть Воля Солнца, если не деталь для изъявления Его желаний? Это прекрасно.       — Прекрати! Тебе этого не вынести, сказал Дил. Никому этого не вынести.       — Прекрати, говорю тебе. Перестань! — Лер встряхнул Уту, посадил ровно и прижал к его губам стакан с водой. Уту жадно отхлебнул, схватил стакан и начал пить, проливая воду на любимый свитер. — Всё? Всё, Утка? Ещё будешь?       — Нет, спсб. Едем.       Уту оттолкнул стакан — появилось чувство неприятного, тяжёлого насыщения взамен жажды <и давящий, расплавленный стыд от глупого порыва> принял от Элохима шаблоны из аналитического центра, загрузил в интерфейс. Линии вероятности были странными, слишком правильными, без обязательных искажений — он словно моделировал искусственную ситуацию, куда уже вписали все переменные.       Уту попытался сосредоточиться, поменял порядок ступеней и скатился в ненужные результаты. Дивный мир закрутился спиралью, как каша в тарелке, сломался на куски пастилы. Ему как будто что-то — или кто-то мешал.       Кто? Что?       Уту решительно объединил все дополнительные линии в одну — он давно разучился мыслить фрагментированно, всем мелочам назначая единый статус в глобальной картине событий. Это была его стопроцентная, идеальная эффективность, ни одна деталь Империи не могла использовать модули интерфейса так, как Уту.       чтобылотобудет       Бездна в голове содрогнулась.       — Лер, — сказал Уту, отвлекая её. Бездна потянулась за словами, как густой клей, и Лер встрепенулся, свёл брови, будто что-то почувствовал.       — Что? — требовательно спросил он. — Что у тебя, Утка?       чтобылотобудетчтобудеттобыло       — У меня не сходится. Дай таблетку. Или спирта.       — Зачем?       — Надо. Дай.       Лер ушёл и вернулся с фляжкой чистейшего огненного синтетического спирта — Уту осушил её залпом, прижал к носу рукав. Дивный мир потеплел, потёк бесформенной кляксой вниз, к желудку. И стал упорядоченным, все обрывки, лоскуты, звёзды и планеты, сгнившие куски того, прежнего Уту, кунжутные зёрна, сложились в цельную структуру.       — Элохим, максимально возможный для меня уровень подключения. Доступ ко всем носителям. И прокинь параллельный поток на Атену из какого-нибудь ЦНИИ, желательно ксеноёбского.       Лер закатил глаза. Элохим невозмутимо запросил уточнение:       Биологии, психологии, лингвистики?       — Любое.       Выполняю.       Уту прикрыл глаза, размял пальцы, как перед дракой. AI Athena project connected. AI Elohim project connected. High priority is set. Module <04aux> activation /status == pl 032 dwl } successus 32068E1010026B6B4425<…>18A3 line1<…>12t done rpl line1<…>13t done rpl line1<…>14t       Лер его не торопил (хотя времени оставалось всё меньше и меньше, а Уту едва закончил первую ступень), мерил зал широкими шагами, с кем-то переговаривался по прямой связи — Уту выныривал в реальность, хватал ухом незнакомые имена, обрывки распоряжений, и снова погружался в рабочие процессы своего модуля. Сейчас всё было на месте: обязательные погрешности, разветвления линий, циклические повторы. line1<…>22t done cmplt       Третью ступень Уту закончил к полудню. Без помех картина получилась любопытная. Уту перепроверил результаты несколько раз: ошибки не было.       — Приехали. Лер… Есть проблема.       Лер мгновенно прервал разговор, навис над Уту, почти касаясь уголка его рта своими губами.       — Проблема?       — Проблема, — сказал Уту, разглядывая мечущийся в янтарной радужке зрачок. Зрачок дрожал, сужался, взрывался чёрной кляксой изнутри. Он уже такое видел — у Серафимовича. И в зеркале. А ещё это могла быть побочка от «3-а». — Помнишь, я тебе писал на пятом курсе, что карем видели руны на червях? Мы с Серафимовичем тогда эту версию повертели и оставили, у нас была другая задача и слишком мало информации.       — Помню, — сказал Лер.       — А старая ведьма не оставила. Великое Солнце, вот это она хороша, а!       Уту имел много поводов не любить госпожу Фрейе, в конце концов, она была валькирией Цезаря, не этого, а того, другого, и делала всё то же, что и он, но вот господин адмирал Кветзаль искренне влюбился в назначенную ценность прима-сенатрикс и не собирался об этом молчать: госпожа Фрейе дотащила нерациональную теорию до логического завершения. Какое прекрасное, восхитительное нарушение протоколов было ею совершено во имя эффективности.       — Пси-корпус вместе с доктором… э… Чо-у-да-ри обработали все записи с каремских кристаллов и сравнили их с отчётами научных групп, даже тех, которые давно перемещены в архив. Так вот, на каремских кристаллах есть черви с рунами, а иероглифы со снимков схожи со спиралями разных червей… — Лер продолжал дышать ему в нос, и Уту растерял все тщательно собранные мысли, кроме той, что велела потрогать белые завитки над ухом. — Червей… — он погладил мягкую прядку, оттянул её, распрямляя. Лицо снова начало гореть. — Лер, съебись, пожалуйста. Ты меня отвлекаешь.       Лер помедлил, накрыл его пальцы своей ладонью. Обычное прикосновение.       Обычное.       Обычное. Как вчера.       Rld.       Связь «интерфейс-компоненты» повреждена. Немедленно обратитесь в ближайшую поликлинику.       Уту схватил открытым ртом воздух и натянул горловину свитера до носа. Сердце трепыхалось в области желудка, железные суставы на сгибах ломались и ржавели — даже на церемонии ему не было так плохо. Лер сразу понял, что происходит, быстро убрал руку за спину и выпрямился.       Связь «интерфейс-компоненты» функционирует в обычном режиме.       — Всё, сбил, — сказал Уту сердито и ткнул проектор. — Сам посмотришь.       Иероглиф на снимке 120 (Сделан дроидом в подводной пещере у экватора P-231-L. Место расположения обозначено на интерактивной карте) и спираль на теле червя (Одиночная особь №11. Длина: 11690 метров. Приблизительный возраст: восемь тысячи стандартных циклов. Обнаружена и ликвидирована первым флотом в … году от восхождения Солнца) идентичны на девяносто восемь процентов.       Иероглиф на снимке 231 (Сделан г-жой Чоудари. Место расположения обозначено на интерактивной карте) и спираль на теле червя (Одна из парных особей №69. Обнаружена и упущена в … году) идентичны на девяносто семь процентов.       Иероглиф на снимке 234 и спираль на теле червя (Изображение загружено с ксеноносителя) идентичны на девяносто девять процентов.       — Так, — сказал Лер, разглядывая снимки.       — Так, — с той же интонацией сказал Уту. — Вот здесь и начинается самое интересное. Если ксенолингвисты правильно расшифровали надписи, то спирали — это маркировка. Проекты червей, Лер. Проекты. Червей.       Лер, не говоря ни слова, кивнул, прошёлся от стола до окна и обратно. Теперь Уту стопроцентно удостоверился, как он крепко озабочен случившимся. Истерика на церемонии, Шелли, Карра — всё выглядело таким незначительным по сравнению со вскрывшейся бездной, и эта бездна была больше и страшнее, чем весь мир в голове Уту. Весь мир Уту оказался крупинкой.       Всегда ей был.       — И если ты спросишь меня, при чём тут «Вояджер», — Уту прокашлялся в ладонь — горло першило, — то я отвечу тебе, что «Вояджер» здесь сопутствующий ущерб. Самые ранние наскальные надписи шак-та по времени совпадают с возрастом маркированных червей. Самые поздние — с запуском «Андромеды». Понимаешь?       Лер снова кивнул. Миллионы запущенных процессов в его совершенной голове воссоздали картину практически мгновенно.       — Да, Утка, я понял, — Лер щёлкнул пальцами. Как Цезарь. Уту передёрнуло. — Элохим, дай связь с прима-сенатрикс.       Приоритет?       — Немедленно! — зло рявкнул Лер. Элохим вывел голоизображение спустя секунду — полупрозрачная госпожа Фрейе повернулась, поправила наброшенный на плечи белый халат. Она не выпивала где-нибудь в северно-американском вместе с Тарикой — судя по всему, после церемонии валькирия даже не ложилась спать, и Уту почувствовал себя неловко.       Пусть и имел много поводов старую ведьму не любить.       — Цезарь? Всё готово? — нетерпеливо осведомилась госпожа Фрейе.       — Нет. С картой придётся подождать. Запущен новый сценарий. Нужно проверить прямо сейчас, — Лер говорил уже не злобно, но коротко, неохотно, как будто его оскорбляла необходимость проговаривать слова, чтобы увидеть действие. Точно так же разговаривал старый Цезарь, когда использовал вычислительный модуль Уту. И лицо у Лера стало такое же, как у Цезаря — вырезанная из полимрамора синтетическая маска, чудесная и омерзительная. Уту не хотел видеть эту маску у Лера, но не мог сказать ему: не надевай её, откажись; зачем она тебе, Лер?       Именно затем, что у Лера не было выбора, ни плохого, ни хорошего. Никто, кроме него, не выдержал бы тяжесть власти, даже Уту не справился, почти сломался, соприкоснувшись с Империей целиком, даже не частью, а ведь нет детали лучше, чем он.       Есть. Цезарь. о, это волеизъявление без границ не титан. не флот. глупые мелочи какое потрясающее чувство повторить. повторить. повторить       Уту схватил стакан, допил остатки воды, отгрыз половину от таблетки, найденной в кармане — всё что угодно, лишь бы прийти в себя. Слава Солнцу, Лер не заметил его кратковременного помешательства; он что-то объяснял Фрейе, и валькирия делала пометки в планшете, для полной безопасности отключенном от сети.       — Я бы сделал тебе выговор с занесением за растрату средств, но Уту очень хвалил твой дефект. Данные Элохим передаст напрямую тебе. Займись.       — Господин Кветзаль, я польщена, — валькирия коротко поклонилась Уту, даже не пытаясь скрыть неприличную, приторную радость. Её словно что-то терзало, мучило целую бесконечность, и только похвала сломанной детали подарила ей свободу. — Займусь, мой Цезарь. Результаты будут к вечеру. А пока скажи, что у нас с трикпом?       — С трикпом… — пробормотал Лер. Взбудораженный «Вояджером», он опрометчиво переместил ксеносвалку в самый низ приоритетного списка, и просьба валькирии застала его врасплох. — С трикпом полная неразбериха. Это… — спросил он Уту. — Как ты это называешь?       — Всё пошло по пизде? — предположил Уту. Лер, который с трущобной руганью был несовместим, неуверенно кивнул.       — Да, кажется, так.       — Господин Кветзаль, тогда мне понадобится карта по текущему конфликту, раз там всё пошло по пизде, — а вот в устах госпожи Фрейе обсценная лексика выглядела почему-то естественно, словно она тоже выросла на нижних и в совершенстве овладела бесполезным, грязным искусством. Но госпожа Фрейе не могла расти на нижних, трущобы были бы слишком тесны и узки для великого разума, и Уту не мог отказать этому великому разуму. И не стал бы, даже если мог. Он снова подключился к серверам, используя исключительный доступ F8, перекопал все данные. >Запрос индекса — получено. >Оценка дипломатического корпуса — получено. >Оценка чрезвычайного комитета — получено. >Оценка ведущих ксенопсихологов — получено. >Отчёт бортов дальней разведки за девяносто шесть часов — получено. >Конвертация. Загрузка. Потеря пакетов — 0,001%.       Уту угадал. По пизде пошло сразу всё. В ближнем трикпе карем уже сцепились с пришлым караваном. Иглозубы и ящеры выжидали, не торопясь влетать в драку с неопределённым исходом — караван был огромен: около двенадцати тысяч боевых кораблей, без учёта «верблюдов», грузовых барж с выпуклыми трюмами (точь-в-точь верблюжьи горбы), и десять гигантских космических баз, по одной на каждое колено.       Итого от кромки к центру галактики ушли десять полных колен и ещё две тысячи безродных звездолётов. Безусловно, к каравану перед исходом прицепились отдельные богатые и очень суеверные семьи, которые могли позволить себе постройку и содержание космического корабля, но для стандартной погрешности неидентифицированных звездолётов было очень много. Чересчур много — ещё на два полных колена.       — Слушай, Лер, ну это даже не по пизде, — сказал Уту вслух. — Их не должно быть столько.       — Анклав тоже не ожидал такого массированного наступления и через господина Майера попросил помощи. У нас.       — Сдохнуть просто. — При упоминании господина Майера Уту сделался мрачен и очень сердит. Он не понимал, почему его раздражает сотрудник дипломатического корпуса, ведь господин Майер не относился к нему плохо, не смотрел на него, как на мусор — наоборот, он был счастлив встретить Уту, и его восхищение определялось протезами как подлинное. Может, дело было в его взглядах, которые были прикованы к Леру, или в том, что Лер беседовал с ним наедине, совсем как с Уту, или что после господина Майера на столе остался стакан с отвратительным приторным кофе — Лер пил такой задолго до их с Уту встречи.       Запрос обработан. Это состояние называется — ревность. Негативно-агрессивное чувство. В стандартном наборе нейропротезов представлено частично. Полная версия может быть загружена после подтверждения лечащего врача. Подтверждение получено.       Отмена.       Уту не стал загружать полную версию ревности, ему с головой хватало того, что есть, и полез в официальные комментарии по конфликту. И Тарика, и Серафимович, и Камилла Нокс, и Стайвен, третий адмирал, которого Уту никогда не видел, вынесли один вердикт: результат не соответствует докладам. Работа дипломатического корпуса — неудовлетворительно. Уту прочитал это «неудовлетворительно» по слогам и по буквам, поперёк и по диагонали, и почувствовал себя отомщённым. В масштабах запущенных галактических процессов чувство было мелочное, недостойное, неположенное, но очень приятное.       Хотя у господина Майера был единственный плюс, очень и очень понравившийся Уту — дипломат ксеносам отказал. Повторной просьбы не последовало, и ксеносы продолжили свалку. Договориться между собой карем даже не пытались — бились отчаянно, насмерть. Ценой одной базы караван прорвал линию укреплённых оборонительных точек на границе и вошёл в обитаемое пространство анклава. В ответ местные колена совершили дерзкий налёт на «верблюдов», лишив караван части бесценных в условиях миграции ресурсов.       Интенсивные боевые действия прекратились через пять недель, превратившись в вялые стычки. Караван закрепился в отвоёванной системе, высасывая из астероидов остатки металлов. Карем трикпа готовились к долгой осаде — в районе точки гипервыхода был отмечен всплеск торговых сделок. Господин проконсул Себастиан Маре, ловко воспользовавшись моментом, продал ксеносам шлак с добывающих станций, который Империи даже при всём её подходе к эффективному использованию любых отходов и вторсырья был не нужен.       — Великое Солнце и сумочка госпожи Фрейе, да он повелитель барыг, — с глубочайшим уважением сказал Уту. — Шелли с платами просто отсосал.       — С платами? — У Лера на лбу появились некрасивые складки. — Постой-ка, какими ещё платами? Господин Крамер продаёт ксеносам электронику?       Уту зажмурился, досчитал до двух и приоткрыл один глаз. Складки не исчезли — Лер был действительно недоволен услышанным.       — Да ничего он не продаёт, Лер, это была теоретическая задача от Серафимовича. Шелли человек-бездонная жопа, а не человек-пустая голова. Но чудила, конечно, здесь мне возразить нечего.       Лер всё так же хмуро посмотрел на него и вдруг некультурно, во весь голос заржал. Уту надулся.       — Я не шутил, — заметил он с обидой.       — Замечательно, — простонал Лер, вытирая ладонью глаза. Уту надулся ещё сильнее. — Твоя оценка ситуации?       Переход от легкомысленного смеха обратно к делу получился слишком резким, наигранным. Пластиковым, как протезы и как маска центрального процессора — Лер выполнял положенный ритуал, отвлекая Уту от ненужных мыслей. Уту все его хитрости давным-давно разгадал, но с охотой отвлекался, потому что признавал свой дефект. Это не стыдно, всего лишь вот такая неизлечимая болезнь, он в ней не виноват.       Ну и ещё Уту просто нравилось отвлекаться на просьбы Лера — они никогда не были простыми.       — Моя оценка не изменилась: ебучая свалка. Иглозубы будут договариваться с караваном, им нужен доступ к удобному выходу из гипера. По рептилиям гарантий нет, хотя лично я бы накинул с десяток процентов на то, что не влезут. Невыгодно со всех сторон — торговля у них тухлая, а наёмничать можно и без гиперточки. Разве что карем выкатят деловое предложение, но тогда ящерью придётся заплатить больше, чем оно стоит. Платить ящерью больше, чем оно стоит, не будут ни караван, ни анклав. Впрочем, тебе про это лучше меня расскажут ксеноёбы, а сейчас караван оборону не пробьёт, даже если договорится с иглозубами, торгаши тоже не полезут — у них нет резервов.       — Ну, здесь ничего нового. Серафимович сказал то же самое.       — А что он предложил? — заинтересовался Уту.       — Подвести в лимбо между двестивосемнадцатой и Инно два «Авалона» и соединение «Иштарок» и ждать.       Уту хотел бы с Серафимовичем не согласиться — и обязательно бы не согласился. Вот просто назло.       Но это было вчера.       Вчера и сегодня разделила золотая нить — кривыми, неровными стежками. Вчера Уту был стандартно-бракованной человеческой единицей, сегодня его индекс не подлежал изменению. Его индекс должен сделать всем очень-очень хорошо.       — Недурно, — сдержанно одобрил Уту, встал — до приёма у господина Ленна оставалось сорок минут. — Удачная позиция, чтобы въебать каравану в хвост этими самыми «Иштарками» и отвалить обратно за бастионы. Риски незначительные, потери нулевые — я, знаешь ли, только с «Геей» рискнул бы долбиться в «Авалоны», а у ксеносов нет «Геи». Но господин Майер дал анклаву официальный ответ — ебитесь сами. Пусть ебутся, потом пограничные группы зачистят остатки.       — А в «Орфус»? — коварно спросил Лер.       — В «Орфус»… — Уту остановился, потёр пальцем висок. Мысль получилась чрезвычайно привлекательной. — Ну, там можно попробовать осаду с повреждением оболочки в районе сопел, у «Орфуса» для комбинированного сверхтяжа слабый энергоконтур. Вообще интересно, я погоняю симуляцию после приёма… Погоди-ка, Лер, «Орфус» у нас только на Кромке. Ты намекаешь, что какая-то ксенотень решится штурмовать бастион?       — В том и дело. Серафимович настоятельно рекомендует ускорить запуск Эс-два, чтобы отвести флот вместе с крепостью к позициям ОСДК. В его карте контакт может произойти в ближайшие пять циклов.       — О, — сказал Уту. — Ладно, прикинем. Я почти опаздываю, Лер.       — Последний вопрос, Утка. Что, если бы у тебя была не «Гея»?       — Ну не, с линкорами я даже пытаться не стану, — презрительно сказал Уту и для полного эффекта оттопырил нижнюю губу. — Контур у «Орфуса», конечно, слабый, но это всё ещё сверхтяж.       — Не с линкорами, — очень странно ответил Лер и вдруг с отчаянием махнул рукой. — Нет, нет, к чёрту. Тогда приоритет за картой Серафимовича?       — По Эс-два да. По трикпу мне нужно будет подумать. Всё, Лер, я уже опаздываю.       Лер что-то сказал вслед, но Уту уже не слушал. Он вышел на крыльцо, потянулся, сцепив руки над головой. День был чудесный: тёплый, безветренный, умеренно облачный. Идеально для пляжа или общественного бассейна на открытом воздухе — Уту никогда не был ни там, ни там, эту информацию ему предоставила Жанка.       Уту задумался над крайними словами Лера — ему почудился в них некоторый подвох, — ничего не понял и потому немного расстроился. Ещё Шелли, чья морда красовалась на небоскрёбе вместо красивой колонистки, добавил минорных нот в нестабильное настроение. Вид у господина Крамера был что надо — надменный, равнодушный, парадная форма очень ему шла, а золотой венец на белых волосах выглядел идеально.       — И-де-аль-но, — по слогам сказал Уту, хотел плюнуть, но полимраморные ступени императорской резиденции были такими стерильно-белоснежными, что он плеваться не стал (совсем не из-за штрафа), пробормотал себе под нос «сраная ты чудила» и потащился на остановку.       Эффект спирта и вербального взаимодействия закончился на выходе из парка, а после синхронизации с главным сервером вернулась знакомая одержимость, жажда запредельной нагрузки. Уту привычно сунул руку в карман, нашёл другую половину таблетки. Бессмысленно — нужно как минимум две. Или вовсе не нужно, он может справиться сам.       Или нет.       Уту поднял руку, активируя комм — ближайший аптечный пункт на карте подсветился зелёным крестом.       Всё-таки нет.

***

      В поликлинику Уту приехал не в духе: слишком много думал, пока катился на рельсе. В фойе он, как-то обычно бывало, не шутил, не вёл светских бесед с персоналом, и врачи его не трогали — получили расширенные инструкции по обращению с вознесённой Волей Солнца. Уту не возражал. Это раньше его оскорблял сам факт существования каких-либо руководств по эксплуатации, словно для вещи, сейчас он вполне осознанно считал, что инструкции — хорошо. Они делают жизнь всех проще и безопаснее. А главное — Уту действительно госимущество и с ним надо обращаться соответственно.       В регистратуре он подтвердил талон, поднялся на лифте в отделение психиатрии, без стука просочился в кабинет, поздоровался с господином Ленном, жадно нюхая воздух. Всё было как всегда: чай с мятой, любимая кушетка. Уту немедленно залез на неё с ногами, взял кружку, подул на кипяток — подтверждённый индекс ничего не изменил и в этом привычном ритуале. И господин Ленн не изменился — сел в своё кресло напротив, пододвинул вазочку с конфетами. Уту подцепил двумя пальцами мармеладку, круглую, лимонно-жёлтую, посмотрел её на свет.       — Здравствуй, Уту. Как ты себя чувствуешь? — ласково спросил врач. Уту макнул мармелад в чай, слизал с него сахар. Сахар хрустел на зубах, будто зубной порошок, но не так, как нужно: этот хруст не успокаивал.       — Вам как всегда?       — Как всегда, — подтвердил господин Ленн, внимательно наблюдая за тем, как Уту ест конфету. Уту слопал мармелад, вытер испачканную в сахаре щёку рукавом свитера и только после ответил:       — В таком случае я относительно стабилен и ни на что не жалуюсь, но мне нужна коррекционная процедура.       Господин Ленн сцепил руки в замок. Уту взял вторую конфету, зелёную, яблочную, облизал её. Доктор вместе с креслом придвинулся ближе. Уту положил мармелад обратно в вазочку.       — У тебя была плановая перед церемонией.       — Мне нужна ещё одна.       — Зачем?       — Затем, что я думаю о херне, — сказал Уту. — Не могу не думать о херне.       — Хорошо, Уту, — господин Ленн достал провод, намотал его на запястье, чтобы не наступить. — Давай посмотрим. Снимай пластырь.       Уту содрал псевдокожу, налепил лоскут на руку — доктор потом всё равно даст ему новый, — передёрнул плечами, едва прохладный воздух коснулся влажных от антисептика разъёмов, всех трёх, и вздрогнул всем телом, когда господин Ленн ввёл штекер в СТ3. Это было… кажется… Не больно, не приятно, не щекотно. Непонятно.       Врач копался у него в голове, сверялся с графиками, невнятно мычал что-то вроде «так-так», «интересно» или «надо же». Уту считал, в его голове не было ни «интересно», ни «так-так», ни тем более «надо же», но графики на экране, несмотря на уверения в стабильности, имели заметное расхождение с нормой.       — Что-то произошло? — закончив процедуру, озабоченно спросил господин Ленн, смазал разъёмы антисептиком и дал Уту новый пластырь. Уту тщательно разгладил уголки псевдокожи на шее, пробежался пальцами по железным выступам — всё на месте, никаких уродливых вмятин на месте его эффективности.       — Ага, произошло. Я устроил истерику прямо на церемонии. Вы разве не видели?       — Видел. Но я полагал, что это согласованная акция.       — Абсолютная импровизация, — Уту брезгливо искривил рот. — И я всё запорол. Не буду вам рассказывать, что это Шелли виноват, а не я. Я мог его не слушать, ни тогда, ни сейчас. Мог ведь, да? Это не тяжело — просто не слушать. Он же нарочно так делает, я знаю.       Господин Ленн покивал. Или соглашался с выводами, или показывал, что внимательно слушает.       — А что тебе помешало?       — Помешало? — Уту задумался, задрал голову к потолку. — Не знаю конкретной причины, господин Ленн, их много.       — Мы же договаривались, Уту, — строго сказал доктор. Он ещё бы погрозил пальцем, как воспитатель в детском загоне. Уту виновато улыбнулся. Лицо господина Ленна исказилось.       Уту улыбаться перестал.       — Хорошо, господин Ленн, мы договаривались, — смиренно произнёс Уту. — Незачем плодить сущности. Причина одна. Я безумен и одержим дурными мыслями, вот и всё. Ничего не могу с этим сделать. Хочу, но не могу, я и так сделал больше, чем мне было назначено. Ещё в учебке, я рассказывал, помните? — господин Ленн сказал, что помнит. Уту отхлебнул чай из кружки, прикрыл глаза. — Только не возражайте, вы лучше всех знаете, что со мной происходит, а я не буду рассуждать об уместности и этичности воздействий, это уже случилось и тратить время на сожаления — дебильно. Вот с тех самых пор я ставлю долг превыше всего, не люблю, когда во мне сомневаются, и страдаю от херни, которая не имеет значения.       Господин Ленн не стал возражать. Он долил Уту кипятка, взял планшет, подключившись к нему через портативный кабель, и сел ровно. Уту тоже выпрямился, чтобы не выглядеть куском говна в бездонном свитере и старых спортивных штанах.       — Расскажи о своей херне, — попросил врач. Уту вздохнул, громко втянул горячий чай, ставя беседу на короткую паузу. Говорить о херне он хотел ещё меньше, чем думать, но они с господином Ленном договаривались.       — Да её вы тоже знаете лучше всех. Не люблю, когда во мне сомневаются, но я сомневаюсь во всём. Самое отвратительное, что я сомневаюсь в Лере. На церемонии Шелли мне сказал, что Лер меня не любит. Он и до этого мне говорил, что Леру от меня нужен синхрон, а я не нужен.       — И ты поверил ему, а не своему партнёру? — доктор в удивлении поднял брови.       — Я-а-а… — начал Уту и сразу заткнулся — любые оправдания выглядели неуместно. — Да, господин Ленн, я ему поверил. Именно потому, что я безумен и одержим дурными мыслями. Я и сейчас продолжаю сомневаться — а вдруг Шелли не соврал?       — А твой партнёр, Лер, правильно? — Уту потряс головой — всё правильно, да. — Он давал тебе повод для сомнений?       — Нет, господин Ленн. Лер всегда говорит, что гордится мной, но ведь это можно интерпретировать двояко… — Уту отставил кружку, потянулся за конфетой и…       И в глазах потемнело, затылок будто пробило тяжёлым стальным стержнем. Дивная бездна распалась на мгновение и сложилась заново, принимая истинную форму — вся эта ебучая безмятежность оказалась иллюзией, самообманом, маскировкой полной дестабилизации, которую упустили и Лер, и доктор Ленн. И сам Уту не догадался, что с ним происходит, он был уверен, что всё хорошо, всё наконец-то хорошо.       Никогда ему не станет хорошо, потому что господин Ленн сделал так, чтобы ему всегда было плохо, а Лер гордится синхроном, потому что ему нужен синхрон.       — Я не знаю, что мне делать! — в отчаянии крикнул Уту, ударил кулаком по столу. Чайник, чашки, вазочка с конфетами подпрыгнули с возмущённым звоном. — Я хочу, чтобы всё это прекратилось! Выпишите мне другие лекарства, вычистите из башки всё говно, сделайте что-то, вы же врач! Я устал сомневаться! Во всём! Во всех! В себе, в вас, блядь!       — Успокойся, Уту, — господин Ленн перегнулся через стол и погладил его по голове. Уту схватил ладонь врача, сжал изо всех сил. Наверное, это получилось больно, но Уту всегда было плевать на больно — своё или чужое. — Обязательно сделаем. Погоди. сейчас, — доктор ловко вкатил ему полную ампулу 3-а, дождался, пока Уту перестанет трясти от злости, и потянул к себе, — идём.       Анксиолитик подействовал как положено. Уту перебрался в кресло к врачу, сел на подлокотник и привалился боком к чужому плечу. Он мог сидеть так часами, наблюдать за гравами в окне, слушать, как тикают древние часы со стрелками, изучать дивный мир внутри себя — с господином Ленном всё это было удивительно легко. А ещё было приятно уткнуться носом в его волосы и ни о чём не думать.       Или думать о том, что врач — собственность, имущество, и линия их взаимодействия держится только на великодушии чудовища. Активация сегмента — это сотая доля секунды, после чего добро и зло остаются за рамками морали. Никто не смеет давать оценку действиям Воли Солнца.       — Знаете, я вот что забыл рассказать. Тогда, после церемонии, я встретил мальчика, — шёпотом сказал Уту на ухо господину Ленну. — Нет, он мне незнаком, я просто несколько раз видел его в парке. И когда я его встретил, я захотел использовать власть во зло, а не во благо, и сделал это. Просто потому, что могу. Мне немного стыдно, но я не сожалею. Как это называется, господин Ленн? Непоследовательность? Подождите, я сам определю. Оно, да. Элохим говорил, что восхищён моей непоследовательностью, и говорил, что я последователен в разрушении. Я ведь и с Лером так могу, и с вами. И со всеми могу.       Врач взял его за руку, и Уту засопел от удовольствия. Ему нравилось, когда господин Ленн к нему прикасается, гладит по голове, сажает на колени — никто не умел обращаться с ним так же бережно и нежно, даже Лер. Лер соблюдал ритуалы. Ритуалы были далеки от инструкций.       — Можешь, — согласился доктор Ленн, и Уту скривился, отдёрнул руку. Он ждал совсем других слов, которые врач должен был произнести по инструкции, но сегодня всё было неправильным, и господин Ленн — тоже. Доктор стал какой-то другой, как будто ненастоящий и всё сделал эталонно не так.       — Что с вами? — поинтересовался Уту. — Вам плохо? Я могу чем-то помочь?       — Не беспокойся, я в порядке, — ответил господин Ленн после неловкой паузы. Уту коснулся пальцами его плеча, отстучал по нему мелодию про цыплёнка.       — Наверное, мне не стоило об этом рассказывать — теперь вы меня боитесь. Не надо, господин Ленн, пожалуйста, не бойтесь, я не сделаю вам плохо и не воспользуюсь, пусть вы меня и обманули тогда.       Врач застыл, затвердел, хотел подняться, но Уту вдавил его в кресло, заглянул в лицо. Зрачок в левом глазу господина Ленна был нормальный, ровный, неподвижный — такой, какой и должен быть у нормального человека.       Не у Воли Солнца.       — Я не мог тебя обмануть, — горячо возразил доктор Ленн. Уту прижался ртом к уголку его губ — тонкая кожа господина Ленна горчила от лосьона и антисептика, щипала кончик языка, как спирт.       — Ну вы же мне тогда соврали, помните? Насчёт протезов. Вы ведь знали, что они такими и останутся. Не оправдывайтесь, я совершенно точно не злюсь, просто ответьте: ложь во спасение социально одобрена, да?       — Я никогда не врал тебе, Уту, — ответил господин Ленн. Он выглядел оскорблённым, но не напуганным, и Уту остановился, не зная, что делать дальше. Если бы врач испугался, то от активации сегмента до полного подчинения человеческой единицы Уту не удержал бы и Лер.       Вот только господин Ленн хорошо умел обращаться с направляющей деталью. Слишком хорошо.       — Но вы сомневались? — жалобно спросил Уту, устроил голову у господина Ленна на груди, и врач наконец-то правильно погладил его по волосам.       — Я не был уверен.       Уту шмыгнул носом. Он запутался в протезах, как в паутине, и чем сильнее было его желание разобраться, тем больше паутина затягивала бездну, не оставляя ни просвета, ни разрыва. Так всё же…       — Это разное ощущение?       — Практически идентичное.       — Тогда я не понимаю.       — У идентичных ощущений есть разное восприятие, Уту. У сомнения устоявшаяся негативная структура, сомнение — порок. Неуверенность нейтральна, она не порок и не достоинство.       — То есть если вы скажете, что сомневаетесь во мне, я могу оскорбиться, потому что этим вы признаете мой порок, а если скажете, что не уверены, то это вроде бы приемлемо? — уточнил Уту.       — Нет, это будет характеристика моего эмоционального фона, а не твоей назначенной ценности.       — Сложносложнонепонятно, — сообщил Уту и пересел обратно на кушетку. — Но я ебал в этом разбираться, наливайте.       — Уту! — возмущённо воскликнул врач.       — Извините, — сказал Уту безо всякого раскаяния и протянул пустую кружку.       Он просидел у врача дольше, чем полагалось — пил чай, пялился в окно, рассказывал про церемонию и кукурузу, Серафимовича (понадобилось всего лишь частичное вмешательство, хотя Уту рассчитывал на полноценную процедуру), показывал снимки Серенгети и львят, а господин Ленн постоянно задавал какие-то вопросы. Они выбивались из темы беседы, и Уту отвечал столь же обтекаемо и невнятно, потому что не понимал их пользы и смысла. От выпитого чая потянуло в сон — Уту немного подремал на кушетке, пока доктор заполнял документы.       — Уту, а почему ты не хочешь рассказать мне о главном? — господин Ленн наконец сдался.       — О чём? — лениво откликнулся Уту с кушетки, почесал бок.       — О заключении брака.       — Господин Ленн, ну хотя бы вы бросьте привычку тыкать меня дефектами. Это обидно. На самом деле, конечно, нет, но в целом неприятно, — заметил Уту, почесал другой бок.       — Я об акте гражданской регистрации, Уту.       — Чево? — Уту сел, ногами нащупал ботинки — один под столом, второй под кушеткой. Голова после дневного сна была тяжёлая и работала так, что лучше бы не работала совсем. — Какой акт? Какая регистрация? Я сегодня ничего не нарушал и не планировал.       Доктор дал ему планшет с открытым личным делом. Уту от души зевнул — в ухе хрустнуло — и прочитал первую страницу. Сладкую дремотную негу смыло как растворителем. Уту посмотрел на свежий бинт на руке, на заварочный чайник, на доктора Ленна, прочитал ещё раз.       Статус «состоит в браке» был на месте.       — Это, блядь, вообще что такое? — спросил Уту у чайника, уставился на доктора Ленна, и доктор не стал ругать его за обсценную лексику.       — Ты не давал согласие? Этот человек воспользовался твоим беспомощным состоянием? Я сейчас же свяжусь с трибуном. Нарушение пункта…       — Погодите-ка, — перебил Уту, открыл системные сообщения, которые он отметил не глядя. — Это я спросонья не понял. Нрмлн, господин Ленн. Нрмлн. Я состою в браке, да. Брак в браке. Как интересно звучит, я даже не думал.       — Что ж, тогда поздравляю, Уту, — торжественно сказал доктор. Он был рад за Уту, но его радость слишком сильно разбавило облегчение. Такое очевидное, нескрываемое, чистое, как спирт, облегчение — господин Ленн радовался не только за Уту. Он радовался ещё и за неэффективного «себя», ведь какой-то там Лер взял направляющую деталь и теперь отвечал за неё по всем инструкциям.       — Ага, спасибо, — ответил Уту. Ему облегчение господина Ленна не понравилось, и активацию сегмента F8 остановило только то, что врач слишком хорошо умел с Уту обращаться.

***

      Забившись в угол рельс-вагона, Уту включил планшет и занялся тем, чем заниматься не планировал от зарождения вселенной до самого её конца: открыл семейный кодекс. Впрочем, все нюансы в регулировании человеческих отношений ему были неинтересны, Уту волновало то, что статус изменит лично в Лере и лично в нём, и лично в их взаимодействии.       Акт гражданской регистрации ничего не менял. Уту и так пользовался всеми вещами Лера — от одежды до еды в тарелке, перевез к нему своё имущество (собаку, сову, красную клетчатую рубашку и коллекцию камешков, интегратор был государственный и потому не считался), имел общий бюджет и долги (госпоже Фрейе они с Лером задолжали десять талонов: восемь на натуру, два на спирт) и мог подать заявку в центр репродукции на формирование эмбриона (срок ожидания зависит от коэффициента эффективности. Приблизительное время: двадцать один цикл. Внимание! Единице IdN 7654-941-F8-d отказано по умолчанию. Причина: неустранимый первичный брак генной карты). Этот пункт Уту воспринял как должное и промотал его, добираясь до сути.       Суть тоже осталась прежней. Кроме отметки в личном деле и права собственности. Лер теперь принадлежал Уту не только на словах, Лер был его официально зарегистрированным имуществом, и пока рельс-поезд нёсся мимо шаблонных серых многоэтажек, Уту разгрыз императора, прожевал его в пасти и проглотил. Тяжёлое насыщение пришло сразу, провалилось в требуху, растеклось вместе с кровью от головы до ног, отравляя и мясо, и протезы, и провода.       Лер его не спросил. Как и все остальные.

***

      До отката оставалось ещё два часа, и Лер предавался самому бессмысленному в мире занятию — занимался в спортзале. Уту подошёл к нему со спины и остановился в паре шагов, скрестив руки на груди.       — Я тебя слышал, — сказал Лер. Уту искривил рот.       — А я не подкрадывался, так как шёл выразить своё крайнее неудовольствие.       Лер отключил тренировочную голограмму, взял одноразовое полотенце и повернулся к Уту, вытирая мокрое от пота лицо.       — Что случилось, Утка? Тебя кто-то обидел?       — Меня никто не обидел. Случилось это, — Уту, не дожидаясь, пока Лер закончит с гигиеническими процедурами, сунул ему под нос комм со своим личным делом. — И я подаю устный официальный запрос, мой Цезарь. Нахуя?       Лер не стал смотреть в комм. Он сразу догадался, что именно принёс Уту, протянул руки:       — Так, погоди. Только не злись. Я собирался объяснить тебе утром.       Уту не злился, потому что не понял, как нужно на это реагировать, но от протянутых рук увернулся. Отрава всё ещё была в его крови, мешая работе и адекватной оценке.       — Я, Лер, не злюсь. Я хочу понять, почему ты меня не спросил.       — Ты был невменяем.       — Был, — не стал отрицать Уту. — Но потом же я стал нормальный. И меня можно было нормально спросить. А я бы тебе, если хочешь знать, ответил…       — Что сомневаешься, — договорил за него Лер.       Уту открыл рот. И закрыл, потому что вся его гневная, полная обиды речь оказалась бессмысленна. Да, он бы сомневался — ещё сильнее, чем обычно. Совершенным людям нужен синхрон, ради него они готовы терпеть уродство и говорить о прекрасном.       — А я не хочу, чтобы ты во мне сомневался, — продолжил Лер, будто прочитав его мысли, подошёл ещё на шаг ближе. — Я люблю не синхрон, а Уту. И не за что-то, а просто так.       — Совсем просто так? — переспросил Уту. Он мог не спрашивать, но хотел услышать. Ещё один дефект, в котором Уту не виноват. Так вышло.       — Просто так.       Уту застыл на миг и резко, порывисто обнял Лера. Не зачем-то, а просто — чтобы вдыхать его запах, чувствовать тепло тела и удары сердца. Сомнения не исчезли, но отступили, забились в самую глубокую и тёмную пропасть.       — Скажи ещё раз, — потребовал Уту.       — Ты мне нужен, Утка. Не из-за процентов. Просто так, — с готовностью сказал Лер. Уту не нужно было других слов. Он открыл рот и укусил Лера за шею, и Лер таскал его по всем комнатам резиденции, пока оба не устали.       — Может, ты хочешь чего-то? — Лер поставил Уту возле стола, потрогал за бок. Руки у него дрожали уже совсем нехорошо — крупно, неровно. — Щупальца? Шарики?       — Давай нажрёмся, — сказал Уту. Это было не предложение и не вопрос — по Леру вот-вот должна была проехаться побочка от «пятки». Лисицын на станции умно напоил пятый курс спиртом, чтобы не получить забитую бесполезными человеческими единицами санчасть. Уту не собирался изобретать тахионку и воспользовался методами капраза, тем более в резиденции никто бы не запретил им заливаться спиртом. Кроме гиперответственности грёбаного Цезаря.       — У нас повис вопрос с Эвой, — смущённо пробормотал Лер, не выпуская Уту — наверняка думал, что если отпустит его, то Уту начнёт сомневаться по тысячному кругу.       Справедливо.       — Слушай, с Эвой мы успеем и поебаться, и заебаться, а состою в браке я первый раз в жизни.       — И последний, — уронил Лер и посадил Уту на стол — торжественно, как праздничное блюдо. Праздничные блюда Уту видел в сети на Сириусе, заведующая столовой так сочно показывала запечённую с яблоками утку, что Уту ощутил себя этой уткой и слегка возмутился.       — Тогда тем более ниси.       Уту никогда не составлял для своей жизни долгосрочных планов — на нижних не было такой роскоши, как планы, а на поверхности всё его существование расписали ещё до того, как Уту научился думать. Впрочем, на поверхности так было со всеми, и Уту не чувствовал себя обделённым. Ну, не совсем правда — сначала чувствовал, когда был неправильным, ненастоящим, но это быстро прошло, осталась только эффективность, и никак иначе, всё прочее по остаточному принципу.       И Лер. Лер был выше эффективности.       Сначала всё шло хорошо. Лер, как и обещал, говорил с Уту о погрешностях в макромасштабах, и они даже немного повздорили, устроив битву на формулах. Потом очень хорошо, когда бездну как следует прополоскали в отличнейшем синтетическом спирте — давно в голове Уту не было так тихо. Лер его целовал, что-то шептал на ухо, многозначительно трогал под свитером, и Уту стал глуп и бесполезен. Он всегда становился таким, когда Лер к нему прикасался.       А потом Уту проснулся в кровати, завёрнутый в одеяло, и вместо головы у него было ведро.       В глаза бил солнечный луч, Лер полоскался в санузле, насвистывал сраную песню про сраного цыплёнка. Уту перевернулся на бок, увидел показавшуюся из-под одеяла ногу. Синяк на ней сиял ярче Солнца — это, кажется, Лер вчера пытался укусить его за колено. Уту, исполнившись дурных предчувствий, сел, откинув одеяло, ощупал шею.       — Выспался, Утка?       Из душа Лер вышел бодрый и свежий, как будто не его вчера грозило раздолбать стимулятором, сел рядом на кровать — пахнуло мылом, одеколоном и земляникой.       — Ненавижу тебя, Лер, — Уту высыпал на кровать ампулы и зарылся в них, пока не нашёл антидот и анальгетик. Болело всё — голова, синяки, задница и почему-то большой палец на ноге. — Я с тобой больше пить не буду. Клянусь сумочкой старой ведьмы, ты ебанутый наглухо. Хуже лбов.       — Вчера на столе ты говорил другое, — промурлыкал Лер прямо в голые разъёмы, прижал Уту к груди. — Где твоя расчёска?       — На столе? — резко осипшим голосом спросил Уту, сглотнул. Палец на ноге начало дёргать. Там же… там. Панорамное. Окно. Ёбаное Солнце.       Он оттолкнул Лера, влетел в санузел и сунул голову под ледяную воду. Безотказный способ в этот раз не помог — стало холодно и неприятно, но и только.       — На столе ничего не было, — Лер зашёл в санузел следом, с щелчком скрутил крышку с нового тюбика р-геля и аккуратно принялся намазывать спину Уту. Разрешения он не спросил, а Уту был не в состоянии объяснить, что ему не нравятся посторонние в душе. Даже если эти посторонние — Лер. — Вот в спальне было. И там ты тоже много чего говорил.       — Не помню, что я говорил, — отрезал Уту, нащупал полотенце. — Тащи инъектор, Цезарь. Ну, и фарму в него забей, раз тебе очень хорошо.       Лер послушно принёс инъектор и вероломно сделал два укола, пока Уту сушил башку.       Вот так первый раз в жизни Уту задумался о том, что иметь в собственности целого императора — откровенная херня. По многим причинам.

***

      Лер больше не пользовался флотскими стимуляторами, и всё стало вроде как раньше, и даже лучше, и вышло бы совсем замечательно, но Уту, даже будучи стабильным, пребывал в смятении, путаясь в тщательно настроенных протезах. Он не понимал, что его так тревожит, а помочь ему с определением не мог никто, ни Лер, ни валькирии, ни Гвин или Сэми, ни доктор Ленн, хотя Уту мотался к нему каждый понедельник изливать страдания. Это было что-то незначительное и одновременно важное, простое и сложное, бесполезное и эффективное максимально, то самое, для чего не существовало набора звуков. Не хорошо. Не плохо.       Не.       Плохо.       Понимание явилось, словно дурное каремское пророчество — в одной утренней дрёме, когда мозг замешивал настоящее и бессознательное, как тесто в рецепте. Уту подскочил, поспешно ощупал лицо, руки: всё было в порядке, всё как нужно, всё на месте. Рядом, завернувшись в одеяло, спал Лер, совсем не по-императорски сопел и кряхтел. Уту потряс его за плечо.       — Лер. Лер? Лер!       — Что такое, Утка? Сон? Сделать укол? — Лер сел, с закрытыми глазами нашёл инъектор. Уту отполз ближе к стене, вытянул руку.       — Не надо, мне нормально. Я вот что… Помнишь того мальчика? Ну… после церемонии… Я сделал ему очень плохо?       Сначала Лер не сказал ничего. Потом ответил:       — Да, Утка. Сделал.       Лер не врал. Мог соврать, но не стал.       — А тебе, Лер? Я делаю тебе плохо?       Лер открыл глаза. Золото идеальной генной карты больно сплавилось с дешёвой краской. Уту прижал веки пальцами — дешёвая краска эфемерно-больно испарялась в свете безупречности.       Очень больно, да.       — Нет, — сказал Лер и подтащил к себе одеяло вместе с Уту. — Почему ты про него вспомнил?       Интонации у него были непонятные — Уту не разобрал, как ни пытался, и потому старательно пожал плечами, движением тела дополняя свои пластиковые костыли в голове.       — Не знаю. Или знаю? Может, мне нужно перед ним извиниться. Что ты думаешь, Лер? Я же сделал ему плохо. А вдруг я что-нибудь ему сломал?       — Просто не трогай его. Не делай хуже, чем есть.       — Ладно, Лер, не буду.       И Уту собирался поступить так, как обещал, но Торай написал ему первый. Сообщение пришло на комм, когда Уту таскал по парку сову и пялился на первые звёзды. Звёзд было почти не видно из-за светового шума, но Уту, в общем, просто добирал часы прогулки перед сном и с той же пользой мог пялиться на стыки тротуарного камня под ногами.       Уту запаниковал. Первой мыслью его было бежать к Леру, Фриде, господину Ленну и просить у них совета. Второй — успокоиться и перестать трепать безвинную сову. Третьей — напиться воды из фонтанчика. Вторую и третью мысли Уту перепутал: сначала напился, потом снял ботинки, залез на лавку с ногами и попытался успокоиться. Ну, как попытался — долго убеждал себя, что это не претензия от опекунов или официальных представителей несовершеннолетнего, заключение из госпиталя или вызов в полицейский департамент.       Это было не то, не другое и не третье.       «Я вас вижу, господин Кветзаль. Можно с вами поговорить?»       Уту оглянулся. За спиной журчал фонтан, подсветка превращала водяную взвесь в хрустально-синюю пыль, делала её песками Ки-Энги, растирала в сверкающий изумрудный порошок.       Поговорить? Лер сказал его не трогать.       Но мальчик видел чудовище в золотом венце, глотал сломанную, дефектную власть и не убоялся его. Он шёл в пасть дракону по своей воле, а кто такой Уту, чтобы запрещать ему быть съеденным.       Никто. Всего лишь какая-то Воля Солнца.       Во рту стало сладко и вязко, как от сраных ирисок. Кто такой Торай?       Вещь, которой положено восславить в пустоте звезду класса А.       Ассоциативный ряд нуждается в исправлении.       — Если у меня на лбу написано «нельзя», то нельзя. Что написано у меня на лбу? — громко спросил Уту.       — Ничего.       Торай вынырнул из сумерек, как настоящая валькирия, сел на край скамьи, избегая встречаться с Уту взглядом, а вот Уту рассматривал его как своё потенциальное имущество. Он помнил Торая розово-белым, мягким, податливым мальчиком-пятном, но это оказался не мальчик, а молодой, красивый парень, золотоволосый, белокожий, с чуть оттопыренными ушами, не совсем по евгеническим ГОСТам — что-то в его генной карте не поддалось редактуре, но это было в принципе неважно, Уту не имел и такой.       — Добрый вечер, Торай, — поздоровался Уту. — Ты за мной следишь?       — Тори, — поправил его парень. — Просто Тори, если можно? И нет, господин Кветзаль, я не следил за вами. Я гулял. — Гулять вечером здорово, — согласился Уту. — Но разве тебе не положено быть дома после десяти, Тори?       — Я не ребёнок, — нахохлился Тори и покраснел так, что красные пятна на его щеках вспыхнули, как навигационные огни линкора. Уту оценил несовершенство — у него пятна были точно такие же. — Сертификат совершеннолетия я получил в прошлом месяце.       Уту от восторга прихлопнул в ладоши. Внук господина Маре был довольно забавной человеческой единицей — даже Дил не делал Уту хорошо так, как это получилось у Торая, а ведь Торай не собирался делать ему хорошо, он лишь хотел поговорить.       — Ладно, чувак, договорились, ты не ребёнок.       — Чувак? — удивился парень. — Что это значит?       — Это значит… — Уту почесал башку. На нижних не задавали дебильных вопросов: если ты чувак — это хорошо, если ты чудила — плохо, а кто об этом задумывается — тот верхний и ему полагается дать пизды. Обычная, понятная истина, которая оказалась слишком сложной для Торая. Парень от одного лишь слова «нижние» потерял соединение с сетью и открывал рот, словно рыба, пока Уту не надоело на него смотреть. — Это значит хороший человек. Только не вздумай ляпнуть это в приличном обществе, попадёшь на выговор с занесением. Но списывать-то с тебя пока нечего, а занесение в личное дело не вытрешь, там каждый пункт — лишняя беседа с политруком. Лишняя беседа с политруком — внеплановая. Внеплановая — конечная остановка. Поставят на пожизненный психиатрический учёт, и в выборе между собой и врачом ты всегда будешь выбирать врача.       — Но это не постулат, — уверенно сказал Торай. Он-то знал их все, от первого до последнего — правила Империи заталкивали в него в детском загоне, в школе, в сети, за завтраком, за обедом и во сне. Он мог цитировать постулаты, когда Уту учился есть ложкой, а не руками, и уже был эффективным, пока Уту сражался с аналоговым управлением для самых маленьких.       — Это личное наблюдение.       — Разве личное наблюдение может быть определено как истина? — возразил Тори.       — Я главный протокол Империи. Ты собираешься говорить со мной об истине? — высокомерно осведомился Уту. Налетел, подхватывая его слова, осенний ветер, запахло сухой листвой и близкими заморозками. Впечатление и обман: октябрь в евразийском секторе был такой же ленивый, тёплый, как и август — системы климат-контроля работали согласно установленной программе с перерывами на дождь.       — Нет, господин Кветзаль. Я не имею права давать оценку действиям направляющей детали, — сказал Торай и опустил голову.       — Вот и всё, — отозвался Уту и поскрёб под перьями сову. Сова веско сказала «УГУ» и подняла уши. Торай вздрогнул. — Так о чём ты хотел поговорить?       — Я… Я-я-а…       — Не бойся, я не сделаю тебе плохо.       — Я не боюсь, — храбро ответил Торай. — А как её зовут?       — Кого? — Уту огляделся. Он сначала решил, что в парк явилась Фриде, но вокруг гуляли незнакомые люди, смеялись, разговаривали; по тротуарной плитке пробегали тени, моргали фонари в разрывах листьев.       — Вашу сову, — подсказал Торай.       — Э-э… — Уту подвис — каждый раз радуясь игрушке, он не задумывался о её названии. — Э-э-э. Сова.       — Просто Сова?       — Да, просто Сова, Тори, — подтвердил Уту и в очередной раз напомнил: — Ты хотел поговорить.       Они просидели на этой лавке до ночи — ячейки планетарного щита залила чернильная тьма космоса, в агломерации за деревьями включили прожекторы, парк незаметно, неожиданно опустел, — и пытались друг с другом говорить. Пытались, потому что Уту разучился взаимодействовать с людьми без инструкций, а Торай не умел обращаться с Волей Солнца как следует, и разговор получался тяжёлый и ненастоящий, как воспроизведение случайных записей.       Общий язык они нашли через симулятор: Торай в сердцах обругал негодяя на «Навсикае», который сегодня запорол сессию всему соединению. Уту, заинтересовавшись, немедленно спросил, что именно сделал негодяй.       — Взял этот кусок говна, — обиженно заявил Торай, и Уту сильно удивился такому заявлению.       — Зря ты. «Навсикая» — отличный проект.       — Она слабая, — возразил Торай. — Лучше бы «Белонну» взял, как у нас все взяли. Или хотя бы «Кибелу», как у них.       — Ты, Тори, неверно оценил стартовые условия и желаемый результат. «Белонне», чтобы развернуться, нужен эскорт, «Кибела» тоже зависима от сопровождения, я вообще не понимаю, зачем брать её в битву без заявленной блокады или режима EAI.       — «Навсикая» — говно, — упёрся Торай. Уту вздохнул и закрыл ладонью лицо — сейчас не ему бы сидеть на лавке с зеленью, а Лисицыну. Капраз такой твердолобый юношеский максимализм, помноженный на невежество земляных червей, вытряхивал из курсантов на раз-два, даже не прибегая к воздействиям. «Навсикая» — говно. Подумать только.       — На «Навсикае» у тебя есть возможность включить тактический съёб и уйти на блинках, — Уту талантами Лисицына не обладал, но объяснить попытался. Как умел. — Конечно, против «Белонны» с сопровождением ты тоже ничего не сделаешь, но тебе и не надо. Тебе надо проскочить линию обороны и захватить штаб.       — А вы-то на чём летаете? Явно не на «Артемиске» какой-нибудь, — продолжал упрямиться Торай, совершенно несправедливо полагая, что чем тяжелее и неповоротливее проект, тем он лучше.       — Не. На «Стриже», — гордо ответил Уту. — Семнадцатая модификация.       — Так это же истребитель, — скривился Торай. — Ещё и старый.       Покушение на честь старого виртуального «Стрижа» Уту воспринял как сомнение в собственной эффективности.       — Тори, вот лично тебя я уделаю даже на туристической чашке, и дело будет даже не в синхроне, а в твоих ошибках, — рассерженно сказал Уту. Торай придвинулся ближе, чтобы не пропустить ни слова.       — В каких?       — У тебя логи игры остались?       — Остались.       — Покажи.       Торай разблокировал комм, нашёл запись матча и, вместо того чтобы открыть логи, протянул устройство Уту. Логи были уже подгружены — судя по последним изменениям, час назад Тори делился ими с приятелями. Уту цокнул языком.       — Как я сказал, у тебя неправильно работает система анализа и оценки. На принятие решения в реальном бою у тебя будет не более пяти секунд, а ты целых семь минут пытался натянуть итог на «Белонну», а не «Белонну» на итог. Смотри, весь расклад был на стадии генерации: у противника «Кибела», четыре «Персефоны» и пять фрегатов — сочетание долбоёбское.       — Почему? — перебил Торай. Уту его невежливость воспринял абсолютно спокойно. Более того — он знал, что Торай задаст этот вопрос именно так.       — «Персики» субтяж и «Кибеле» дают ровно нихрена. Их обычно ставят к «Белоннам» для усиления или к «Иштаркам», чтобы закрыть дыры авианосца, но тем не менее это уже эскорт. А у вас что?       — Что? — нетерпеливо спросил Торай. — Что у нас?       — А у вас бестолковая оранжерея линкоров и один дебил на корвете, — Уту выключил комм и вернул его хозяину. — Возьми. Я и без логов скажу тебе, чем кончился этот балаган — вы въебали по «Кибеле» с одного направления, загнали ей в красную зону все тмрки и сами получили залп от крейсеров в энергоконтур. Ну и всё, щитов нет, соединения двигла с реакторами нет. Пока автоРТ оценил повреждения, эскорт вас доел по одному. Кто вообще додумался её фокусить?       — Я, — снова покраснев, признался Торай. У него даже уши стали алыми, будто лепестки мака. — Я посчитал, что у нас преимущество.       — Молодец какой, — проворчал Уту. — «Кибела» — осадный линкор, там силовые генераторы почти как у «Знамения», их трудно пробить. А вот ваш негодяй на «Навсикае» сделал правильные выводы и решил брать скоростью. «Персики» её бы не догнали, а так… «Навсикаю» приняли на точке или тараном снесли?       — Да-а-а… Тараном, — еле слышно протянул Торай. — «Кибела»-то целая осталась — она нам только нос подставила.       — Красиво, — похвалил Уту неизвестного капитана. Судя по всему, рулил линкором действующий офицер этой самой «Кибелы» ну или как минимум матёрый гражданский пилот с опытом полётов на сверхтяжах — такие господа любили умыть в игрушке земляных червей. — А скажи-ка, сколько у тебя синхрон?       — Восемьдесят два.       — Армейка?       — Да-а-а.       — Вот как, — сказал Уту и замолчал, наматывая на протезы, как на веретено, чужую ценность.       Целых восемьдесят два процента. Меньше, чем у дурака Тита, и больше, чем у друга Дила. Уту с его полными сто всё казалось неэффективной херней. Один будет терять пакеты, второй прощёлкает инфу, потому что не сможет обработать весь поток. Торай, правильный, забитый под завязку пропагандой и постулатами, с хорошей генной картой и одобренными настройками личностной матрицы, будет делать и то и другое. Торай — брак, у него всего восемьдесят два.       Вслух этого Уту, конечно, не сказал. Мальчик пришёл к нему, чтобы быть сожранным, а не униженным.       — Это я виноват? — пискнул Торай.       — Нет, ты не виноват. Симулятор — всего лишь симулятор, игра, тем более против вас точно был пустотник. Всё придёт с опытом, я, например, в учебке пятикурснику просрал и не стесняюсь признаться тебе в столь позорном эпизоде, — сказал Уту. Торай расслабился, откинулся на лавку спиной, хотя всё время до этого сидел сгорбленный, неподвижный, словно полимраморная статуя, начал улыбаться, и Уту определённо понравились благие перемены во взаимодействии. Он, желая приободрить мальчишку, протянул ему руку, и Торай больно вцепился в его ладонь, прижал её к своей груди. Сердце за рёбрами колотилось неровно, бешено, Уту подушечками пальцев чувствовал пульсацию под плотной тканью куртки.       Тори соврал. Он боялся.       И всё равно желал, чтобы его снова размололо в драконьей пасти.       — Тори, не надо, — мягко сказал Уту. Он не сожалел о случившемся, но ему всё-таки было немного стыдно. — Всё хорошо, ты всему научишься. Веришь?       Торай решительно кивнул и посмотрел Уту прямо в лицо. У него были красивые глаза. Серые, с серебристым отливом. Уту бы от таких не отказался, но ему не полагалось даже самых дешёвых протезов, чтобы не повредить синхрон.       — Верю. Спасибо… Уту.       — Пожалуйста, — любезно отозвался Уту, вытянул ногу, пошевелил затёкшими пальцами. — Идём, я тебя провожу. Уже поздно.       — Не стоит, мне тут недалеко.       Уту как настоящая направляющая деталь, не принимал отказов. Он молча схватил Торая за руку, довёл до остановки и вызвал такси на предпоследние креды. Тори не упирался, стоял и пялился на Уту, приоткрыв рот — его выдержки хватило только на разговор в парке, а потом он стал как все. Они все так пялились, видя перед собой порнографическую картинку, а не Уту, и кто сказал, что Торай станет исключением — он же тот самый идеальный человек, соль Империи.       — А вы, господин Кветзаль, наша общая собственность, — шепнуло в ухо.       Уту встряхнул головой, такси с Тораем мигнуло габаритными огнями и поднялось в первый транспортный поток.       Ему послышалось?       Или Торай правда так сказал?

***

      Лер был очень занят. Уту подышал ему в макушку, запустил руки под китель, оттянув воротничок. Одно удовольствие было трогать Лера, совершенного, невыносимо прекрасного человека, но ещё слаще было осознание, что всё это твёрдое, и мягкое, и гладкое принадлежит Уту. Ну, ещё немного Империи, но в основном всё же Уту.       А Уту сам госимущество, которое император считает только своим. Вот так получается эффективно-порочный круг, где каждый чья-то собственность, и разорвать его невозможно. И совершенно не нужно — это фундамент Империи.       — Как там маленький Маре? — Лер прижал к груди руку Уту под своей рубашкой, нащупал ложбинку между пальцами, большим и указательным, погладил её через ткань. Уту тяжело сглотнул густую слюну, забившую рот — это было очень чувствительное место.       — С-стандартно. Ничего не соображает.       — Как ты сейчас?       — Я, Лер…       Лер взял его за косу, потянул вниз, и Уту послушно склонился к самому его лицу.       — Ты, Утка, — сказал Лер ему в губы, медленно поцеловал, разделяя на двоих вечернюю дозу 3-aINNA, и Уту снова сделался бестолков и глуп. — Ложись, я приду позже.       Он коротко кивнул Уту и опять нырнул в Гелиос. Уту бестолково потоптался рядом, выпил чаю, разглядывая отрешённого, потустороннего Лера, чьё тело находилось здесь, а разум растёкся по имперской сети. Он тоже хотел быть полезным, но сейчас от него ничего не требовалось: карты вероятности ушли в обработку, промкомплексы работали без его божественной воли, Империя, празднуя триумф, продолжала движение. А ещё Уту ничего не соображал. повторить. повторить. повторить.       Уту на ощупь добрался до санузла, включил ледяную воду. На этот раз полегчало — теперь можно было думать о чём угодно, а не только о Лере. Уту, прополоскавшись, улёгся спиной к окну, достал планшет, уложив его на вытянутую руку, и открыл упражнение. То самое, которое у него так и не получилось решить. Прорыв блокады. Что бы он ни делал, потери были всегда — корвет, борт спецсвязи, жертвы орбитальной бомбардировки. Ради установленной им эффективности Уту переступил презрение к чужакам, пробовал договориться с ними по-настоящему. Нет. Потери. Потери. Потери.       — Сссука!       Он отбросил планшет, перевернулся на спину и уставился в окно, но из спальни Лера не было видно ни неба, ни звёзд. Уту дорисовывал картину в окне по памяти — тусклые звёзды агломерации смешались с бриллиантовой россыпью рукава Ориона, и среди них загадочно мерцали созвездия, которые были видны только с Сириуса. Космос — он огромен. Даже ведьмы в белых халатах не могут дать ответа, где заканчивается пустота, и никто не скажет, зачем эта пустота нужна людям. У людей есть всё — еда, лекарства, красивые удобные дома, музыка, голофильмы, цель и эффективность. Чего им ещё не хватает?       Что нам ещё не хватает? — спросил у себя Уту.       Уту ему не ответил. Он тоже не знал ответа.       Уту натянул одеяло на голову, снова перекатился на бок. Звёзды погасли, укрытые тенью. Старый Цезарь тоже ему не врал. Тень войны всегда была рядом. Аномалии, ксеносы, черви, пророчества, Эва. Чтобы оставаться на месте, нужно бежать быстрее. Чтобы сделать шаг вперёд, нужно сожрать всё, что оскверняет мёртвые глаза механического божества. Чтобы сожрать всё, «Геи» уже недостаточно. Значит ли это, что когда-нибудь Уту не справится? Значит ли это, что Империя не может обработать свою деталь? Значит ли это, что эффективность станет крахом?       Значит ли это…       Уту схватил подушку, швырнул её в ноги.       Можно бесконечно повторять набор звуков. Смысл будет утрачен, но не изменится. Хватит, блядь!       Спать.       Что тебе не хватает?       Лер пришёл под утро, открыл ставни, прежде чем лечь — вместе с зелёными сумерками в комнату хлынула морозная прохлада, — разделся, аккуратно сложив одежду. Уту наблюдал за ним, повернув голову — даже такое банальное, обыденное зрелище было невозможно красивым и возбуждающим.       — Не спишь, — сказал Лер, садясь рядом, убрал волосы с лица Уту.       — Не, не сплю, — подтвердил Уту. — Думаю о херне.       Лер вытряхнул его из одеяла, пальцем провёл по шрамам, поцеловал под ухом, задрав майку, прикусил кожу между лопаток. Уту засопел, подставляясь под ласки — только Лер мог прикасаться к нему столь откровенно и только Лер мог его кусать. Лер вообще мог делать с Уту всё, что хочется, и это утро не стало исключением. Лер хотел трогать Уту и трогал везде, где до него можно было дотронуться, и целовал его именно так, чтобы снова сделать Уту безмозглой слизью.       — Опять сомневаешься? — Лер разделался с майкой, уселся сверху и многозначительно хрустнул пальцами, примеряясь.       — Я же сказал, думаю, — булькнул Уту в подушку.       — О чём?       — О херне.       — Когда ты думаешь о… — Лер пальцем подцепил резинку плавок Уту, щёлкнул ею, как дебил-лоб в душевой. Уту яростно хрюкнул, — херне, мне становится страшно. Давай, ты будешь не думать? Хотя бы сейчас?       — Хорошо, Лер, — подумав напоследок, разрешил Уту. — Я буду не думать, а ты тогда что-нибудь со мной поделай.       — Поделаю, — пообещал Лер, наклонился, чтобы облизать голые разъёмы, все три, по очереди. На СТ3 Уту стал слизью и думать перестал.