Самый плохой человек

Замирает сразу. Даже дышать перестаёт. Съёживается весь, и только глаза ширятся, разом выдавая растущий страх. Его так очевидно накрывает, что от этого придавливает уже меня. Неужели не ошибся?.. — Что? — выдыхает судорожно. Хрипло. Словно не понимает ещё до конца. Словно пытается отсрочить неизбежное. Молчу, пока мимо проходит стайка хохочущих девчонок. Стук каблуков, яркие сумки и приторный запах духов. Взгляд привычно задерживается на длинных волосах, а потом и на бёдрах, плотно обтянутых брюками, и я снова поворачиваюсь к собеседнику. У Жени Малькова забавные чёрные завитки в причёске, круглое лицо и ещё по-детски пухлые щёчки. Сама невинность и порядочность на первый взгляд. И от этого бросает в дрожь. Не может этого быть. — Членосос, — с трудом цежу сквозь зубы. Челюсти и вправду не разжать. Стискиваю почти до боли. Отшатывается, будто свистящее слово его ударило. По лицу судороги пробегают. Так, словно пытается взять себя в руки, но всё равно раз за разом скатывается в панику. Замечаю, как побелели руки, которыми вцепился в лямку рюкзака. Ногти у Малька коротко подпилены, но на всех пальцах розовеют ранки от отодранных заусениц. Грызёт их, что ли?.. — Кто? — пробует ещё раз. Получается тупо. Так тупо, что из горла вырывается смешок. Кто?.. — Сука. И словно плотину прорывает. Малька подбрасывает, густые брови сходятся к переносице. — Ты что несёшь, Шведов? — возмущается, а у самого голос истерически-тонкий. — Ты головой ударился? Какого чёрта? Ты что?.. Иди!.. Иди ты к чёрту! Сам такой! И с места срывается. Удирает. Ещё и пихается, плечом задевая. Смотрю в спину, на то, как подпрыгивает на каждом движении древний, вытертый на краях рюкзак, и отмираю, только когда совсем скрывается за поворотом. И легче сразу. Второй день уже варюсь в этом. Два дня мозги набекрень, и никак не получается осознать полностью. Смириться. Словно в ту минуту весь мир, вся долбанная реальность накренилась, вывернулась и стала другой. Не может этого быть. На английском мы с Мальком в разных подгруппах, и это даёт небольшую передышку. Весь урок едва улавливаю, о чём говорит учитель. Сердце никак не желает униматься. Перед глазами — дрожащие губы Малька. Дрожащие гладкие щёки, на которых ещё ничего толком не растёт. А следующим как раз геометрия. Люблю геометрию. У Судковского на занятиях обычно интересно. До звонка мнёмся с одноклассниками возле кабинета. Малёк на меня старательно не смотрит, уткнувшись в телефон и судорожно прогоняя ленты соцсетей. На фоне зелёных стен его кожа тоже отдаёт зелёным. Вновь вернувшееся напряжение вырывается нервным хмыканьем. Меня несколько раз одёргивают. Мол, Димон, чё ржёшь? Отмахиваюсь только. Математик появляется как раз со звонком. Открывает запертый кабинет и пропускает учеников вперёд. У Судковского расхлябанный кожаный портфель, скучный синий галстук и явно читающийся запах. Пахнет как-то по-стариковски. Приятным мужским одеколоном, немного пóтом и ношеными вещами. Этому пиджаку, наверное, лет сто уже. — Шведов? Кого ждёшь? — устало удивляется, когда в коридоре остаёмся только мы вдвоём. Кивает в сторону открытой двери, приглашая. — Драсти, Константин Андреич! — рапортую чересчур бодро. Губы сами расползаются в глуповатую улыбочку. Просачиваюсь внутрь, прижимаясь к косяку, чтобы никак ненароком к мужчине не прикоснуться. Судковский Константин Андреевич. Сокращённо СКА. Нормальный адекватный мужик. В отличие от большинства школьных истеричек никогда не орёт. И объясняет понятно. Учитель по призванию, к своим сорока с хвостом не растерял энтузиазма и самоуважения. Кажется, он даже с физруками не пьёт. Но вместе с тем слишком требовательный. Изредка, когда, к примеру, выкатывает внеплановую контрольную или валит у доски, его инициалы в разговорах сокращают до свистящего «сука». Сука. Сегодня в теме перпендикулярные прямые и плоскости. Не сложно на самом деле, но чертить приходится много. У Судковского уже к десятой минуте все пальцы в белом и край пиджака тоже измазан. Чертит и объясняет. Объясняет и чертит. Фразы вылетают складно и уверенно. У математика мягкий вкрадчивый тембр голоса и плавные движения. Короткая стрижка открывает высокий лоб и совсем не скрывает отчетливые залысины в виде заострённой буквы «м». Судковский часто поворачивается к классу, и каждый раз задерживает взгляд на первой парте. А за ней — Женя Мальков. Сидит, согнувшись в три погибели. Пишет всё. Мелкий и тихий, оттого всю жизнь за первой. Рядом с ним никого: сосед укатил на всю четверть в санаторий. Женя Мальков, мой одноклассник, который на самом деле… Думать не хочется. Думать физически сложно. Поэтому сосредотачиваюсь на задачах, благо их сегодня предостаточно. И прихожу в себя, только когда учитель принимается расхаживать по кабинету. Судковский, как обычно, медленно проходится между рядами, заглядывает в тетрадки. И замирает как раз рядом с Мальком. Останавливается, будто бы проверяя решение. И словно ненароком кладёт ладонь ему на плечо. Пальцы оказываются чуть выше ворота кофты, так, что касаются голой шеи. У Малькова чуть принимаются плечи. И разом ведёт, подступает к самому горлу, плотным комом сдавливает пищевод. Длинные костлявые пальцы чуть шевелятся, едва заметно поглаживая кожу у кромки волос. Мальков и не думает отстраняться. Мальков не дёргается, и вместо него дёргаюсь я. От резкого спазма вздрагиваю, сшибая учебник с парты. Тот грузно шлёпается на пол, а я стискиваю зубы, чтобы сдержать тошноту. Тошнит. Судковский рассеянно оборачивается. У него уставший взгляд. У него гладко выбритый подбородок и высокие залысины буквой «м». Чёртовы залысины. Пока сердобольная соседка поднимает книгу и с тревогой уточняет, всё ли в порядке, Сука успевает взъерошить Мальку волосы и отвалить к учительскому столу. Сука. Чёрт меня дёрнул тогда пойти на тот факультатив. Дополнительный по математике, на который никто никогда толком не ходил, потому что в расписании он стоял жутко неудобно: на восемь вечера. С нашей первой сменой нужно было идти домой, а потом снова возвращаться в школу… Я бы точно и не вспомнил о нём, если бы кто-то ненароком не ляпнул, что вечерние занятия посещает один только Малёк. Зубрила и любимчик Судковского. И я тоже решил ходить. Не потому, что мне нужны были хорошие оценки, а просто ради нормальной отмазки, чтобы не сидеть по вечерам с младшим братом. Надоело его вечное «Дима, давай поиграем». А лучше бы остался. Лучше бы строил подушечные дома или катал пластмассовые машинки с шестилеткой. Нет же. Попёрся. Вечером едва уговорил себя собраться. И, конечно же, опоздал. Прилично так. К счастью, мне хватило ума не врываться посреди занятия. В коридоре было темно и тихо. Я чуть помялся рядом с кабинетом, подыскивая слова для извинений, а потом заглянул в высветленную щель не до конца закрывающейся двери. И не понял ничего. Взгляд пробежался по ряду свободных парт и упёрся в чужую спину в синем свитере. Малёк нагло сидел прямо на учительском столе, чуть согнувшись и опустив голову. В уме тут же сложилась шутка, что нахал-Малёк совсем берега попутал, раз наминает задницей учительский стол. И я уже почти взялся за дверную ручку, когда наконец-то заметил ещё и Судковского. Его макушку и узнаваемые залысины на уровне кромки столешницы. Увидел большое белое ухо. Показалось, что он просто ищет что-то на полу. Показалось, что он просто что-то уронил и вот-вот поднимется. Голова мерно раскачивалась. Раскачивались залысины и ухо. Монотонные движения рядом с ширинкой Малька заставляли того всё сильнее и сильнее пригибаться, пока, наконец, парень тоненько не всхлипнул. Не помню, как ушёл. Успел увидеть Судковского, поднимающегося с колен и вытирающего рот, и всё. Очухался только на улице. И я почти уговорил себя, что всё это мне просто привиделось. Что это я ненормальный, ловлю глюки и выдумываю всякое. Ведь Судковский — просто старый пердун, а Мальков — просто мой одноклассник. Нормальный парень. Совсем обычный. Совсем как все. Что они с Судковским — адекватные люди и не станут заниматься ничем подобным в школе. Не станут заниматься ничем подобным вообще. И что тогда в кабинете они просто искали что-то на полу. Ручку там. Или кусок мела. И до сих пор не верю. Не мог же учитель и в самом деле… И тут Малёк будто чувствует мой взгляд. Оборачивается. Смотрит тяжело. И я понимаю, что… Мог.