Успеется умереть

      Когда сдали этого чёрта, главного зачинщика их собраний в новом составе, у Шатова с души ушла вся тяжесть, копившаяся годами. Только тогда он действительно освободился от всей этой грязи, от ненужных, губительных, портящих жизнь связей. Случилось это в самый приезд Мари — он сидел у кровати на коленях, мягкий свет свечи падал на её спутанные волосы, на головку ребёнка — на голову его сына! — и будто музыка играла, когда он целовал ей руки. Да, он боязливо прятал лицо, не хотел, чтоб жена видела такое уродство, озаботился не ранить её хрупкого женского восприятия. И совершенно он не ждал найти нечто в её глазах хоть на толику сходное с собственными его чувствами, напротив — единственно лишь скользнувший в них отблеск благодарности заставлял молча решаться на всё, что в его силах и даже на то, что ему неподвластно. К сожалению, никак не хотел он тогда уже заметить холодность к нему любимой — надеялся, как дурак, на «долго и счастливо», мысленно продал последнюю рубаху за ямочки на её щеках. Уснули они вместе, было как никогда тепло, будто вернулись в те самые времена, в безнадёжную, безрассудную, радостную молодость их. Наутро Шатов пытался уйти аккуратно, но природная его неуклюжесть не позволила. — Ваня, куда ты? — слабым голосом шептала Мари, — Подожди, стой, мне нужно что-то сказать тебе! — Всё подождёт, родная, — начал было он, но был прерван. — Ребёнка я отдам, — невероятно решительно сказала она, и без намёка на возможное обсуждение вопроса. Он застыл с занесенной к дверной ручке рукой, лишь головою повёрнутый к собеседнице. — Как же так! Так нельзя, Марыся, нельзя так! Бог не велел! Это грех, — затараторил, как лихорадочный. Она встала — дитя спало тихо, как мёртвое — подошла и положила тонкую руку ему на плечо, не сжимая пальцев. Её колени дрожали, и смотрела она покрасневшими глазами невыносимо жалостно. — Будь, пожалуйста, аккуратней. А я уезжаю, — она почти всхлипывала, тон делался намеренно холодным — я уже всем об этом сказала, ты не печалься, не надо, я никогда не любила тебя, ты это знаешь… Горькая правда разила стрелами, окатывала холодной водой, гвоздями ноги в пол вбивала. Пока он стоял в оцепенении, девушка быстро собрала вещи, и, не расчёсываясь, с проснувшимся и оттого плачущим сыном на руках, ушла, почти убежала. Когда и запаха её в доме не осталось, Шатов зарылся лицом в узловатые шершавые ладони, тянул себя за волосы, приходя в чувства, смазывал катящиеся по щекам слёзы дрожащими запястьями. Настроя идти к Верховенскому и компании уже не было, как и решимости кончать со всем. Было уже всё равно. Внутри образовалась такая пустота, такая горечь несправедливости и слабость, что даже мысли о дальнейшей жизни давались с трудом. Но, сжав кулаки покрепче, с горечью в каре-зелёных глазах, с опущенной лохматой головой поплёлся он тяжёлым шагом из дому. Дошёл до места. Его не встретили. Рассветало тихо, ни одной птички, ни одной собаки не было слышно, петухам было кричать ещё рано. Воздух холодил лёгкие, и он уже начинал дыханием греть ладони. Промаялся он тут, может, с четверть часа — явились Лямшин с Виргинским, какие-то запыхавшиеся и мальчишески радостные, немного гордые даже. Стирая пот со лба, высокий и худой мужчина с проплешиной в волосах своим сдавленным от природы голосом сказал: «Вам повезло, Шатов, Верховенский бежал за границу, Вы ему больше ничего не должны!». Шатов не верил. Лямшин лишь переминался с ноги на ногу, глядя то на одного, то на другого, и начал даже посмеиваться от комичности возникающего непонимания. — Да как он мог! — вскричал вдруг Шатов, буравя их гневными глазами, — Он же свою идею, идеюшку свою любимую не бросил бы так просто, он же анархист! А Ставрогин? Не думали его спасители, что им придётся ещё и криков наслушаться в награду за труд, опешили, Виргинский даже смотрел полувиновно-полуобвиняюще, толком не понимая, что в голове у этого вспыльчивого студента. Но деваться было некуда, и они объясняли ему, по крайней мере пытались объяснить, что случилось этой ночью. — Мы как о твоей жене узнали, — ленивым тоном начал Лямшин, облокотившись спиною о дерево, покручивая в пальцах монетку, — сразу поняли, что не хотим тебе смерти. Такой жизнерадостный стал! — последнее он произнёс будто нехотя, саркастически повышая тон. Шатов все время смотрел волком, чтобы не мяться, сел прямо на траву, согнув ноги в коленях и возложив на них локти. — Вот мы и…решили, что доложить о Нём ещё не поздно, — с тихой уверенностью закончил за товарищем Виргинский. Слушатель смотрел на них ожидающе, будто требуя оправдания, оговорки, что всё неправда, что это проверка, что где-то поодаль сейчас главный бес ждёт его с револьвером или ружьём наготове. Поймав вопросительный взгляд, Лямшин быстро утвердительно кивнул, подумал и для убедительности кивнул ещё дважды, затем и вовсе вслух произнёс: «Да, так оно и было». Затем Виргинский извинился, откланялся, медленно поплёл в город, за ним умыкнул и Лямшин, и в этом пропитанным тишиною месте остался один Шатов с его бесконечными мыслями. Чем теперь ему жить? Нет, он рад, несомненно рад, он щурит добрые глаза, никому не адресовывая, он лишь не видит смысла больше особого. По крайней мере, теперь он сможет вернуться в пустую свою комнату не подстреленный, чистый. И вернулся, и всё шло как обычно, только он был задумчивей и угрюмей. Однако же чувствовал себя он не только как никогда печальным, но и свободным как никогда.       Когда сдали этого чёрта, главного зачинщика их собраний в новом составе, у Шатова с души ушла вся тяжесть, копившаяся годами. Только теперь он действительно освободился от всей этой грязи, от ненужных, губительных, портящих жизнь связей. Случилось это в самый приезд Мари…