Успеется умереть

      Дни шли обычной чередой, мелькали даже перед глазами, так, будто ехал Шатов в повозке скорым темпом, каким впору бежать из горящего города, будто последние сбережения отдал на билет с одной лишь надеждой в голове. У него кончались силы, чувствовал он себя слабым. Сострадательный его сосед, Алексей Нилович, позвал на чай обычным холодным утром — поздняя осень сгущалась, и погреть руки о горячую чашку было бы в самый раз, потому, да и ещё из дружеского к нему отношения смысла отказывать Иван не видел. Просидели недолго: он спрашивал про жену, отвечать приходилось коротко, чтобы излишне не растрогаться, но честно, ибо по-другому перед искренне интересующимся человеком, как ни старайся, не выходило. Что уж про Шатова, тот был и вовсе патологически честен со всеми, даже когда это абсолютно не нужно и, что хуже, вредно или губительно. Кириллов хорошо понимал людей — лучисто улыбался, на щеках появлялись ямочки, и голубые глаза сверкали целительно, ласково. Он, вероятно, сам не догадывался никогда о своей странной силе, состоявшей в самом простом — ребяческой жизнерадостности, непосредственности, доброте; он, вероятно, и вовсе о себе самом редко задумывался, всё витал в своих мрачных, страшных фантазиях, знать о которых никому ещё не хотелось намеренно. Только Шатову внезапно интересно стало, что же в этой талантливой голове такое клубится, что при ясном свете из неё валит дым. Со временем начали заходить друг к другу всё чаще, неизменно с чашками, которые уже почти не приходилось протирать от пыли, с разговорами обо всём и ни о чём в целом. Это действовало благостно на обоих, а потому и стало совершенно бытовым, привычным. И на этот раз решил Иван после достаточно долгого молчания навестить своего протеже, захватив с собой рафинаду, купленного задёшево на рынке вчерашним полуднем. По полу шёл сквозняк, было не заперто. В кабинете (по совместительству и спальне) никого не было, бумаги были разбросаны, стояла пара невымытых чашек, окно было приоткрыто. Светло и холодно. Такой необычный расклад — Шатов всегда заставал его за чертежами или просто в размышлениях именно в этой комнате — не сразу потревожил. Когда же неоднократный зов остался неотвеченным, гость хотел было уже уйти, мол, раз он не отзывается, его и дома, верно, нет, но в самый последний момент странное предчувствие заставило быстро вернуться, оставить коробочку с гостинцем на столе и заглянуть на кухню. Не зря. Там было всё как обычно, кроме одного лишь: сам хозяин стоял, опершись о стену, затаившись, совершенно безумным взглядом беспомощно врезаясь в воздух. В руке его был револьвер, поднятый вверх, немного наклоненный к виску, недостаточно ещё, чтобы выстрелить насмерть. Казалось, вот-вот тонкие длинные пальцы его ослабят хватку, дуло накренится, курок будет спущен и… Ивана в холод бросило, он спохватился, в разочарованном шоке крикнул: «Дурак!», сорвался с места и, воспользовавшись пространным состоянием Кириллова, выбил из руки его пистолет. Тот спокойно повернулся и попытался поднять оружие, никакого внимания не обращая на незваного гостя. Но гость таки требовал пристального к себе внимания, а потому перехватил его руку, револьвер задвинув подальше ногой. — Да что же вы это надумали делать! — возмутился он в чистой злости на подобные глупости. — То и надумал, что предрешено уже, то, что положено, то и надумал, — уверенно ответил инженер, так и не взглянув собеседнику в лицо. В голосе его не было ни страха, ни раскаяния, ни каких бы то ни было ещё эмоций, за исключением разве что убежденности в какой-то своей извращённой негласной истине. Шатов не понимал, как такой человек может себя портить, губить буквально, не осознавая при том степень преступности собственных действий, кощунства такой по отношению к себе воли. — Да вы же, — пытался всё достучаться он, — хотели нам тут мост построить, мост! Чертёж вон, — сделал рваный жест рукой в сторону двери, — почти закончили! Кто ещё, если не вы! Скажите мне! Или я неправ? — То-то вы правы, про мост, да кому он здесь нужен, этот мост, а мне — он нервно мотнул головой, — другое важнее. Вам не понять, Шатов, вы слишком для того невинны и честны. Мы с вами еще в Америке о том говорили. — Не поминайте теперь Америку! Это всё в прошлом, — всё повышал голос студент, — мы были молоды и повздорили от бреда, а вы еще с этими связались, вот теперь и пропадаете! Кириллов жалости к себе не хотел и сказал прямо, что всё это не его, Шатова, дело. То было последней каплей в чаше терпения человека, всё ещё считавшего себя его другом, и Иван с силой схватил безумца за плечо, ударив в стену. Тот скривился от боли в ключице. — Да как же вы не понимаете, что вы неспособны сейчас лучше для себя сделать, — просто огорченно уже молвил гость, — что это худшая из смертей для вас, для вас как для человека даровитого!.. Теперь его собеседник опустил голову, повинуясь строгому и горькому взгляду. Минуту молчали. Было неловко: каждый уверен в своей правоте, а больше причин кричать друг на друга нет, ни злости нет, ни обиды. — Пойдёмте, нальёте чаю, поговорим по-человечески, — подытожил наконец студент. Подхватил ранее выброшенный пистолет и первым вышел, не оборачиваясь. Поначалу напряженность висела в воздухе, и долгожданный прямой контакт глаз навеивал враждебность, но стоило только начать разговор, как всё оказалось мелочью. Шатов уселся за стол, Кириллов разлил по чашкам чай трусящимися руками и заходил по комнате, из угла в угол, заговорил. — Хорошо, что вы пришли и что вы раньше ко мне ходили. Мы с вами в Америке вместе лежали так долго, я истину искал, а вы все надеялись и злились…я вас рад видеть, хотя был обижен, что вы дурак. Вы и сейчас ничего не понимаете, но я вам рад. Вы теперь скоро уйдёте, а потом заходите ещё, и ночами заходите, я не сплю совсем, я в сомнениях, а сомнения мне хуже ещё делают… Иван слушал, пытаясь раздробить ложкой кубик сахара и считая кружащиеся чаинки, был задумчив. Думал о судьбе этого фанатика, который чуть на поводу у главных подлецов не пошел. «Те, может, ради забавы или от скуки, — негодовал он беззвучно, — а этот просто псих отчаянный, и на всё теперь стал готов». Кириллова ему было жаль. Он считал, что не свяжись тот с шайкой, которой его состояние было выгодно, мог бы стать благороднейшим человеком. — Слушайте, Алексей Нилыч, а давайте я у вас тут насовсем жить буду — и вам спокойней, и я уверен, что вы живы, — простодушно предложил студент, решив, что терять ему больше нечего, а жизнь спасти — дело святое. Может, и в Бога уверует от святых-то дел, и из чужой головы дурь атеистическую выбьет, словом, двух зайцев той самой пулей, что сейчас не стрельнула. Кириллов остановился и посмотрел на него пристально. — Это вы что, правда, спрашиваете такое? Зачем вам? — проговорил четко, медленно, с подозрением и долей угрозы в голосе. — Да я же говорю, для спокойствия…неспокойно мне, поймите, я хочу спрятаться и забыть о ней, а разговоры наши мне помогают, толк от них только есть. — Если уж про жену, мне жаль вас, Шатов, я вас готов пожалеть, тогда уж приходите и насовсем, чёрт с ним! Что это вы, сахар принесли? Как чувствовали. У меня с два дня как кончился, — тон его немного просветлел, что, впрочем, не меняло безумного оттенка интонаций, как бы куда-то постоянно ускользающих. — Вот и до завтра, Алексей Нилыч, до завтра. И на здоровье вам! — боясь не выдержать более этого разговора, Шатов встал и вышел из комнаты. Стало тихо. «Что же, этой ночью не уснуть», думалось Кириллову буднично. Он сел на кровать и вновь окунулся в свои мысли. Дурные самые из них были заглушены странным предчувствием изменений, грядущих вскоре, сулящих что-то действительно хорошее, но постороннее, незнакомое и оттого страшное. Время шло и свет сменился тьмой, но волнение и домыслы остались неизменны.

«Пусть не сейчас, — он думал, — пусть ещё немного побуду, а потом…»