Here She Comes Again

Вновь она идет С пасмурным лицом — Что-то не дает скрыть тревог на нем. Кто бы смог внутри Ливень прекратить, Ей совет свой дать, Разум сохранить? * Royksopp — Here she comes again ©

      Хогвартс вновь открыл свои двери для сотен детей, готовый щедро делиться с гибкими умами недюжинными знаниями, приоткрывая юным волшебникам завесу к богатству множества знаний, что им только предстояло ещё получить.       Дамблдор сидел в центре преподавательского стола, доброй улыбкой встречая трясущихся и предвкушающих первогодок, особенно умиляясь маглорождённым детям, восхищаясь искренним удивлением от открывшегося им волшебства. Два десятка детей стояли перед возвышением, во все глаза наблюдая за процессом распределения.       Шляпа пела, Дамблдор перемигивался с профессорами и, полностью довольный, разглядывал детские лица, запоминая и изучая каждую деталь.       Он совсем не замечал её, не выделял среди других, как это было прежде с их Золотым Трио, не ждал ничего, не сверкал лукаво голубыми расчётливыми глазами, мысленно прописывая ей будущую роль, и это приносило мятежной душе девушки некоторое умиротворение. Он не знал о ней абсолютно ничего, кроме того, что, как он думал, он мог о ней знать.       Гермиона сидела за столом в Большом зале, глядя вниз перед собой, куда-то на стол, уставленный яствами, и с трудом сдерживала слёзы, горячей влагой клубящиеся на глазах. Директор не замечал её совсем, и хотя бы это было победой. Она сделала всё правильно.       Филигранно, в сложившейся ситуации, и сама себя похвалила бы, но что толку, когда никто другой не может оценить твоих усилий и отчаянно рукоплескать?       Прикусив нижнюю губу, но всё же подавив в себе лезущую на лицо истеричную ухмылку, она сжимала кулаки на дрожащих коленях поверх серой плиссированной юбки, коротко выдыхала сквозь разомкнутые на мгновение губы, вновь их поджимала в бледную тонкую полоску и продолжала сдерживать клокочущие в груди слёзы.       Надо было лишь прикрыть глаза, зажмурить дрожащие ресницы, и медленно вдохнуть. Медленно. Раз, два, три.       Кругом царили звуки радости и счастья. Ими полнился весь зал: со всех сторон и каждого уголка до её покрасневших ушек долетал радостный смех, детский галдеж и не умеющие регулировать свою громкость отчаянно живые голоса. Сотни незнакомых голосов обрушивались на её ссутуленную спину, которая грозила прогнуться от тяжести этого осознания. Совершенно чужие, незнакомые волшебники окружили её, замершую в своём оцепенении.       Какая разница, какого цвета были нашивки на мантиях, галстуки и шарфы, если все до единого в Большом зале являлись для Гермионы Грейнджер незнакомцами.       Маленькая, истончившаяся от нервов и переживаний, потерявшая медовый блеск кожи и внутреннее свечение, она посеревшим вымокшим пергаментом с чернильным наброском, растёкшимся и мрачным, не утратившим, однако, плавности черт, меньше всего сейчас напоминала прежнюю себя. Целеустремлённую отличницу. Свет в окошке и отраду родителей.       Сейчас она была похожа на пойманного в клетку зайчика, промокшая шерсть которого слиплась неаккуратными сосульками и потемнела. На истощённого, изнурённого, уставшего зайчика, который, выбравшись на свободу, просто упал бы рядом с клеткой и остался дожидаться своего конца на примятой лёгким тельцем траве.       От начала до конца праздничного ужина она не отрывала взгляда от праздничного стола с угощениями, к которым не тянулась рука, а внутри, несмотря на истекающее время, не появился аппетит. Тени залегли под её усталыми, покрасневшими карими глазами, бесконечно печальными и страдающими, абсолютно апатичными.       Для других студентов она выглядела так, словно потеряла всех своих родственников разом. Впрочем, почти так оно и было. Она была здесь, а все они непреодолимо далеко. Там, где спустя часы и годы им ещё только предстояло появиться на свет.       Одногруппники с факультета, внимательные и умные, сочувственно поглядывали на свою новую одноклассницу, не решаясь нарушить тот транс, в который она впала. Сидящий напротив неё Ксенофилиус, имени которого она конечно же даже ещё не знала, терял аппетит и это витающее в воздухе, почти ощутимое счастье, когда его взгляд случайно падал на её отстранённое лицо.       Сидящая рядом с девушкой Сибилла также чувствовала чужое горе как своё собственное и тщетно пыталась рассмешить молчаливую Грейнджер глупыми шутками, подставляя серпантиновые леденцы на место глаз, кремом дорисовывая себе усы и просто говоря несвязные вещи.       Многие, заметив новое лицо, заинтересованно поглядывали на рейвенкловку, но все эти взгляды были для неё лишь ещё одними каплями дождя, который не прекращал лить ни на секунду с тех пор, как она попала сюда. Поэтому просто не замечала их. Не замечала ни одной лишней капли, кроме одной. Смольно-чёрной и пахнущей бензином.       Кто-то со стола Слизерина упорно сверлил её лоб пристальным, невероятно ощутимым взглядом. Словно очнувшись от этого сладкого флёра токсичного запаха и отвлёкшись от самобичевания, девушка едва заметно фыркнула, пересилив себя, с трудом потянулась к еде и взяла леденец, который обычно брали только совсем уж дети.       Размашистыми, но медленными, смакующими, почти пошлыми мазками обводя сливочно-клубничный леденец, закрученный спиралью, снизу-вверх, всеми рецепторами ощущая приторную сладость на влажном, поблёскивающем растаявшей карамелью смешанной со слюной языке, Гермиона смотрела в огромное витражное окно за спинами преподавателей, словно в эту опустившуюся за окнами ночь можно было хоть что-то разглядеть.       Кто-то из сидящих рядом рейвенкловцев закашлялся, получая хлопки по спине от таких же смущённых друзей или возмущённых подруг. Флитвик обескураженно хлопал глазами, а все возрастные дамы смотрели на переведённую ученицу с осязаемым неодобрением, горящим в глазах негодованием и притаившимся на искривлённых губах презрением.       — Слизеринцы от мала до велика глаз с тебя не сводят, Миона, — сообщил моргнувшей рассеянно и полностью сунувшей в рот уменьшившийся вдвое леденец девушке простой как два сикля Ксенофилиус, обращаясь к ней так, словно они были знакомы уже сто лет и были как минимум половину этого срока лучшими друзьями.       — Плевать, — отмахнулась плебейски волшебница, вытащив на секунду леденец изо рта, чтобы тут же вернуть его назад после ответа.       Пару раз с разных концов столов Гриффиндора и Слизерина раздавался свист, на что поспешили оскорблённо фыркнуть несколько рейвенкловок, словно она своим поведением как-то запятнала их, ни разу не поруганную, ну конечно, честь, ожидая, по меньшей мере, извинений или удушающе яркого, насыщенного, словно застоявшаяся в жилах кровь, стыда, но Гермионе было всё равно.       Ксенофилиус улыбнулся чему-то своему, почесал макушку, запутав длинные пальцы в спутанных известково-белых волосах и с трудом их оттуда выпутав, вежливо представился, протянув ей руку над пустеющим столом. Она не задумываясь ни на секунду, но также не особо меняясь в лице, протянула свою маленькую ладошку вперёд, с некоторым удивлением впервые за долгое время ощущая в своих руках человеческое тепло.       Поднявшись одновременно с Лавгудом, Гермиона, не глядя ни на кого вокруг, пошла следом за ним, по привычке, как было с Гарри, встав достаточно близко по правую руку от юношеского плеча. Прибившаяся к ним Сибилла, низко опуская голову и чуть горбясь, завершала их чудную процессию.       Первое сентября тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года подходило к концу.

***

      Башня Рейвенкло была почти такой же высокой, как и башня Гриффиндора, в которую первое время неумолимо тянуло вернуться. Там всё началось, там была её жизнь, но насколько сильно ей хотелось туда вернуться, ровно настолько же сильно Гермионе хотелось вычеркнуть любую малейшую нить ассоциации с тем настоящим, которое стало для неё безвозвратно утерянным прошлым.       Грейнджер приняла решение ещё три месяца назад, ещё тогда, когда сидела в луже в тёмном переулке, сжимая в окровавленной ладони острые осколки того, что совсем недавно звалось часами, не понимая ровным счётом ничего. Однако, как любому человеку, особенно девушке, ей были не чужды сомнения, которые то и дело вновь и вновь одолевали её, надавливая то на страхи, запрятанные в самые дальние уголки души, то на ностальгию, которая никогда не смыкала глаз, сверля её лицо пристальным взглядом, облизываясь на изнывающее от тоски и боли сердце.       Вход в гостиную Рейвенкло находился на пятом этаже. Ксенофилиус подошёл к двери с бронзовым молоточком в форме орла одним из последних. Рядом уже никого не было, поэтому он вежливо постучал и принялся дожидаться вопроса, который ему предстояло разгадать.       — В отличие от трёх других факультетов, для входа в нашу гостиную требуется не знание определённого пароля, а правильный ответ на вопрос, заданный стражем. Вопросы, которые задаёт страж нашей гостиной, не повторяются, — пропустил вперёд осматривающуюся Гермиону Ксенофилиус, походя объясняя что-то ещё, только вот она больше не слушала то, что он говорил.       Никогда. Она думала, что никогда ей больше не выпадет шанса побывать в гостиной другого факультета, но, видит Мерлин, она ошибалась.       Круглое помещение, лишённое строгих углов слизеринской гостиной и волевых фигур гриффиндорской, изнутри походило на обратную сторону нераспустившегося бутона белой водяной лилии. Высокие окна, уходящие под самый потолок, были украшены прозрачными, почти невесомыми голубыми тюлями. У приятных бежевых стен стояли высокие книжные полки, и даже такое их количество казалось Гермионе малым.       Пожалуй, ей нравились мягкие даже на вид нежно-голубые кресла, софа и диванчик, стоящие в центре просторной гостиной вокруг овального столика с разбросанными на нём пергаментами. Куполообразный, зачарованный под ночное небо, потолок и атмосфера спокойствия довершали картину.       Пожалуй, девушку смущали только повсеместно мелькающие формы и оттиски воронов и статуя Ровены Рейвенкло, выполненная в натуральную величину. Самая умная и величайшая волшебница в истории словно наблюдала за Гермионой своими застывшими каменными глазами.       Решив не задерживаться, девушка попрощалась с Ксенофилиусом и ненавязчиво потянула за собой облюбовавшую софу Сибиллу, которая, Грейнджер была уверена, не раз и не два засыпала на ней, так и не доходя до своей спальни.

***

      — Вот Ваше расписание, мисс Грейнджер. Выделить Вам гида с вашего факультета? — спрашивал у Гермионы декан, когда на следующее утро она умышленно прогуляла прорицания и руны, решив хорошенечко отоспаться, а после отправиться прямиком на обед.       Перед сном бывшая гриффиндорка наложила на свою постель купол тишины, а также заклеивающие чары на полог, чтобы никто не смог нарушить её сон.       Полурослик выловил её на выходе из Большого Зала и уже десять минут отчитывал у всех на виду. Гермионе, тусклым взглядом сканирующей проходящих мимо студентов и без единого намёка на раскаяние, хотелось просто исчезнуть. Не из-за неловкости или стыда, а потому что ей впервые в жизни захотелось малодушно всё бросить и уйти. Исчезнуть… Насовсем…       — Нет, спасибо, — резковато, но безэмоционально, как робот, отозвалась бывшая гриффиндорка, когда, увидев появившихся в коридоре слизеринцев с шестого курса, ощутила поднимающуюся в груди дурноту.       — У Вас сейчас пара по гербологии, мисс Грейнджер! — крикнул вслед стремительно проносящейся меж студентами девушке Флитвик, потирая макушку и тяжело вздыхая. — И я очень надеюсь, что мне не придётся проверять Ваше присутствие лично!       — На рейвенкло всех психов без разбора берут, я так понимаю? Отлично дополняет невменяемых Лавгуда и Трелони, — мерзко хихикнул Рабастан, поглядывая на такого же криво усмехающегося близнеца и присмиревшую Беллу, в глазах которой медленно мерцал огонёк интереса, а на пухлых губах кривилась ухмылочка. Маленькая и гаденькая.       — Подобные разговоры не делают Вам чести, мистер Лестрейндж. Минус пять балов с факультета Слизерин, — отчитал их полугоблин, заставляя подростков скрипеть зубами от едва сдерживаемой ярости.