Here She Comes Again

Вновь идет она С гнетом на плечах… Так лицом мила, Но печаль в глазах. Royksopp — Here she comes again ©

      К теплице номер семь Гермиона шла не спеша, по пути обводя задумчивым взглядом первую и вторую теплицы, — те здания, которые что теперь, что тогда отводились под занятия самых младших курсов. Те теплицы, где когда-то бесконечно давно занималась она сама, и где, вдуматься только, ей только ещё предстояло заниматься.       Дорогие сердцу воспоминания отчего-то рвали его на части, скоблились будто внутри её горла, цепляясь острыми крючками за скользкие, судорожно сжимающиеся стенки, стремясь вырваться наружу болезненным криком. От охвативших эмоций не хватало дыхания.       Шаркнув по последним каменным ступенькам, переходящим в грунтовую дорожку, она на мгновение замерла, медленно прикрыв глаза и с силой сжав кулаки, на костяшках которых опасно натянулась тонкая просвечивающая кожа, едва перекрывающая синие переплетения множества вен. Она выдохнула и задумалась, как давно всё это было с ней?       Серой вуалью на лицо опустилась грусть, в уголках глаз и губ залегли небольшие, но придающие печали молодому лицу морщинки. Девушка стиснула лямку рюкзака с учебниками трясущимися от напряжения пальцами и устремила взгляд себе под ноги, бессмысленно созерцая, как к её башмакам липла полумокрая, как пластилин, осенняя грязь.       Подойдя к пустой теплице, где не было ещё ни одного ученика, Гермиона внимательным взглядом окинула буйные, опасные лозы растения, с которым шутки были, мягко говоря, плохи. Ей всегда казалось, что Ядовитая тентакула именно поэтому всегда была такой агрессивной и готовой напасть, потому что представляла собой целое состояние: что ни возьми — всё превратится в деньги.       Листья, плоды, сок, семена, щупы. Абсолютно всё.       По привычке достав из сумки учебник, Гермиона по обыкновению хотела найти что-нибудь необычное, насколько это слово вообще могло быть применимо к такому достаточно неординарному растению, но запал, родившийся в её душе, мелькнув тоненькой секундной искрой, мгновенно затух. И лишь тонкие, почти прозрачные пальцы задумчиво оглаживали пожелтевшие странички учебника. Взгляд блёклых, потухших глаз волшебницы был бездумно направлен куда-то вперёд.       Ещё пахнущий летом, цветами и солнцем ветер начал холодить её осунувшееся лицо и острые, открытые колени. Шестидесятые творили нечто невероятное, и те юбки, которые Гермиона купила, были достаточно кокетливой длины. Едва не фривольной. «Хогвартс моего времени едва ли позволил бы мне что-то такое», — с едва задевшей тонкие обескровленные губы улыбкой подумала девушка перед тем, как всё её тело мелко вздрогнуло от холода.       Дрожь, словно пуля, пробила насквозь.       Мурашки всё ощутимей ползли по телу с каждым порывом завывающего ветра, вызывая желание закутаться в мантию и обнять себя руками.       — О, ты тоже здесь… — нарушил оцепенение девушки знакомый голос.       Покосившись в сторону дверей, девушка узнала в говорящем Ксенофилиуса Лавгуда. Бесшумно выйдя из влажной духоты громадной теплицы, раскинув руки в стороны, закрыв глаза и блаженно подставив запрокинутое лицо под вовремя выглянувшее из-за облаков солнце, странный подросток счастливо улыбался, словно и не у него только что было весьма пикантное рандеву с Ядовитой тентакулой.       Белые волосы и его мелово-известковая кожа светились потусторонним, совершенно недосягаемым для кого-либо другого светом, вызывая в груди у Гермионы смутно знакомое чувство и даже желание: смотреть. Как человеку хотелось смотреть на всё, что его чувство прекрасного считало красивым. Не залюбоваться было бы сложно, он сверкал, словно искрящаяся холодным светом бриллиантов снежинка.       — У нас все уроки совмещены со Слизерином? — несколько недовольно прозвучало из уст отвернувшейся к дороге спиной Гермионы.       — Да, — просто ответил Фил, неаккуратно, совершенно бездумно выгребая учебники из сумки прямо на траву. — Хотя в прошлом году были с Пуффендуем…       — Что ты делаешь? — недовольство в голосе девушки прозвучало едва ли отчётливее, чем в прошлый раз, но из-за приближающихся к теплице слизеринцев, градус настроения и благодушия стремительно падал.       — Ищу, чем бы перевязать волосы, — флегматично отозвался Фил, движением головы попытавшись откинуть длинные волосы назад, плющом перевившиеся друг с дружкой намертво, вздохнул и продолжил шерудить внутри сумки рукой, натыкаясь ногтями на грубую ткань подклада и разбросанные перья.       Со стороны слизеринцев раздавались смешки, которые только усилились, стоило Грейнджер подойти к Лавгуду и, опустившись на корточки, начать собирать брошенные в траву учебники. Девушка игнорировала взгляды и шепотки, со странной смесью жалости и отвращения поднимая учебники с замятыми страницами и разглаживая их нежными пальцами.       Книги не заслужили такого отношения Лавгуда, все маги Британии не заслужили того, что готовил им Волан-де-Морт, однако вот она — сидит и разглаживает дрожащими пальцами пожелтевшие страницы книг, подклеивает палочкой оторвавшиеся форзацы, выводит въевшиеся в бумагу зелёные пятна, оставшиеся от травы.       Поднявшись на ноги, Гермиона достаточно грубо сунула их в руки выпустившему от неожиданности из ладоней сумку и ойкнувшему Лавгуду, а сама, трансфигурировав поднятый с земли камешек в синюю шёлковую ленту, движением палочки расчесала его спутанные космы и перевязала волосы лентой.       — Благодарю, — на удивление аккуратно убрав учебники в сумку, поблагодарил он девушку улыбкой.       Со слизеринской стороны класса послышался свист, подошедшие же к теплицам рейвонкловцы не обратили на произошедшее никакого внимания, полностью уткнувшись в учебники.       Стебль вышла из теплицы слишком внезапно, однако успела предотвратить шум, готовый начаться в любую секунду.       — Добрый день, ребята! — воскликнула профессор воодушевлённо, приветствуя притихших студентов. — Скорее проходите внутрь, вас ждёт столько интересного сегодня!       — Там только тентакула внутри, про что интересное она говорит? — пробубнила себе под нос Гермиона, проходя внутрь сквозь широко распахнутые двери, и несколько рейвенкловцев проводили её согласными взглядами.       Слизеринцы переговаривались о чём-то подобном, но только строго между собой.       — Сегодня у нас вводная лекция, и вам не понадобятся защитные мантии и перчатки, однако попрошу вас всё равно быть очень внимательными и не пытаться угодить к жителям этой теплицы на обед в качестве главного блюда, — начала профессор Стебль громко и чётко, занимая собой большую часть теплицы. — Сегодня вашим оружием должен являться ум, а также ушки на макушке! А ни в коем случае не волшебная палочка, мистер Лестрейндж! — предупреждающе произнесла Помона, заметив дурачества слизеринцев, отчего оба близнеца низко опустили ржаво-рыжие головы.       Гермиона и подумать не могла, что в молодости профессор наоборот была ещё полнее, а не стройнее, чем в её времени.       — Сейчас старосты сообщат мне, есть ли на нашем уроке отсутствующие, и мы продолжим наше увлекательнейшее приключение, — любовно оглаживая пухлыми ладонями кадки с цветами, стоящими на столе перед ней, пообещала восторженно профессор Стебль. — Кристина Армстронг? Даниэль Нотт?       — Все здесь, профессор Стебль, — вышла вперёд блондинка с Рейвенкло, не забыв при этом обвести весь свой класс внимательным взглядом, чуть дольше остановившись на ничего не выражающем лице Гермионы. — А также у нас в классе имеется переведённая ученица, Гермиона Грейнджер, — указала блондинка ладонью в сторону Грейнджер, на что той пришлось на мгновение выступить вперёд.       — Спасибо, мисс Армстронг, — улыбнулась профессор длинноволосой блондинке с голубыми глазами, так сильно похожей на Барби, и перевела взгляд на неказистого и чересчур прилизанного Нотта. — Мистер Нотт?       — Факультет Слизерин присутствует в полном составе, — чопорно вскинув голову, заявил худой, совершенно некрасивый и прыщавый подросток, во внешности которого отсутствовал даже намёк на породистость и чистокровность.       — Прекрасно, тогда мы можем перейти к теме не только нашего сегодняшнего урока, но и целого шестого курса. Скажите мне, дорогие студенты, кто из вас ранее сталкивался, быть может, в этой самой теплице или своих научных изысканиях с растением под названием Ядовитая тентакула?       Вверх тут же взмыло несколько пар рук, и профессор хищно улыбнулась, ощущая азарт и крайнее довольство от подкованности в её предмете.       — Замечательно, очень хорошо! А кто мне скажет… — профессор с энтузиазмом фокусника, показывающего номер с вереницей связанных между собой разноцветных платочков, вытягивала из учеников и их умов те крупицы знаний, которыми они обладали, с жадностью прибирая к рукам всё, что они могли ей дать.       Женщина была настолько увлечена, что имела неосторожность оставить без присмотра не особо блещущих размерами мозга слизеринцев.       — А что будет, если съесть цветок? Скажем на спор?       Услышавшая этот вопрос Гермиона не смогла подавить в себе желание со стоном закатить глаза, потому что гриффиндорцев, которых можно было бы охарактеризовать словосочетанием «слабоумие и отвага», здесь не было, и услышать такую чушь от слизеринцев было для девушки сродни удару.       Идиоты. Какие, прости Мерлин, идиоты.       Профессор Стебль успела лишь бросить на шутников раздражённый взгляд, как Гермиона заговорила:       — Станешь фиолетовым, как баклажан, на всю оставшуюся жизнь.       — Что? С чего ты это взяла?! Гр… Грейнджер?! — удивительно, но факт, неизвестный слизеринец, лицо которого она не могла даже и припомнить, знал её фамилию.       — Да будет вам известно, что был такой волшебник по имени Дервент Шимплинг, и был он известен тем, что на спор за один галлеон целиком съел ядовитое щупальце тентакулы. Он выжил, однако его кожа навсегда осталась пурпурного оттенка.       Братья Лестрейндж, глупо хлопающие глазами, буквально загорелись от гнева, особенно когда восторженная Помона Стебль начала хвалить Гермиону за её ответ.       — Прекрасно, мисс Грейнджер! Пять очков Рейвенкло! Буду счастлива видеть Вас на уроке с факультетом Гриффиндор для того, чтобы Вы повторили для них свой блистательный ответ.       Миона криво, абсолютно без радости улыбнулась уголком бледных губ, как бы давая понять, что оценила профессорскую шутку.       Так получилось, что в ходе урока студенты постепенно смещались вправо, как бы двигаясь вокруг длинного овального стола. Так вышло, что именно Гермионе в волосы вплелось несколько особенно ретивых щупалец, до этого слишком хорошо притворявшихся смирными и недостающими до учеников.       Стоящие рядом с девушкой ученики с крикам и визгами отскочили в стороны, словно не были не только волшебниками, но ещё и шестикурсниками, на минуточку, которые столько должны были знать, сколько наспех сколоченному и на скотч примотанному отряду Дамблдора на пятом курсе и не снилось. Утекали сквозь пальцы мгновения, но стоящие вокруг неё подростки так и оставались детьми.       Профессор Стебль ахнула, но резво потянулась за палочкой; оттеснённый от Гермионы другими учениками Фил испуганно замер, ошарашенно наблюдая за тем, как крепкие жилистые побеги тентакулы толщиной с палец обвивались вокруг её шеи, пережимая пышные русые волосы, сдавливая горло и лишая Грейнджер кислорода.       Размышление над решением, пришедшим бывшей гриффиндорке в голову, заняло всего лишь секунду, потому что надеяться оставалось только на себя. Стебль медлила, потому что как человек боялась навредить ученице, но как герболог со стажем волновалась о сохранности растения явно куда больше, чем о Гермионе, у которой уже начало темнеть перед глазами.       Галдёж смолк, и все будто оцепенели, смотря на профессора и заражаясь её ступором.       Судорожно бегающие по испуганным лицам одноклассников карие глаза Гермионы не видели ни их страха, взявшего вчерашних детей так неожиданно крепко и сразу за горло, ни ещё несколько лоз, стремительно потянувшихся к её ногам и рукам.       Тишина, болезненным куполом оглушившая уши, душила Гермиону не хуже сдавившей шею тентакулы.       Хлёстким движением вскинув руку с палочкой вверх, она вдавила её кончик в стискивающие тонкое горло лозы и сквозь шершавые, потрескавшиеся губы, проронила последними остатками воздуха хриплое, но отчётливое, отчаянно волевое «Диффиндо».       Зелёную удавку расчертило тонкой светящейся нитью, которую мгновением позже полностью поглотило поразительно умное пламя, в одно мгновение превратившее душившие её путы в пепел, что серой серебряной пылью осел поверх чёрной мантии на её плечах, груди и спине.       — Ох! Прости, моя дорогая девочка! Какой ужас! — причитала побледневшая Помона, протиснувшись к потирающей открытую шею, на которой виднелся фиолетовый след от лоз, девушке.       Гермиона безучастно смотрела на лежащие под ногами, обрезанные огнём волосы, и думала о том, что всё, что ни делается, — всё к лучшему. В глубине души она всегда хотела попробовать каре. Раньше, из года в год, останавливали глупые мысли о том, что смену имиджа могли связать с желанием измениться, привлечь чьё-то внимание или решить какие-то внутренние конфликты, признать, допустить мысль о том, что она могла сделать это в угоду кому-то или чему-то.       Только теперь, оказавшись здесь и сейчас, Гермиона наконец-то задумалась над тем, а кто же были и есть эти мифические «они»? И какое ей было дело до их мнения о том, что делала она?       Выходило, что «нет познания без хождения по границе саморазрушения»? Наверное, да, его нет.       С трудом отбившись от сочувствующих непонятно чему рейвенкловок и от расспросов поражённых её порывистостью слизеринцев и дождавшись конца урока, едва выйдя из теплицы, Гермиона без задней мысли вытащила из кармана мантии пачку маггловских сигарет, подцепила двумя пальцами тонкую палочку в белой бумаге и в приглашающем жесте протянула её разглядывающему новый образ девушки Ксенофилиусу. Лавгуд расплылся в улыбке, настолько эйфоричной, что Гермиона хотела было предупредить его, что там не трава, но замолкла на полувздохе. Не было смысла. Такого чудика с чего угодно вставило бы.       Однокурсник без лишних слов проследовал за ней, словно та самая пресловутая снежинка, подхваченная сильным ветром, которая летела туда, куда и ветер, но в то же время была абсолютно сама по себе.       Курящей за теплицами Гермионе в компании лежащего на траве и мечтающего о высоком Ксенофилиуса было интересно, а знали ли маги про Твигги? Колко усмехаясь, затягиваясь поглубже, она с тихим смехом, в котором звенело отчётливое отчаяние, выпускала сквозь едва приоткрытые губы густой едкий дым, словно прожигающий её изнутри.       Опиралась спиной на толстое стекло теплицы, за которым бесились разные виды ядовитых тварей, по ошибке названных цветочками, она облизывала губы, держала тонкую сигарету меж пальцев, картинно стучала фильтром по губам и ничуть не боялась спалившей её за этим занятием Беллатрисы Лестрейндж, внезапно объявившейся на горизонте.       — Дымишь как паровоз, Грейнджер! Во рту ещё не вяжет? — колко, как и ожидаемо, весьма живо и самую малость истерично пронеслось над поляной, разделявшей слизеринку от расслабленных рейвенкловцев.       Наверное, ей стоило быть польщённой. Всего второй день, а её имя знала сама Беллатриса Лестрейндж. Вау.       Ведьма, которая в будущем отняла столько жизней и, конкретно у Гермионы, близких людей, выглядела сумасшедшей злобной малолетней сукой, да, но не безумной убийцей, нет. И вот от этого понимания и, как следствие, отсутствия ненависти при взгляде на неё у Грейнджер горчило во рту, да. Но не от сигарет. Сигареты, по сравнению с этой горечью предательства памяти, были просто райской, приторно-сладкой амброзией.       — Можешь проверить, — фыркнула волшебница без капли смущения и затянулась в последний раз, докуривая никотиновую палочку до конца.       Белла приподняла в удивлении бровь, недоверчиво и в то же время нахально усмехнувшись, но отдёрнула школьную мантию и двинулась навстречу.       Ощупывая пальцами проглядывающие под свитером рёбра, которые даже в самые отчаянные времена не выглядывали у неё так сильно, стесняясь собственных отчаянно худых ног, которые только и оставалось скрывать мантией, наблюдая из-под полуопущенных ресниц за грацией движущейся к ней Беллатрисы, плывущей над землёй словно молочно-серый туман, маглорождённая волшебница впервые за долгое время ощутила что-то кроме усталости, ненависти, направленной но себя, и пустоты.       — Ты же мне совсем ничего не оставила, глупышка, — улыбнулась слизеринка, остановившись в двух шагах от Гермионы, хитрым взглядом чёрных сверкающих глаз провожая полетевший в траву окурок.       Услышав это, Грейнджер пару раз рассеянно моргнула, устремила взгляд на обольстительно красивое, да с толикой безумия, но удивительно гармоничное в каждой своей черте лицо, и окончательно потерялась в беспокойном вихре кудрявых, смольно-чёрных волос, оплетающих её лицо, аристократично белую шею и узкие, изящные плечи.       Это новое чувство, вставшее в горле, на вкус было какое-то прогоркло-сладкое. Совсем-совсем ей до этого не знакомое.       Руки, живущие своей собственной жизнью, безотчётно залезли в собственные заметно укороченные волосы, приглаживая их и пропуская сквозь пальцы.       Нет, сглотнула она, с усилием опуская ладони вниз и вынимая пачку из кармана мантии, чтобы предложить сигарету Белле просто в знак мира, она знала это чувство, вспомнила. Хоть и испытывала раньше не так уж и часто.       Имя этому чувству — Зависть. Зависть её красоте, изяществу и природному обаянию.