Цирк Самоубийц

      Сал коротко, почти беззвучно усмехается, стоя в больничной грязной, с разбитой плиткой, ванной комнате. Здесь тусклый свет лампы мигал так, будто сам был на грани нервного срыва или истерии. В пальцах парня — осколок стекла. Тонкий, полупрозрачный и острый. Сал неторопливо проводит им по внутренней стороне предплечья, раскрывая бледную кожу.       Сал Фишер устал. Не в том смысле, что он хочет отдохнуть. Эта усталость слилась с его костями воедино, заставляя чувствовать хроническую боль. Он так устал страдать, так устал чувствовать окружающий мир, что он просто больше не может это терпеть.       А мир за пределами больничного корпуса больше не имел формы. В его голове уже даже не было какого-либо образа, представления. Что там происходит, как там что-либо происходит — он не знал. А если он когда-то это и знал, то уже давно позабыл и вспомнить не сможет.       Сегодня кто-то разбил миску в столовой. Хруст, брызги, крики и глухой звон разбитой керамики заполнили пространство быстро, не медля. Её содержимое вывалилось на пол: каша, как чья-то серая рвота — противная и омерзительная, на которую тошно смотреть, не то чтобы есть.       Увидев это, Сал лишь моргнул. И подумал: спасибо.

Спасибо за возможность почувствовать хоты бы что-то, причинив себе боль.

      Физическая боль стала для него не просто заменой моральной — она стала для него каким-то языком. Тем, которым он может поговорить с собой, чтобы понять, что он всё ещё может что-то чувствовать внутри себя. Не боль, но что-то другое.       Он раз за разом резал свои руки, думая, что с каждой новой раной ему станет легче. Что всё вытечет наружу — тревога, злость, одиночество. А вытекала лишь кровь. Тёплая, тёмно-красная, напичканная различными препаратами, что врачи вечно сунули ему то в руки, то в рот, если он сопротивлялся.       И то, странно, — уже не больно. Ни капли. Сал бы хотел чувствовать эту боль. Чтобы его трясло от боли, чтобы он даже вскрикнул или пискнул, плакал. Но нет. Он ощущает лишь приятное жжение, щекочущее его нервы. И тепло… Его глаза закатываются, рот раскрыт в беззвучном стоне, как у утопающего.       Хорошо…       Очень хорошо.

Ему уже не больно.

      Парень хотел бы вернуться домой и жить спокойной жизнью. Вот только...       Вот только дома-то, по сути, у него никогда и не было.       Он хмыкнул, скорее от безысходности, нежели от веселья, и услышал, как кто-то вошёл в ванную.       Это был какой-то парень. Может того же возраста, что и Сал, может младше. Высокий и болезненно худой, бледный и больной. Он тяжело дышал. Возможно, у него астма, возможно, он в эту ванную комнату бежал, как в убежище. Казалось, сделает шаг — и рассыпется массой из костей и мяса. Он поднял свои испуганные глаза на Фишера… и застыл. Его дыхание сбилось ещё сильнее и он встретился своим взглядом с голубыми глазами Сала.       И те были… пустыми. Словно они были разбитые, как стекла окон в заброшенном доме, в котором живёт какая-то нечисть, которая даже в заброшенных старых стенах себе места найти не может .       Рука Сала истекала кровью. Капли медленно стекали в раковину и на пол, расползаясь почти чёрными кляксами по желтоватой из-за грязи плитке. И Салу это нравилось. Это было красиво. Настолько красиво, что Фишер едва сдерживал свой смех, который рвался наружу. Ему нравилось, что он пачкает эту больницу на каждом шагу. Оставляет свои следы, которые успевают высохнуть и словно когтями впиться в плитку или стены — даже если всё дочиста вымоют, эти следы останутся всё равно.       Сал уставился на незнакомца, который с каждой секундой дрожал всё сильнее, как-то дёргая своими руками и губами.       — …Ну и хули ты уставился? — прохрипел Фишер, опустив взгляд на своё запястье. Осколок стекла вновь скользнул по коже: глубже и медленнее. Томно. Кровь сочилась из раны, плыла по стёклышку, заставляя чёрные зрачки только расширятся. Он задышал чаще. От удовольствия, что заставляло его тело дрожать. Его губы вновь дёрнулись под протезом, даже слетел тихий выдох.       — Ты… Тебе… Вам…

Нужна помощь?

      — Да мне насрать, — вскипает он, грубо и яростно выплёвывая слова. — Делай, что пришёл делать. Мыл руки — мой. Срать пришёл — сри. Только ко мне не лезь. Я тебе не мешаю, ты мне не мешаешь, понял? — Сал вдруг поднимает на него свои глаза, заставляя незнакомца шарахнуться. Бешеные, яростные, неживые. — И никому, никому, блять, ни слова. Иначе я тебя здесь сам этим стеклом…       — Д-да, конечно, — отвечает он не медля ни секунды, дёргаясь в сторону, к самой дальней раковине, как загнанный в ловушку зверёк. — Я Вас понял, — и поскорее отходит умыть лицо.

Убью.

      У незнакомца трясутся руки, как у старика, и он едва может открыть кран, чтобы получить хоть немного ржавой воды. Он теряет на эту процедуру минут пять, заставляя Фишера яростно хмурить брови, хотя, по сути, они друг другу не мешают. Закончив, незнакомый парень, на ватных ногах, выходит из ванной.       Нет, всё же он не выходит.

Он выбегает из ванной.

      Да, Сал, браво. Ты просто молодец. Напугать беднягу до полусмерти. Так держать.

      Фишер хохочет. Рвущийся из груди звук наигранный, неестественный, словно разбивающееся молотком стекло. Он тянется к протезу и резко срывает его с лица, небрежно кидая его в заляпанную собственной кровью раковину. Голубые глаза сверкают опасными холодными огнями, кричащими о ненормальности их владельца.       Эти глаза больше не могут принадлежать человеку. Да и Сал в отражении человека не видит. Он видит монстра. Изуродованное нечто, лживое, сломанное, не заслуживающее ни капли жалости. Сал не человек. Больше не сын, не друг. Он никто.       Он медленно приближается к зеркалу, смотрит на отражение так, словно по ту сторону — его самый ненавистный враг. Сал поднимает свою окровавленную руку, пальцем размазывает кровь по поверхности, обводя каждый свой шрам на отражении. Он сжимает свою челюсть и скрипит зубами:       — Это ты… Это всё ты, сука…       Он вдруг замирает. Его губы дёргаются в усмешке. Горькой, кривой, чудовищной и чужой. Он медленно поднимает руку и… слизывает свою кровь. Он выдыхает со смешком, смотря на себя, и его язык вновь двигается, собирая темную кровь. Она пачкает его губы, подбородок, противно капает везде, куда только может. Но он не спешит её вытирать. Лишь улыбается своему отражению. И эта улыбка говорит: ха, смотри, что я могу. Из его глаз начинают течь слёзы, внезапно, без предупреждения, как порыв рвоты. Они вырываются из глаз, стекают по лицу, смешиваясь с кровью на бледном запястье.       Он хитёр и умён. Сал знает, как резать. Аккуратно. Не вены, а кожу, поглубже. Чтобы еще быть в этом мире, в мире живых существ. Чтобы не увозили на койке, не зашивали руки. Чтобы не связывали, заставляя его лежать скованным у себя в палате, слушая допрос психиатра, который в ответ будет слышать одно лишь враньё.       Но Салу не больно.       И он вовсе не плачет. Слёзы? Пф, это всё брехня. Вода, да и только.

Тогда, что же он делает?

Он смеётся.

      Как тот, кому уже некуда отступать и не за что бороться.

Он сходит с ума.

      Медленно. А может и быстро.       Он кивает сам себе, будто подтверждая свой диагноз.       — Ха… да-а… Я псих… Я ёбаный психопат, ха-ха-ха…       Он откидывает голову назад, захлёбываясь своим смехом. Окровавленным пальцем рисует что-то на зеркале. Его дыхание сбилось ещё сильнее, и не восстанавливается.       Он тянет свою руку к своему лицу. Касается кончиками пальцев щеки, проводит медленно по рубцам, царапает ногтями. Тяжело дыша, он размазывает по своему лицу кровь, смотрит в зеркало огромными голубыми глазами. Другая его рука путается в его волосах, тянет, заставляя его глаза метаться из стороны в сторону. Брови его ползут вверх, с губ слетает хриплое и быстрое дыхание. Его трясёт и он слабеет. Отпустив свои волосы, он хватается за потрескавшуюся раковину и выдыхает, вновь ладонью проводя по зеркалу, размазывая свою собственную кровь.       Он цепляет на своё лицо грязный от крови протез. И снова глядит на зеркало. А зеркало уже даже не отражает его. Оно перепачкано в его крови, исписанное различными цифрами, обмазано кровью, оставляя след его ладони.

ОН — САМ СЕБЕ КАРА.

***

      Он входит в свою палату понуро опустив голову, смотря под ноги — туда, где плитка давно перестала быть белой. Серо-жёлтые квадраты, перепачканные какими-то пятнами и с разводами от хлорки, трещинами. Он знал их наизусть. Каждый узор из грязи, каждую царапину и трещину. Он поднимает голову и… замирает. Фишер вопросительно смотрит на трёх незнакомых ему людей, в его палате.       Что за чёрт?       Откуда они здесь взялись?       Да, здесь были ещё свободные койки. Пустые, Богом забытые на века, как плиты на кладбищах. Плиты тех, к кому ни разу не приходили после похорон, а возможно и на похоронах даже не бывали.       Но к нему никогда никого не клали. Не за всё это чёртово время. Как будто все его боялись. Как будто он — какая-то зараза, тысячелетнее проклятие.       Так почему именно к Салу Фишеру кого-то положили? Именно сейчас?       Ну и что сейчас, блять?       Сал стоит в проёме, не двигаясь и не моргая. Воздух стал каким-то спертым, напряженным и тяжелым. Словно перед бурей, хотя сейчас не было этого вида тёмного неба и освещенного солнцем поля одновременно.       Первый — патлатый парень. Худой, бледноватый, с огромными широко распахнутыми и блестящими карими глазами, в которых виднелся какой-то страх. Он мечется взглядом: стены, окно, потолок, Сал. И снова… Сал. И опять… Сал. Сал. Сал. Сал…       Фишер скалится. Лицо искажает улыбка искажённая, механическая. Из-за его протеза ни хрена не видно. Но это и не нужно. Кто умеет чувствовать, почувствует и ту ужасную улыбку, и этот мёртвый взгляд.       А может, видно.

Но тот, кому видно, ничего не скажет.

      А второй… он какой-то другой. Блондин, с вырезанной пентаграммой на шее и глубоким взглядом смоляных глаз. Спокойный, почти как мертвец. Он наоборот, почти завороженно смотрит на синеволосого, держа в руках край белоснежного одеяла. Хотя белоснежного ли? Явно где-то будет красоваться странное не отмывающееся пятно. Сал сам на несколько секунд дольше задерживается взглядом на нём, рассматривая смуглую кожу и ярко-выраженные синяки под глазами.       И Сал издаёт смешок, изгибая одну бровь вопросительно. Почему он так на него смотрит? И почему он… не боится?       Третий человек… ох, вон та девушка, сидящая на койке, словно на собственных похоронах… Щеки впалые, а губы бледные, искусанные. Тоже побледневшая, словно она давно потеряла смысл в своей жизни. Или словно с неё спустили всю её кровь, которая давала ей и её коже жизнь. Её руки на коленях бледные, сухие, как у восковой куклы. От неё чувствуется сильный страх, который заживо её сжирает.       Сал вновь замирает. И думает: что, чёрт возьми, она здесь делает?       Это ведь мужская палата. Здесь могут происходит неведомые женщине вещи. Здесь не место тем, у кого тоненький голос и узенькие плечи, и голосок-то ангельский.       Но она сидит, бледно-зелёными глазами смотрит на каждого из них, по очереди. Как будто они… её палачи. Словно она гадает, кто из них начнёт первым прикасаться к ней, шептать гадости и сжимать сильной рукой ее рот, не разрешая кричать от испуга, не разрешая молить о помощи и просить о пощаде.       И Сал очень хорошо чувствует её страх. Как её лицо с каждой секундой всё больше искажается. Её страх липкий. Вязкий. Он как отвращение, ненависть и боль, а не простой испуг. Эта девушка, она боится не именно этих троих мужчин.       Она боится всех. Каждого, у кого грубый голос и руки, покрытые мозолями, способные крушить и ломать.       Она медленно моргает, словно бдит. Как жертва, в своём укрытии ожидающая хищника. Она хочет сбежать. Закопать себя заживо, лишь бы никто её не трогал. Она бы содрала с себя кожу и сожгла свою душу, как старую, ненужную бумагу, лишь бы её никто не видел и никто на неё бы не смотрел.       Сал моргает, с трудом отрывая от неё взгляд. Не потому что ему её жаль. А потому что Сал не понимает: что все вообще забыли здесь? Что забыли эти люди у него в палате?       Он делает резкий шаг назад, заставляющий всех дернуться. Голубые глаза смотрят на табличку на двери, затем он заходит обратно в палату, и грубо захлопывает за собой дверь. Его зрачки подрагивают, как и губы, которыми он начинает двигать, спрашивая:       — Я что… перепутал палату? — язвительно выдаёт он спустя паузу, затем усмехается: хищно и сумасшедше. — Да нет. Это моя, — он слегка склоняет голову набок, затем бешено смотри на девушку, которая судорожно ловит губами воздух, паникуя. — Вы? Новенькие?       Трое кивают. Синхронно. И неважно, что кто-то неуверенно, кто-то боязливо, а кто-то безразлично. За то одновременно. Голубоглазый издаёт тихий смешок, качая головой, слегка недовольно. И снова смешок слетает с его губ, низкий и тяжелый.       — Миленько, — бросает он, затем ещё раз оборачивается на дверь. Его брови хмурятся, когда он видит, что дверь до конца не закрылась.       Фишер тянет её, вновь грубым и небрежным действием. Дверь скрипит, отчего голубоглазый морщится, матеря её себе под нос. Он её всей своей душой ненавидит, с самого первого дня здесь. Она, дверь эта, скрипит так сильно, будто бы просит о помощи, будто бы это ей здесь плохо. А не им.       А не ему.       — А теперь, — голос у Сала лёгкий, почти детский, — я буду вас…       Он облизывает свои сухие губы, медленно, с наслаждением, и хлопает в ладоши. Его глаз дёргается. Повисает тишина, а затем Сал со смешком улыбается.       — …пиздить, — выдыхает он наконец, словно выстреливает этим словом, как из пистолета. Оно повисает в воздухе, липнет к стенам палаты и режет тишину. Его губы растягиваются в мерзкой, кривой усмешке, а глаза сверкают как у ребёнка, только что придумавшего весёлую, но очень злую игру.       Девушка вжимает голову в плечи, уже совсем не скрывая свой страх. Её глаза наполняются слезами от животного страха, тело беспомощно трясется. Патлатый парень тоже отходит подальше — к стене, надеясь с ней слиться воедино. А блондин… хаха, блондин хмыкает и ложится на свою койку, скрестив руки за головой. Его равнодушие было демонстративным.       Фишеру от этого забавно и он, махнув рукой, идёт к своей кровати, несильно улыбаясь. Затем смеётся не весёлым смехом, говоря на выдохе:       — Спокойно, — говорит он, почти ласково. — Я буду вас пиздить своими срывами. Каждые часы.       Он опускается на свою кровать, подмигивает — может себе, может всем троим, а может даже воздуху. Он начинает закатывать свои рукава медленно, очень медленно. Так же, как психически больной втирает ногтем грязь в свежую, кровоточащую рану.       — Будьте как он, — Сал кивает на блондина, разговаривая монотонным голосом. — Не бойтесь меня. Я не кусаюсь.

Конечно он не кусается. Он ломает. Грызёт изнутри. И делает больно не телу, а психике.

      Блондин оценивающим взглядом смотрит на Фишера, почти лениво. Молча, но словно с вызовом. А может… с любопытством.       Сал плюхается на свою койку и та под ним скрипит. Он снова недовольно морщится, думая, что в голове гудит. Как будто какая-то сирена орёт там беспрерывно и голубоглазый уже давно потерял смысл этого звука, поэтому сейчас там осталось лишь жужжание. Толи вода плавает там, желая вылиться через уши, толи смола, не разрешающая быть в адекватном состоянии, плавя извилины мозга.       Он ненавидит этот звук так сильно.       Сал чувствует взгляды на своих предплечьях. Там порезы — и маленькие, и большие, и старые, и новые. И засохшая кровь, и та, которая размазана по всему предплечью и испачкавшая белый пижамный рукав изнутри. Там порезы, которые никак его не спасают, там порезы те, которые заставляют чувствовать хоть что-то интересное.

Ну и кто бы мог подумать, что Фишер пьёт собственную кровь?

      — А тебя, кстати, — голос Сала становится тягучим, почти интимным, — я бы укусил.       Он облизывает нижнюю губу, она потрескавшаяся и на ней засохшая кровь. Он проводит языком медленно, с каким-то извращённым удовольствием. Будто бы вспоминал вкус и то, что он творил в ванной комнате минутами ранее.       Сал смотрит прямо на блондина. А тот смотрит в ответ, не моргая и не отводя взгляда.       — Я бы тоже, — хрипят в ответ.       Без стеснения и без страха.       Фишер усмехается, коротко и резко. Его дыхание становится чуть громче, чуть тяжелее.       — Ловлю на слове, — отвечает он, и в его голосе звучит толи вызов, толи нервный смех. Он смеётся, и этот смех вовсе не похож на радость. На гниль, что копится у него внутри. В мозгу уже очень давно забыты понятия, что правильно, а что нет, и знаний о приличии там тоже ни капли не осталось.       А блондин хмыкает ему в ответ. Коротко и удовлетворённо.       Фишер вдруг говорит уже спокойнее, почти человечно:       — Может познакомимся? Раз уж нам теперь здесь всем вместе… жить, — последнее слово он проглатывает, как-будто оно ядовитое. — Меня зовут Сал. Мне двадцать.       Это звучит отстранённо. А голубые глаза Фишера вновь тускнеют.       Сначала они все молчат. А потом шевелятся на своих койках, отвечая парню по очереди.       — Эшли. Восемнадцать, — подаёт голос зеленоглазая, говоря очень тихо, едва понятно и едва разборчиво. Но Сал её слышит. И в его глазах смешиваются различные эмоции ураганом. В его горле застывает ком и он свой пристальный взгляд опускает. А Эшли от этого взгляда пугается и отворачивается, словно умоляя самого Бога стереть её из этой палаты, да побыстрее.       — Трэвис. Двадцать три, — блондин смотрит Фишеру в глаза, а последний лишь ими ему улыбается, повернувшись к нему. Эшли поражается его смене настроения. Как так можно?       — Ларри. Мне тоже двадцать три, — чуть небрежно бросает патлатый. И, как будто желая с себя смыть с себя остатки диалога, ложится на спину и смотрит в потолок, будто бы там есть хоть что-то, кроме трещин.       И все замолчали. Снова. Фишер наклоняет голову вбок, понимая, что он не особо-то и помнит как общаться с другими людьми. В последний раз он здесь в больнице общался с одной девушкой, возможно даже был в неё влюблен, или она просто ему симпатизировала. А до больницы, он… он пил в подворотнях с "друзьями"? Наверное, это были, всё же, не друзья. Это были такие же, как голоса в его голове. Только у них были руки, что могли больно схватить и унизить не словесно, а физически.       Было так тихо, что можно было услышать крики и смех пациентов с другого конца больницы. Сал тупил в стену, наверное, минут десять, а потом резко зашевелился, пугая этим Эшли, которая сильно вздрогнула и едва не вскрикнула.       — Я… — начинает он. — Видите это? — он указывает на протез и трое кивают. Ну, конечно же видят. Не видеть — надо быть слепым, ну или мёртвым. — Вы… поймите меня, когда я тут жил один, я его снимал. Я… не могу спать с ним. Он мешает мне дышать, — он, замолчав, смотрит на девушку, которая отводит взгляд, в котором застывают слёзы страха снова. Это Фишера не обижает ни капли, но за то интересует. Очень сильно… интересует. — Вы не против если я буду и при вас снимать? Это не добьёт вашу психику до конца? — нервно усмехается он. — Если не хотите, могу попробовать спать с ним. Буду мучится, но что ж… кто здесь не мучается, да? Ха… хаха…       — Снимай, — говорит Трэвис безразлично. Он даже не смотрит на него, оглядывая белую стену. Она старее чем могила его прабабушки. — Это твоё право и разрешения спрашивать у нас тебе не надо. Абсолютно.       Сал улыбнулся, почти по настоящему. И снял протез. Внутри что-то зашевелилось, ведь ему, наверное, получилось влиться в доверие к ним. К Трэвису так точно, разве нет?       Когда они услышали щелчки креплений протеза, их глаза невольно поднялись на синеволосого и трое сразу же открыли рты.       Они, мягко говоря, в шоке. Грубо говоря, в ахуе.       И Сал смеётся, чувствуя эти взгляды на себе. Голубоглазый сейчас чувствует себя очень важной персоной и ему не хватает лишь своей ладонью, как веером, помахать, для более эффектного зрелища. Мол, да-да, я такой, восхищайтесь. Что ж, ребята, возможно, ждут его автограф? Ах. У Сала его же нет.       Лицо Фишера абсолютно всё в шрамах и рубцах и кто с ним это сделал — им остаётся лишь гадать. Только Сал знает правду. Они разной длины, разной глубины и ширины. В некоторых местах есть ожоги, которые, видимо, не пройдут даже спустя пятьдесят лет. Губы у парня сухие и потрескавшиеся, а с правой стороны — от уголка губ до самого уха идёт очень длинный порез, который зашит. Там даже сейчас видно какие-то скобы, или что это… Будто Сал сам себя по частям собирает и не разрешает себе рассыпаться. Глаза теперь не выглядят так, будто улыбаются им всем, они до жути пустые. Даже если и Фишер посмеётся, эти глаза выдадут всю правду: этот человек состоит из одной лишь фальши. Словно скажут: я умер, пока ты со мной говорил. Или, если быть точнее: я уже умер, а ты всё ещё болтаешь, кусок ты говна. Он состоит из лжи, сумасшествия. Он заврался сам себе, и уже не отличит ложь от правды. А остальные, пока что, этого не увидят.       А может, не будут видеть ещё долго.       Ясно то, что с ним связываться лучше не стоит.       Он кладёт протез на свою прикроватную тумбу, которая скрипит и шатается, затем удобно укладывается на кровати.       — Я посплю, — говорит он, кутаясь в одеяле, как гусеница в коконе. — И, да, — он обводит их всех взглядом, заставляя Эшли вздрогнуть. И он… специально смотрит на неё подольше. — Если я неожиданно вскочу посреди сна и начну смеяться, — взгляд его теперь останавливается на Трэвисе. — Зовите санитаров. Ради вашего же блага. Я вас прошу.

***

      Грохот тела о линолеум звучит так, будто кто-то с силой швырнул мешок с мясом на кафель. Не человека, а безжизненную массу костей и плоти. Палата мгновенно замирает. Воздух становится густым, как заплесневелый мёд. Даже стены, по привычке скрипящие и потрескавшиеся, будто сдерживают дыхание. Откуда-то сверху слышно, как кто-то орёт: дико, изломанно, в истерике. Кто-то бьётся об стены или двери. Но это уже никого не тревожит. Это всего лишь фоновый звук и обыденность.       Свет в палате тусклый, лампы гудят как старые радиоприёмники. Жёлтые пятна света размазываются по серо-зелёным, облупленным стенам, как гной по раздавленной ране. Приятное зрелище, не так ли? Потолок весь в разводах, от плесени до засохшей крови и её уже никто не отмывает. Её уже даже ничто и не отмоет. Здесь всё запущено. Заброшено. Но почему-то живое. Возможно как раковая опухоль, от которой тяжело избавиться.       Пол холодный, грязный, исписанный чьими-то ногтями и пятнами неизвестного происхождения. Под кроватями валяются богом забытые, многолетние комки ваты, использованные бинты, забытые таблетки, засохшая рвота. А окно, оно будто имитация надежды: оно не открывается. Оно забыто. Из него видно только внутренний двор, где каждый день кто-то орёт, кто-то дерётся, кто-то теряет сознание, рыдает и разрывается от боли, в любом виде. То волосы выдирают на своих головах, то себе отгрызают губы. С ума сходят даже те, кто не от сумасшествия лечится, и пуще тех, кто сумасшествием диагностирован.       Койки металлические, с пружинами, которые звенят, когда кто-то садится. На них матрасы, пропитанные мочой, потом, иногда и кровью. Одеяла — пародия: тонкие, как человеческое терпение. Или как терпение Сала Фишера. Подушки слежавшиеся и пахнут смертью. А может, воняют.       И когда Сал падает, Трэвис резко встаёт, но делает это спокойно. Подходит к нему, не торопясь, не паникуя, и смотрит на его тело, скрученное в неестественной позе. Сал будто в агонии, хрипло дышит, лицо искажено. Изо рта его течёт едва заметная пена.       Эшли вжалась в угол и обхватила себя руками. Она не дышит, ведь дыхание от страха так сильно задержала, что губы её посинели слегка. Даже моргать девчонка боится. Для неё каждый мужской рывок это потенциальная угроза. Даже этот болезненный и бессознательный.       — Санитара? — шепчет Ларри, сжав карандаш в руке так, что он едва не ломается. — Или не надо?…       Но Трэвис уже сидит на своих коленях рядом с Фишером. Смотрит. Наблюдает. И шепчет что-то, чего никто не слышит. В его чёрных глазах нет страха. Но есть что-то тёмное. Что-то, что будто притягивается к безумию.       Сал не открывает глаза. Он лежит на полу как труп, дёргается во сне, затем нездорово улыбается, тихо, через сон, смеясь. Он что-то бормочет, о чём-то просит, но никто не может разобрать его бредовых слов. Его ладони слегка трясутся, затем словно от боли пальцы его выкручиваются. Толи судорога хватает, толи что… кости трещат и хрустят, дыхание обрывистое, уже похожее на собачий скулёж.       — Всё, хватит! — Трэвис берёт его за плечи, пытается встряхнуть. — Эй! Хватит, Сал, просыпайся.       Но Сал не просыпается. Хрипло вдыхает, а затем снова бормочет, пока его веки подрагивают и ресницы дергаются.       — Вы меня не спасёте. Никто меня не спасёт. Даже она, — говорит он. — Она сказала, что я должен страдать. Голос… Женский…       Эшли сдавленно вскрикивает, прижимая обе ладони к своему рту. Она сводит свои брови к переносице, горбясь и тяжело дыша в свои ладони, краснея, или синея, от нехватки воздуха.       Ларри встаёт и кидает карандаш на койку, в голове прокручивая свои возможные дальнейшие действия.       И только в этот момент дверь палаты открывается. Входит санитар. Вялый, с вонючей сигаретой за ухом, с видом человека, которому на всех насрать. Глаза сонные. На халате — пятна, возможно, крови. А может, супа. Его это не волнует и не будет волновать, пока ему платят за то что он просто приходит в эту чёртову больницу.       — Опять он? — спрашивает он лениво. — Пусть валяется, Боже. Главное вы не поубивайте друг друга. Бездари.       Он раздраженно закатывает свои глаза, после того, как выплюнул последнее слово, и закрывает дверь, не дождавшись какого-либо ответа от кого-либо из троих пациентов. Скрип… он такой же, как всегда. Дверь жалуется. Дверь плачет, скулит и молит о пощаде.       И палата снова замирает. Только Сал лежит на полу и еле слышно повторяет, дрожащим голосом:       — Она смеётся… Ха-ха… Ей смешно…

***

      Сал резко просыпается и начинает смеяться. Громко и неконтролируемо. Смеётся и сразу же начинает плакать. Плачет и орёт на всю палату, в которой сейчас находится только Трэвис. Ларри ушёл в туалет, а Эшли забрал врач.       Фишер сжимает своё запястье и один свежий порез лопается. Кровь снова хлещет, пачкая кожу. А кровь эта очень тёмная. Почти чёрная. Она обжигает кожу, заставляя захлёбываться влагой из глаз. Голубоглазый перестаёт кричать, лишь смотрит на свои руки, вздрогнув, со слезами на глазах.

Завораживает.

      Трэвис подходит к нему и садится на край чужой койки.       — Мне позвать санитаров? — тихо спрашивает он. Где-то внутри себя он боится. Очень сильно боится.

Но не за себя.

???

??!

?!?!?!

      — Нет, — шепчет Сал, огромными глазами рассматривая мутную палату. Его тело дергается, руки трясутся. — Никого не зови, — парень слизывает со своих губ солёные слёзы. — Никого, ты слышишь? — он утыкается в плечо старшего и снова начинает плакать.       Фелпс аккуратно обнимает его, поглаживая по голове, с целью успокоить. Убаюкать, как маленького, пугливого ребёнка.       Сал вдруг его ударяет своей ладонью. Трэвису больно, но он лишь стискивает свою челюсть и сжимает губы. В его глазах темнеет, и он мутно слышит слова Сала: «Ты слышишь?»       Мать твою, ты слышишь?       Ты меня слышишь?       !Ты… ты слышишь меня? Или нет… ты…?       Ответишь ты мне?… или нет… скажи уже, а?!       — Что тебе снилось? — спустя несколько минут тишины спрашивает блондин, слегка зашипев от головокружения.       — Ад, — тихо отвечает парень. Его голубые глаза дергаются, он вздрагивает, затем с его губ слетают тихие, короткие смешки. И голова его дергается.       — Ад?..       Сал воет ему в плечо, сильно вцепляясь в него, кажется, оставляя синяки. Сейчас ему хочется умереть, очень сильно и, возможно, только так он не будет больше так сильно и страшно страдать.       Ему не снился тот Ад, о котором мы привыкли говорить. Ему снилось что-то, что было намного хуже.       Трэвис дергается от резкой боли в руке, снова сжимая свои губы в тонкую линию. И вновь его голова кружится.       — Кошмары пожирают меня, — шепчет Сал, стеклянным взглядом смотря на пентаграмму на шее блондина. С его руки капает капля крови на белую постель, сразу же впитываясь в ткань. — Они меня пожирают, даже не используя столовые приборы. Глотают, медленно… жрут, — Сал клацает зубами, затем аккуратно дотрагивается до пентаграммы пальцами, а Трэвис даже не дёргается, едва ли слыша и понимая, о чем он говорит. — Тебе… снятся кошмары?       — Иногда, — спокойно отвечает Трэвис. Тихо, голос почему-то стал сиплым. — Но чаще — нет.

Потому что я не сплю.

      Спустя некоторое время, он смотрит в его бездонные, вымытые слезами глаза. А потом — тонет в них. Без возможности всплыть. Его разум путается. Он не понимает, где граница между жалостью и влюблённостью.

И утопает ещё сильнее.

Наверное, влюбляется?

ЗРЯ.

      Сал шмыгает носом и смотрит на своё запястье. Что ему делать? Взять и слизать кровь на глазах у блондина?       — Может, мне принести бинты? — спрашивает черноглазый. — Или давай пойдём обработаем порезы, Сал… так дело… не пойдёт.       — Нет, не надо, — хватается за предплечье блондина Сал. — Нет, нет, нет… ничего не нужно… пусть течёт…       — Хорошо, как скажешь, — спокойно говорит он, снова притягивая к себе плачущего Фишера, хотя головная боль заставляет его голову пульсировать.

***

      Они так и засыпают в обнимку, на койке Сала. Вернувшиеся в палату Эшли и Ларри, вместе с врачом, застывают в пороге. Эш садится к себе на койку, Ларри тихо идёт к себе, чтобы их не разбудить, а врач, облегчённо и незаметно, улыбается.

Кто-то смог успокоить Сала без помощи санитаров.

      Врач подходит к ним и видит как Сал скрутился комочком, прижимаясь к Трэвису. А тот обнимает его в ответ, но не крепко — ладонь его сначала лежит на его плече, затем, словно безжизненно, падает с плеча.       — Главное не будите их, — кивает врач. — До ужина, — и скрывается за дверью палаты, со скрипом и глухим стуком.       Эшли незаметно умиляется, смотря на них, и укладывается у себя на койке. Но затем её лицо меняется на опустевшее. А Ларри продолжает рисовать, легко двигая рукой, вырисовывая мягкие линии.

***

      Звон протяжно разнёсся по всей психиатрической больнице, словно холодный ветер, что пронзает тело насквозь. Эшли скривила губы, сдерживая раздражение, а у Ларри непроизвольно дёрнулся глаз — рука замешкалась, линия на рисунке исказилась и нарушила всю его задумку.       Трэвис открывает один глаз и видит на себе спящего Фишера. И едва заметно улыбается, хотя впутать свои пальцы в синие волосы.       А сам Сал, лениво потягивается и зевает. А когда понимает, что спал на ногах Трэвиса, скрутившись комочком — быстро вскакивает с кровати, чуть не спотыкаясь об собственные худые ноги и не улетая с койки на землю. Глаза его округляются и он бегает ими по всей палате, каждого судорожно рассматривая.       — Я ничего не помню, — шепчет он, ошалело смотря на улыбающегося Фелпса. — Я натворил что-то плохое?       Он и представить не может, что мог наделать. То что смеяться, плакать и кричать — он знает, что это делал, потому что это уже принято за норму. А вот, что на счёт крови? У него вся рука в ней и постель ею испачкана. А что насчёт Трэвиса?! Он что, ему в любви признался, спутав с…

С кем же?

      — Нет, всё в порядке, — отвечает ему блондин, вставая с его койки. Он трёт глаза пальцами, часто моргая, чтобы вытеснить из себя остатки сна. Затем он слегка разминает свои плечи.       Фишер глубоко вздохнул с облегчением. Фух…       — Пора ужинать, — говорит Сал, подходя к своей прикроватной тумбе и доставая оттуда резинку для волос. Он завязывает низкий хвост и надевает протез. — Пошли…

***

      В столовой они сидели молча, поглощая еду, от которой хотелось только отвернуться. Серые стены и холодные лампы над головой делали всё вокруг ещё более безжизненным, а бесцветный, словно резиновый хлеб и водянистая каша казались едва ли съедобными. Никто не спешил задерживаться — в этом месте любое промедление могло дорого стоить.       По пути обратно Эшли, тихо и осторожно, поделилась своим тяжёлым секретом. Она боялась мужчин. Не просто боялась — её преследовала страшная травма, которую оставил отец. В пятнадцать лет он, узнав о её бисексуальности, решил «исправить» её насилием. Сексуальным насилием. Но вместо того, чтобы заставить её любить, он навсегда лишил её покоя и заставил дрожать при каждом мужском взгляде. Голосе, тяжелом шаге. Сал обнял её, несмотря на её осторожность и настороженность, тихо сказал, что страхи эти — не более чем тени, и что они — трое — не позволят никому причинить ей боль.       Умно, положить девушку с такой фобией в палату с мужчинами. А если бы её там по кругу пускали бы каждый день? Уёбки. У неё только от мужского взгляда сердце же может остановиться, — раздумывал Сал, не слушая соседей по палате. Он не имел понятия, о чём они говорили. — Как мышка в поле, над котором те хищные птицы летают… как же их называли-то? Как же, как же…       Когда Ларри и Эш уснули, Сал сел к Фелпсу и смотрел прямо в его душу, заставляя чувствовать холод на смуглой коже. Старший сглотнул вязкую слюну, смотря на это ужасно красивое лицо. Что? Какое? Он было уже открыл рот чтобы выдавить из себя сиплое «что», но Сал опередил.       — Что я сделал? — тихо спросил он, чтобы не разбудить друзей. — Почему проснулся у тебя на коленях?       — Ты резко проснулся, начал смеяться, потом плакать. Я сел рядом и спросил, нужно ли звать санитаров, но ты сказал нет. Вот мы и остались так, — спокойно объяснил Трэвис, не двигаясь и не отводя глаз. Он, наверное, впервые почувствовал страх, смотря на него. Или почувствовал себя на допросе…       Зрачки Сала сузились.       — Спасибо, — еле слышно благодарит синеволосый. По его щеке катиться слезинка, хотя он не плачет и даже не думал об этом.       Все эти эмоции — он их не может нормально контролировать.

Точнее, он вообще не в силах их контролировать.

      — Эй, — черноглазый притягивает его к себе и крепко обнимает. — Всё будет хорошо.       — Почему-то верю тебе, — шепчет Фишер ему куда-то в шею, а по коже Трэвиса бежит табун мурашек.

Кажется, он влюбился.