Цирк Самоубийц

      Прогулка после завтрака оказалась не лучшей идеей и тем ещё испытанием. Холод пробирал до костей, словно живой ледяной коготь, цепляясь за каждую худую косточку Сала. Его пальцы, тонкие и безжизненные, покраснели и почти его не слушались. Протез, который давно уже стал частью его лица, жёг как раскалённый металл — холод был невыносимым, а кожа вокруг порезов горела от соприкосновения с ним, мерзлотой обжигаясь. На двор он пошёл один, даже свою собственную тень не замечая.       Задний двор психбольницы — это старое, богом забытое место, где время будто застыло в сером тумане. Старые трещины в каменной кладке проросли сорняками, местами покрываясь плесенью. Изломанные железные лавки скрипели под холодным ветром, изредка здесь вспархивали голодные вороны. Гниющие остатки детской песочницы давно превратились в лужи грязи и мусора, оставаясь никому ненужными, а облезлые стены здания отбрасывали длинные тени, будто пытаясь скрыть боль и страдания, что здесь оставались невысказанными. Красный кирпич, из которого было сделано здание психбольницы, не выглядел ярким, наоборот — бледным и сухим. А если и выглядел мокрым, то очень неприятным глазу. Мерзким. Будто каждая стена покрыта противной слизью, к которой если дотронуться, то она разъест кожу на пальцах.       Сал опустился на одну из лавочек, руки спрятав в рукавах, и поднял глаза к небу. Густое серое полотно затянуло весь горизонт. В такой серости легко раствориться и стать ничем. В целом, Сал уже — ничто. Он усмехнулся горько, его смех вырвался от безысходности, от пустоты, которая заполнила каждый уголок его больной души. Никчёмная жизнь, одиночество и боль — всё это сжалось внутри, связалось в узел и проявлялось жестким комом в горле.       Слёзы текли сами по себе, как бессильное признание того, что даже тут, на этой старой лавочке, он всё равно не может найти покоя. Его мысли метались между воспоминаниями о его родителях. Прошло несколько лет: он одновременно и не помнит их, но в то же время забыть не может.        Сал плакал тихо, не пытаясь скрыть свои раны, и каждый вздох казался криком, который никто не услышит и, даже если и попытается, услышать не сможет.       Возвращаясь в палату, он уже знал, что что-то не так. Санитарка меняла постель и Сал заметил, что подушка, на которой он постоянно спал, лежал и отдыхал, была испачкана кровью. Сердце сжалось от новой волны боли и бессилия, а лицо его искривилось в гримасе, которую под протезом никто не видел.       — Сал Фишер, — звучит строгое от женщины-санитарки. Она выглядела раздражённой и холодной, словно отражением всего этого места — Психиатрической Больницы города Нокфелла. — Следите за своим лицом.       Пусть даже она и не кричала, это слышалось как грозный крик. Или рык. Она сдержанно, а может и слишком резко, ухватила свою тележку с грязным и чистым постельным бельём и вышла, не обращая внимания на мрачное состояние пациента.       Сал не ответил. Ему было всё равно. Эта боль, эта злость и безразличие — его постоянные спутники, и слова женщины казались лишь пустым эхом в этой палате и в его, такой же пустой, голове.       Он шумно сглатывает и хватается за свой протез. Сжимает его своими худыми, обледеневшими пальцами. И протез его очень холодный, почти что ледяной. Сердце голубоглазого подскакивает в груди и он быстро уходит в ванную, где, спасибо высшим силам, никого нет. Он снимает протез и смотрит в зеркало. Но не потому что он именно хотел посмотреть в зеркало. Взгляд сам застывает на искаженном отражении. Глаза выпучены, толи испуганные, толи сумасшедшие, стеклянные. Шрам под глазом лопнул и кровоточил. Кровь текла из носа… И как он не почувствовал?       Фишер болезненно вздыхает и начинает холодной водой вымывать засохшую кровь, которая испачкала всю левую щеку, трясущимися руками. Но его попытки отмыть кровь не особо удачливые. Он лишь сильнее размазывает кровь по своей бледной, холодной и раненой коже.       И вдруг дверь в ванную резко с грохотом хлопает и внутрь кто-то заходит. Сал на секунду перестаёт дышать, а потом видит, что сюда пришёл Трэвис, держа в своих руках пластырь, мазь и ещё что-то, чего Сал не успевает рассмотреть.       — Ты... — тихо произносит Сал, широко раскрыв глаза. Испуг это или что-то другое, даже блондин не может понять. Потому что эти голубые глаза пустые и безжизненные. Сал только что и может сделать, так это мимикой сыграть эмоцию. Искренняя ли она? Этого не знает даже Сал. — Не нужно было, ха-ха, Трэвис… — он нервно бегает голубыми глазами по чужому лицу. — Это пройдёт само, — объясняет ему Фишер, пытаясь убедить в этом не только Трэвиса, но и себя. Но тот даже слушать не хочет, подходя ближе.

Пройдёт, ну конечно.

      Он аккуратно обрабатывает чужую рану, которая начинает жечься и пульсировать. Сал нехотя шипит, поднимает одну руку, а потом опускает, сжимая ею мокрую раковину. Его пальцы белеют от силы, с которой он сжимает раковину, затем краснеют и снова белеют. Трэвис чуть хмурится, но заклеивает рану пластырем.       Руки Трэвиса, на удивление, горячие. И эта жара рук его, казалось бы, должна греть Сала… но тот лишь кривит своё лицо: губы его дергаются, ресницы дрожат.       Они обжигают израненную кожу своими касаниями, отчего у Фишера из лёгких выбивается весь воздух. Не потому что ему тепло или хорошо. Не от облегчения или благодарности. А потому что Сал напрягается ещё сильнее, вновь думая и ощущая свою никчёмность.       — Спасибо… — голос его тихий, дрожащий, но это не искренняя благодарность, скорее… игра. Он берёт протез, собираясь надеть обратно, чтобы спрятаться — не от мира, а от Трэвиса.       От чужих глаз, которые видят больше, чем надо.       Но Фелпс внезапно вырывает его из чужих рук и дезинфицирует спиртом, и кто ему только это всё дал, блять? а потом вытирает сухой салфеткой.       И блондин, отдав протез, легонько дотрагивается до носа младшего указательным пальцем. Прикосновение мягкое, но в нём есть нечто навязчивое, что заставляет Фишера сжаться.       — Что… — с лёгкой горечью морщит нос Фишер. Это действие выглядит смешным и умиляет Трэвиса, но взгляд Фишера холодный, медленно скользящий по лицу Фелпса. Затем он опускает протез и, почти без души, шепчет: — Спасибо.       И… крепко обнимает, хотя на самом деле его сердце закрыто и отстранено. Это не нежность, а холодная маска, игра, манипуляция — способ держать Трэвиса рядом и не позволять ему зайти слишком глубоко.       — Меня не за что благодарить, Сал, — говорит блондин, его голос полон искренности и надежды. — Я постараюсь всегда быть рядом с тобой.       Сал сжимает его крепче, по инерции. Не потому что он что-то чувствует, а потому что боится потерять контроль. Над Трэвисом и над собой.       Внутри же всё рушится и ломается.       Он ненавидит это. Ненавидит эту близость, которая его душит. Но он почему-то не может отпустить.

***

      В палате, пока Трэвис читает какую-то книгу, выпрошенную у санитаров, остальные втянулись в разговор о прошлом.       — Я тут лечусь уже три года, — тихо проговорил Сал, оторвавшись от монотонного рассматривания стены, его глаза блуждали по комнате, не задерживаясь ни на чём. — Дома у меня нет. Некуда вернуться, даже на неделю. Да хотя бы на выходные… И, пока я не вылечусь, меня никуда и не отпустят… А лечится, я, наверное, буду до конца своих дней, — горько усмехается Фишер, переводя взгляд на свои ноги, лежащие на койке. — Но наверное и тут нормально. Всё же крыша над головой есть… Терапии, хоть какие-то… — он не заметил, как повисла тишина, потому что он, задумавшись, перестал говорить.       — У нас тоже нет дома, — тихо прошептала Эшли, обнимая свои колени и укладывая свою голову на них, словно это последнее, что излучало тепло в этой палате.       Трэвис захлопывает книгу и кладёт её на прикроватную тумбу. Сал заинтересованно поворачивает голову к блондину, кусая губу изнутри. Его голубые глаза смотрят на него так, будто он пытается найти на этом смуглом лице хоть какие-то ответы.       В комнате повисла тяжелая тишина.       — А тебя, извини, пожалуйста, за такой вопрос, один раз отец твой… ну, это… изнасиловал? — спрашивает Джонсон девушку. Он только сейчас решился это спросить.       Эшли сильно вздрогнула. Казалось, её кости затрещали.       — Хотелось бы, — горько усмехнулась она, не поднимая головы с колен. — Он делал это почти каждый день. Когда мне исполнилось шестнадцать, я уехала к бабушке. Пол года я там жила, но он приехал меня забрать и снова начал это делать… — она всхлипывает, дрожа всем телом. Голос её становился тихим, сиплым и хриплым. — А потом я сорвалась… и ночью пришла в спальню родителей с ножом и… пока он спал... — на этих словах глаза Фишера расширяются, а на лице начинает играть нездоровая улыбка. — Я хотела его зарезать, но мама это увидела и… — она вцепляется руками в свои ноги и громко плачет. Девушка кричит в свои колени, захлёбываясь собственными слезами; её всю трясёт, толи от страха, толи холода, толи от нервного срыва. Парни не знали и не понимали.       Трэвис сжал свои губы в тонкую линию, а Ларри осторожно подошёл к ней и дотронулся до её плеча, пытаясь обнять. Только Кэмпбелл его остановила: слёзно просит уйти, потому что слишком боится и извиняется. Она запросто может потерять сознание, может спрыгнуть с окна или сделать ещё что-то похуже.       И не важно, сделают ей что-то или нет.       А Сал продолжает отстранённо улыбаться, смотря пустым взглядом на белую, скрипучую дверь. Его голова слегка наклонена набок, а руки сжимают свои колени. И улыбается он не потому, что ему смешно с этой ситуации или потому что ему не жаль девушку. Нет. Он улыбается, потому что это что-то ему напомнило. То, что было глубоко закопано в нём и намертво к нему прицеплено.       Немного успокоившись, она вытирает слёзы и смотрит на Ларри, не зная, что говорить дальше.

И почему её вообще поселили в палату с парнями? С девушками было бы легче, разве нет?

      — Простите, — тихо сказала Кэмпбелл, шмыгнув носом и снова обняв свои колени. — Мама увидела это и позвала соседей на помощь. Ей всегда было всё равно на меня, она очень сильно любит отца. Она закрывала глаза на… на изнасилования. Или, может, она и не знала… я уже не понимаю… я ничего не понимаю. Но, если честно, она закрывала глаза на всё, что происходило в нашей семье… Потом я снова уехала к бабушке. Через год она умерла, — она стеклянным взглядом смотрит на свои колени. — Я… чуть не повесилась тогда на дереве. Соседи увидели меня и вызвали скорую. Меня изолировали. И спустя неделю, вот, я сижу здесь.       — Как ты вообще всё ещё можешь называть его отцом? — вырывается у Джонсона, голос его дрожит от ярости,  а кулаки сжаты так крепко, будто он готов разорвать этого нелюдя собственными руками. Он вскидывает брови, смотря на Эшли.       — Чтобы вам легче было бы понять, о ком именно я говорю… — пожимает плечами она, кажется, уже не чувствуя ничего. Голос Эшли стал пустым и холодным, словно часть её души давно умерла.        Сал издаёт смешок. Короткий и сухой, но не потому что ему весело.       — Поверь мне, если бы ты назвала его просто мудилой, все бы сразу поняли. «Отец», «семья», пф… — говорит голубоглазый, почесывая свою руку.       — Или уёбком, — добавляет Ларри.       Фелпс кивает, молча соглашаясь, а Эш лишь издаёт тихий смешок и снова вытирает льющиеся слёзы, что обжигают бледные щёки.       Сал смотрит на них и внутренне отстраняется. Он ничего не чувствует, кроме холодной пустоты, которая постепенно заполняет всё внутри. Всё, что он говорит и делает — это лишь маска. А под ней… ну а под ней ничего.

***

      Темнота сгущается так плотно, что кажется, что она впивается в кожу, обволакивает каждую клеточку тела, сжимая грудь словно стальной обруч. Воздуха нет. Абсолютно нет. Каждое движение превращается в пытку — попытка втянуть хоть каплю кислорода оборачивается жгучей болью в горле и свинцовым давлением на грудь. Сал бьётся в этом невидимом плену, руки цепляются за что-то, но рука наталкивается лишь на холодный, липкий пот, который стекает по коже.       Вокруг — лишь пустота. Но пустота эта не пустая — она наполнена голосом. Женским голосом. Громким, противным, режущим уши, словно сотни лезвий одновременно соскальзывают по барабанным перепонкам, заставляя голову раскалываться изнутри.       — Салли, дорогой, — звучит голос женщины. — Ты не сможешь выжить.       Фишер идёт по какой-то тропинке в лесу и резко падает с обрыва вниз. Он летит вниз, летит, летит, чувствуя, как конечности леденеют, как глаза обдувает сильный ветер, как кровь стынет в жилах.

Ты не выживешь.

      Сал начинает кашлять кровью. Он, кряхтя, осматривает свои руки — они тоже в крови. И ноги в крови.       Всё его тело в крови.       Он — ходячий фарш.       Голубоглазый чувствует, как из глаз тоже льётся кровь.

Весь его мир перепачкан в крови.

      — Салли, дорогой, — голос женщины заставляет парня кричать. — Ты умрёшь.       Он снова кашляет и поднимает взгляд на какое-то дерево.

Как вдруг ему в глаза летят стрелы.

      Голубые глаза взрываются, пачкая лицо кровью ещё сильнее. Всё. Вот и пришёл конец, всё что он видит — это ничего.

Он больше не может видеть.

      Он даже не пытается кричать. И плакать тоже не пытается. Сил у него уже попросту нет.       Из глаз льётся что-то тёмное, что-то чёрное и липкое, как смола, а рот застывает в немом крике. Из горла доносятся какие-то непонятные звуки, парень чувствует сильное удушье.       Фишер… медленно… умирает…       — Салли, дорогой мой мальчик, ты умер.       И это первый раз, когда ему очень хочется жить.

Слушай меня внимательно, Сал… ты не сможешь уйти. Я внутри тебя. Всегда. Навсегда. Ты слышишь? Навсегда…

***

      Сал резко вскакивает на кровати, судорожно хватая искусанными губами воздух. Он задыхается, хрипит, отчаянно хватается рукой за пижаму, сжимая — в том месте, где бешено бьётся сердце. Больно… Мне больно… Мать твою, я сказал, что мне больно!… Его сон как рукой сняло, оставив после себя лишь паническое состояние и ужас, вбитый в его израненное лицо.       Он всматривается в мрак комнаты. Смотрит на мирно спящего Джонсона, которому кошмары почти и не снились. Смотрит на Эшли, которой сны вообще не сняться. Она лежит на своей койке неподвижно, будто ее и вовсе здесь нет, мило укутавшись в белое одеяло.       И смотрит на Трэвиса, который даже крепким сном никогда не спит. Всего лишь лежит, глаза закрыв.       Сал пытается убедить себя — это просто кошмар, он жив, всё вокруг реально. Что всё хорошо. Но сердце бьется так громко, что кажется, оно рвется из груди и сейчас выпрыгнет.       — Всё в порядке? — тихо и осторожно спрашивает Трэвис, не открывая глаз.       А ему в ответ лишь странные звуки. Хрипы, тяжелое и прерывистое дыхание, которое с каждой секундой становится всё громче.       Блондин принимает сидячее положение и смотрит на Сала, который прижимает к своему лицу подушку, чтобы заглушить свой крик. Трясется, и будто давится своим же криком. А может слюной. А может и кровью.       — Эй, — блондин поднимается со своей кровати и подходит к нему, садясь на край и легонько гладя парня по спине. — Не плачь, — он убирает подушку и сразу же оказывается в крепких объятиях Сала. Он прижимается очень сильно, словно ищет в Трэвисе спасение. И плачет, задыхаясь.

Плачет так, как не плакал никогда.

      Он старается не кричать, потому что боится разбудить друзей.       Но это очень плохо получается.       — Слышишь? — нет, не слышит. Ничего не слышал, что ему говорил блондин. Сал слишком погружен в ураган внутри себя. — Всё хорошо, успокойся, — старший не сдерживается и легонько, осторожно касается губами макушки Сала. — Всё хорошо.       — Я хочу жить, — вдруг шепчет Сал, огромными глазами смотря куда-то в пустоту. А в пустоте виден какой-то искривленный силуэт, который идёт прямиком к Салу. Парень жмурится, и неосознанно сжимает чужие плечи, оставляя красные следы под пижамой.       А Трэвис не понимает, что происходит. Глаза его широко распахиваются и он на секунду застывает. Он потерян и растерян, не знает, что делать и как помочь.       — Ты будешь жить, Сал, — голос трещит от напряжения. Он гладит его по голове, отвиснув. — Всё будет хорошо.

Всё должно быть хорошо.

      Голубоглазый хмурится несколько секунд, а потом с мольбой смотрит на старшего.       — А можно мне… спать с тобой?       Трэвиса снова прошибает табуном мурашек. Он не сразу понимает, о чём он говорит и что сейчас происходит.       Блондин несколько секунд смотрит на младшего, а потом кивает, пожав плечами.       — Мы поместимся?       — Мы можем, — он шмыгает носом, — придвинуть мою кровать к твоей. Если не поместимся.       Черноглазый думает ровно минуту, а потом качает головой.       — На твоей же поместились. Идём спать, — тихо говорит он.       Уложившись на кровати, Сал прижимается к старшему и потихоньку засыпает, чувствуя мелкое спокойствие. Трэвис тоже засыпает, уверенный в том, что младший не упадёт с кровати.       Потому что он будет его держать.       А Сал, в свою очередь, получает с этого очень хорошую выгоду.       Кошмары ему снится сегодня больше не будут.

***

      На следующее утро, они просыпаются позже всех, в десять утра, пропустив завтрак.       — Вы такие милые, спали в обнимку, — сказала Эшли, обнимая подушку. — Вас даже будить совсем не хотелось.       — Да, вы правда милые, — поддерживает Ларри, без эмоций на лице. — Я, кстати, вас нарисовал, — всё же широко улыбнулся патлатый и протянул Трэвису кусочек ободранной бумаги, которую сам получил от санитара.       На рисунке Трэвис и Сал с протезом на лице, сидят плечом к плечу и держат в своих руках цветочки.

Миленько, действительно.

      Сал вздыхает и благодарно кивает Джонсону. Ему, чёрт возьми, нравится этот рисунок. Но…       — А эти цветы, это?… — начинает Фишер, но Ларри перебивает его, кивая.       — Незабудки, да, — говорит патлатый парень.       В этот момент Сала пробрала дрожь. Он огромными глазами посмотрел сначала на Ларри, который плюхнулся на свою койку, потом на рисунок, и особенно на цветочки. И внутри разлилась боль — не просто боль, а бездонная, оглушающая, тянущая вниз пропасть отчаяния. Это было нечто такое, что сжимало грудь до предела, будто на неё навалился весь мрак прошлого, и дышать становилось невозможно.       Каждый лепесток этих крошечных цветов казался колючим напоминанием о тех вещах, что он пытался забыть — о разбитом доверии, о жестокости, которую никто не видел, о пустоте, что поглощала его изнутри. Это была боль, которую нельзя вылечить словами, боль, которая вонзалась в душу словно тысячи иголок.       Сал почувствовал, как внутри всё сжалось, как будто сердце рвут на части — не только от воспоминаний, но и от осознания, что эта боль никогда не уйдёт, что она стала его частью, неизбежным спутником. И даже эти нежные цветы не могли ничего изменить.       Он вспомнил её — ту девушку, художницу, что научила его читать язык цветов. Единственную, которую он когда-либо любил по-настоящему. Её тихий голос, её хрупкие, но мягкие руки, что рисовали мир ярче и мягче, её улыбку, в которой Сал видел свет, когда вокруг всё тонуло во тьме…       Эти маленькие голубые цветочки — символ памяти и нежности — теперь были для него ножом, вонзающимся в сердце. Они несли обещание, которое он не мог исполнить, напоминание о том, что любовь существует, но она была отнята, утеряна и, как надежда, разбитая навсегда.       Внутри всё сжалось невыносимо болезненно. Появилась тяжесть из горечи и тоски. Он почувствовал, как сердце сжимается от мучительной боли и безысходности, как будто все силы покинули его, оставляя лишь пустоту и холод внутри.       Он посмотрел на цветы на рисунке — нежные, хрупкие — и в них увидел всю свою потерю, всю пропасть между тем, кем он был и кем стал. Что имел и что потерял.       Сал издал смешок. Его ресницы дрогнули, брови свелись к переносице, губы слегка приоткрылись, кривлясь.       — Так ты у нас художник, я так понимаю? — спрашивает блондин, вырывая Сала из липкого состояния страха. Ларри активно кивает и начинает рассказывать о своём хобби.       Сал слушал, но внутри у него всё ещё тянуло тяжёлым комом. Голубые незабудки Ларри на рисунке всё не отпускали — словно боль жила в каждом его вздохе.       Мать твою… мать твою, мать твою… Твою мать!!!       Ларри же рассказывал, что попал сюда из-за того, что в один прекрасный день, вернувшись из университета, не нашёл маму дома. Тогда он решил, что она задержалась на работе и что повода для паники нет. Но когда он спустился в подвал, чтобы забрать банку с джемом, увидел мать, которая резала человека. Как оказалось, отца, который пропал без вести много лет назад. Тогда он позвонил в полицию, когда выбежал из подвала, а когда полиция приехала и ничего не нашла в подвале, работники позвонили Лизе — маме Ларри — которая как раз ехала с работы домой. Приехав, ей не осталось никакого выбора, как со слезами на глазах попросить, чтобы сына забрали в психиатрическую больницу на лечение.       Сал смотрел на Ларри и в его истории видел отголоски своей собственной боли: безысходность, разбитые судьбы, предательство, которое нельзя забыть.       Но у Ларри была история, которую он хотя бы мог рассказать, слова, которые можно было произнести вслух. У Сала был лишь бесконечный холод внутри, глухая пустота и тень той, кого он любил, уходящая всё дальше. И ещё некоторые вещи…       И именно эта тьма сковывала его — тонкой паутиной отчаяния и предательства, в которой он сам уже начинал терять себя.       После рассказа, Ларри остается в палате вместе с Эшли, а Трэвис с Салом уходят на улицу, прогуляться.       Сегодня на улице теплее, чем было вчера. Но Сал был холодным — и снаружи, и внутри.       — Спасибо, что разрешил мне спать с тобой, — говорит Сал, пытаясь казаться вежливым. Наверное так ведут себя нормальные люди. — Мне… больше не приснилось ничего. Спасибо.       — Я же ничего не сделал, — вопросительно поднимает бровь старший. — Сал, я тебе всегда помогу. Я всегда буду рядом.       — Так за это я и благодарю, — улыбается глазами Фишер, где-то далеко в своём сознании понимая, что всё это — враньё. — Спасибо, — кланяется он едва заметно.       — Ребёнок, — рассмеялся старший. — Хватит благодарностей.       — Я бы по другому благодарил, но, не думаю, что ты одобришь, — подмигивает он. — Укусил бы, — и смеётся, направляясь к скамейке. Но когда он отходит от старшего, улыбка пропадает с его лица на нет.       А у Фелпса внутренности все перемешиваются. Его щёки покрываются румянцем, а уголки губ приподнимаются. Что же этот парень с ним творит?       Ответ прост.

Сводит с ума. ???

      Они сидят на скамейке, рассказывая о своих несладких жизнях.       Пентаграмму на шее блондина он получил после того, как однажды сказал отцу — священнику, — что не верит в Бога и не признаёт его существования. С тех пор эта фигура стала для него символом протеста и наказания одновременно. Пентаграмма начинала нестерпимо болеть, когда Трэвис нервничал слишком сильно или предчувствовал смерть — чью угодно, знакомых ему людей или посторонних.       — И я, знаешь, — говорит Сал, тихо, нездорово смеясь. — Один раз разбил зеркало. Из-за тупой галлюцинации.       Фелпс качает головой, а глаза его полны непонимания.       — А зачем ты режешь руки?       Вопрос осторожный, но Сал застывает на несколько секунд, словно окаменев, сидя неподвижно. Лишь лёгкий ветерок раздувает его синие волосы. Он поднимает брови, не понимая, к чему был задан этот вопрос.       — Я не специально, — вдруг тихо говорит он. — Я вам троим завтра расскажу, хорошо?… — умоляет глазами он. — Ну, возможно сегодня… Но… лучше завтра.

А может лучше никогда?

      Трэвис заинтересованно смотрит на синеволосого, а потом аккуратно заправляет его синюю прядь за ухо. Сам Трэвис едва ли не обжигается от этого действия, а у Сала внутри всё лишь леденеет.       — Снимешь протез? — тихо спрашивает блондин.       — Ладно, — вздохнул Сал, щёлкнул нижним креплением протеза, потом и верхним. Он немного потряс головой и поправил чёлку.       Старший смотрел на него, словно заворожённый, тяжело сглатывая слюну, что внезапно наполнила рот. Ему так хотелось коснуться его щеки, поцеловать каждую ранку, губы, сжимать в объятиях и шептать, какой он прекрасный.       — Чего ты пялишься на меня? — улыбается младший дерзко.       — Просто ты очень красивый малый, — он всё-таки дотрагивается до его щеки.       Сал усмехается, чувствуя, как его кожа под чужой ладонью теплеет. Но внутри никакого тепла нет.       — Я? Красивый? — он кладёт свою ладонь поверх ладони Трэвиса, чуть сжимая её. — Прям с обложки журнала слез, да? — он нервно усмехается: это получается слишком резко и слишком наигранно. — Ты заблуждаешься.

НеТрогайМеняНеТрогайМеняНеТрогайМеня

      — И слава Люциферу, что я заблудился, — мягко говорит блондин, придвигаясь ближе к парню. — Потому что если бы не заблудился, — он уже совсем близко, их лбы почти соприкасаются, — не узнал бы такую прелесть, как ты.

И не влюбился бы.

      Это был тот момент — идеальный, почти застеклённый, вырезанный из кино, когда можно было бы поцеловать. Но Трэвис не решается. Он не знает, как к нему на самом деле относится Сал.       Он не знает, что в глазах того — ничего.       — Прелесть, — усмехается Сал, но его улыбка — пустая. Он резко отдёргивает ладонь Трэвиса от своего лица. — Мне до прелести ещё далеко. Я минимум...       — Красавец, — перебивает его блондин, будто не слыша. — А так — ты прелесть.

Я люблю тебя, прелесть.

НеТрогайМеняНеТрогайМеняНеТрогайМеня

      Сал чувствует как его кровь становится теплее, как непонятное приятное чувство растекается внутри организма. Но липкая смола внутри сжигает это чувство заживо…       — Тогда кто ты? — вскидывает брови Фишер.       — Решать тебе, — улыбается блондин. Искренне, тепло и по-настоящему.       И тут лицо Сала чуть дёргается. Совсем чуть-чуть: это едва-едва заметный тик в щеке, микроскопическое подрагивание губ. Его дыхание на мгновение сбивается, и в глазах что-то темнеет.       А на поверхности — ничего.        — Решать мне? — он делает вид, что веселится. — Ну тогда ты…       Он застывает. Глаза широко распахиваются, словно от шока. Он пытается улыбаться, но губы дрожат и с трудом поддаются. В горле что-то скребёт, как будто кто-то соскребает краску со стены. Его глаза начинают метаться, он выглядит как человек, которому слишком многое стало ясно за секунду — и он не знает, куда с этим деваться.       — Ты… Ты похож на… На солнце! — выплёвывает он и широко, фальшиво, улыбается. — Будешь солнцем! Ха-ха! — нервно смеётся он.       Внутри всё корёжится. Сжирает изнутри.       Теперь ему и правда хочется впиться в эти губы. Не от желания. А чтобы заглушить внутреннюю рвоту. Убедить себя, что он всё ещё может контролировать то, что чувствует. Что он не теряет себя.       Но он уже давно себя потерял.       — У тебя был первый поцелуй? — внезапно спрашивает Сал, уставившись куда-то в землю. Голос звучит будто бы случайно.       Черноглазый удивлённо поворачивается к нему, почесав свой затылок.       — Нет… — качает головой он, с лёгким смешком, как будто это само собой разумеющееся.  — А… у тебя?…       — Ты смеёшься? — его голос дерзкий. — Я жизни толком не видел, у меня даже друзей никогда не было. — Он вдруг сжимает кулак, словно пытается удержать нечто невыносимое внутри себя. — А ты… — короткая пауза, в которой столько боли, что хочется отвернуться. — Какой ты? Кто тебе нравится? — глаза его вдруг вспыхивают, будто на мгновение в них загорается жизнь, настоящая и отчаянная.       — О, Сатана, Сал… — он трёт переносицу, а потом смотрит парню в глаза.

Какие же они красивые.

      — Прости, я не хотел тебя смутить этим…       — Меня интересуют только парни, Сал, — отвечает он спокойно, но пальцы его рук слегка подрагивают.       Сал незаметно облизывается.       — А тебе?       — А мне… — снова облизывается он, уже машинально, и треском хрустит пальцами. — Нет разницы.

Всё равно я не смогу нормально полюбить.

      Трэвис улыбается уголком губ.

Вот и узнал.

      Фишер, спустя несколько минут, начинает пристально смотреть на лицо старшего.       — Что-то не так?       В ответ молчание. Только шум ветра нарушает тишину.       — Сал?…       — Мне нравится твой маленький шрамик на левой щеке, под глазом, — он медленно надевает протез, словно отрезая диалог. На его лице появляется мягкая, почти детская улыбка, — Пошли в палату, уже ветер поднимается. Холодно становится.       Трэвис машинально дотрагивается до щеки — до того самого места. Он даже и не знал, что у него там есть шрам. Настолько крошечный, что его, казалось бы, нельзя заметить с первого взгляда, только если под лупой смотреть.       Парень встаёт со скамейки. А Сал остаётся сидеть на секунду дольше, широко и довольно улыбаясь. Улыбка растекается по его лицу, но с ней что-то не так.       Она выглядит… слишком идеальной. Слишком отрепетированной. Но этого не видно.

Или видно?