Цирк Самоубийц

      — Трэ-эвис! — Ника смеётся так истерично, едва хватаясь за его предплечья и корча рожицы. — Как дела?! Как дела у твоего Салли? Ах! Ты же забыл о нём! А не стыдно ли тебе? Ха-ха, как же ты жалок!!! — она тыкает пальцами ему в бока, на что тот лишь раздражённо цокает, стуча рукой ей по лбу.       И это получается слишком сильно.       Девушка отлетает назад, ударяясь в стену всем телом. Трэвис её предупреждал. Девушка вскрикивает, на что никто внимания не обращает.       Абсолютно никто.       — Это было очень некультурно по отношении к девушке, Трэвис, — серьёзно говорит она поднявшись и начиная идти дальше, прихрамывая.       — Меня это меньше всего сейчас волнует.       — А что тогда тебя в этой жизни волнует, сладкий? Метка на шее? Отец-священник? Ноги, руки? Или, может быть, Салли?       Старший дёргается, пытаясь сохранить в себе спокойствие. Нет сил. Уже нет никаких ебаных сил. Слышать это исковерканное имя уже нет сил. И дышать уже, тоже, сил нет!       — Тебя это ебать не должно, — громко огрызается Фелпс.       — Ты хотел сказать: «волновать»?       Трэвис, свои губы облизав, сжимает её подбородок и наклоняется близко к её лицу, едва не брызжа в него слюной.       — Я хотел сказать: «пошла нахуй».

***

      Доктор Откин бесячий человек. До жути.       Вроде бы, такой психиатр, у которого стаж почти тридцать лет, должен был бы хорошо лечить людей, верно?       Но он почему-то их лишь добивает.       — Тебе снились кошмары на этой неделе?       Сал издаёт смешок, а потом серьёзно смотрит на врача.       — Они никуда не пропадают, — Они для меня почти равны кислороду. Сал одеяло на койке грубо сжимает. Заперли его в этой палате, да никуда выйти не дают. Ни в коридор — «делать тебе там нечего» — ни на улицу — «вдруг сознание потеряешь, не найдём тебя потом».

Сгнивай в своей палате. Дальше.

      — Расскажешь о них?       Сал запястьем хрустит, потряхивая им, а потом губы в улыбке растягивает.       — Хотите послушать о разных видах моей смерти? Настолько Вам это важно? — психиатр смотрит на пациента, который смеяться тихо начинает, а потом резко к нему голову поворачивает, смотря своим дьявольским взглядом прямо в серые глаза. От такого взгляда не то, что страшно становится — от такого взгляда хочется кровью своей захлёбываться и тонуть в чёрной жиже, которая оглушает, которая воздуха вдохнуть не разрешает. Что она разрешает, так это почувствовать всё то, что чувствует Сал каждый ебаный день, она заставит молить о помощи, заставит кричать, да так громко, что голосовые связки будут рваться, а горло жечь от этой чёрной жижи. Страшно? Очень. — Любите же вы послушать о страданиях людей, доктор Откин.       — Это моя работа, Сал.       — А я говорю вам сейчас не о ней, доктор Откин.       Мужчина ногу на ногу закидывает, не отводя взгляда от пациента.       — В кошмарах я умираю по-разному. Иногда мучительно, а иногда слишком быстро и легко. Вы любите цирки? — в ответ кивают. Сал шире улыбается, нижнюю губу закусывая. — В кошмаре я был в цирке. И там были львы. И много других животных, вы наверняка их тоже любите, — Сал издаёт истеричный смешок, когда видит, что ему снова кивают положительно, а потом он рот свой ладонью прикрывает. — Эти животные были повешены, их шеи были сильно зажаты толстыми верёвками, чтобы кислорода они не смогли вдохнуть, а глаза их.. они были вылезши, — он языком лижет по нижней губе, издавая очередной бесячий смешок. — Началась музыка и их глазки, которые нас всегда радуют, да, взорвались, оставляя на полу капли крови, а животы остались распоротыми и из них литрами, тоже, кровь вытекала, и кишки на пол падали. Самое интересное, это то, что неизвестная мне фигура, принесла мне сердце, которое было человеческим и ещё билось. Оно было живым. И эта фигура сказала: «Хочешь жить? Тогда съешь это.». Я сначала испугался, пока не почувствовал, что у меня огромная дыра в груди. Там было пусто и сердце это было моим. Что мне оставалось делать? Я ведь хочу жить, должен это сожрать, но как я это сделаю, если оно моё? Но я ведь клоун, у которого ебаный протез на лице, я ведь должен развеселить публику, которой дохлых животных мало. Или, может быть, я шут? — он чувствует, что его щёки от слёз намокли и он их рукавами пижамы утирает. — Ну, доктор Никто? Вам всё ещё нравятся цирки?       Врач удивлённо моргает, что-то в своём блокноте помечая. Только вот, зачем? Мужчина всегда о разном дерьме слышал от своих пациентов, но Сал всегда ставит рекорды повыше. Это просто поражает.       — Какой цирк вам нравится больше всего, доктор Откин? Цирк животных, акробатов, клоунов или...

Или вам нравится Цирк Самоубийц?

      Сал смеётся громко, смотря на своё одеяло, на котором мокрые следы от слёз и слюны остаются. Он снова облизывает свои губы и поднимает голову, смотря на врача.       — Весьма... интересные сны, — кивает врач. И Сал замечает, что делал в своём блокноте врач.       Он рисовал ебаные цветочки.       — Интересные, конечно интересные, — он зло смотрит на врача, а потом улыбается. Тоже, злобно. — Самая интересная часть это та, в которой ты умираешь. Мне вот интересно, все ли ваши пациенты до сих пор не выздоровели? Или я единственный такой? Особенный?       — Не всегда можно излечиться от своих болезней, Сал, — пожимает плечами мужчина.       — Тогда уйди из этой палаты нахуй, ладно? Тебе весело? Признайся, блять, весело тебе?!       Доктор Откин широко улыбается, очки поправляя и блокнот свой, толстый, синего цвета, в руках крепко держа. Он поднимается с кресла, подходя к двери.       — Ты даже представить не сможешь, насколько мне весело, Салли. А твои проблемы для меня очередное развлечение, — он смеётся, открывая дверь палаты. — Гний дальше, — и хлопает дверью, оставляя Сала захлёбываться в своей психопатии.

***

      На улице падают красивые снежинки, а на земле лежат огромные сугробы снега. Некоторые пациенты выбежали на улицу, оставаясь под присмотром санитаров, чтобы слепить себе снеговика, а кто-то для того, чтобы поиграть в снежки.       Трэвис тоже хотел бы, вот только ему не с кем туда идти.       — У Вас есть мечта? — вдруг спрашивает Ларри, отрываясь своего любимого занятия — разглядывания белых и нервирующих стен. Все к нему поворачиваются, а Ника смеяться начинает.       — Дай-ка угадаю, ты хочешь вернуть себе память, да, дорогой?       Ларри лишь возмущённо на неё смотрит, а та продолжает смеяться, куклу обнимая. Эта кукла ужасная, сломанная и вообще...       — У меня нормальная память, — хрипит он ей, не поворачиваясь.       — Да-а-а? Что ты! И что же было с тобой года два назад?       Он не сдерживается и поворачивается к ней, сменяя своё злое лицо на безразличное. Трэвис тоже за этим всем апатично наблюдает, а Эшли лишь понять пытается, какого хрена в этой палате всегда происходит — что не день, то какие-то конфликты.       — Два года назад, мне было двадцать один и мне диагностировали паническое расстройство, а через два года, а то есть сейчас — сумасшествие, которое, блять, только-только проявляется. А если тебя так сильно волнует моя потеря памяти, то она у меня с пятнадцати лет, потому что я попал в ебучую аварию, где сначала я был в перевёрнутом автобусе, а потом остался сбит легковой машиной, — он облизывает свои сухие губы, а потом пожимает плечами. — И, как видишь, я это всё прекрасно помню.       Ника хихикает, её это всё забавляет, а потом машет рукой. Ларри отворачивается от неё, а Трэвис смотрит на друга, пальцами на руках хрустя.       — А ты что смотришь, девочка моя? — Ника становится серьёзной, смотря на Эшли, которая вздрагивает, а потом отворачивается в сторону двери. — Мы знаем, что ты трахаться боишься, не переживай.       Младшая усмехается, лицо ладонями закрывая. Ей, блять, больно это всё понимать, а ещё очень стыдно. А ещё страшно. Эмоции смешиваются, ком в горле давит, а пелена слёз глаза застилает.       — Ты испугалась слова?       — Ты рот свой заткнёшь или нет, блядское ты животное? — хрипит Трэвис, уже желая с кровати подняться и по лицу этому настучать, потому что сил ебаных уже нет, а терпение лопнуло уже очень, о-очень, давно. Он же, мать её, предупреждал, что злить его очень рискованно и что делать этого не нужно. Но ей же всё равно! Она же со всем справиться! — Обидно, когда на тебя наезжают? Тогда будь ебучим человеком, хули ты дёргаешься?       — А тебе? — Ника ухмыляется, откидывая куклу на койку.       — А что мне? Что мне-то, блять?       — Обидно, когда Салли сначала целоваться лезет, а потом отвергает тебя?

Он её предупреждал.

Он её, блять, предупреждал.

      — Ты для какого хуя о Сале всё время вспоминаешь-то, а? — парень подходит к её койке и садится перед ней на корточки и хватает за лодыжку, в руках её крепко держа. — Что тебе это даёт? Девочка переживает? Девочке плохо? — в его голосе слышна боль. Невыносимая боль. — Ах, девочка же не знает о состоянии этого парня, её же разрывает от любопытства, — и качает головой, сильно выкручивая лодыжку в другую сторону, отчего та громко хрустит и болтаться начинает, приобретая синий оттенок. Девушка вскрикивает, а слёзы сразу же брызжут из её глаз, оставляя мокрые следы не только на бледных щеках, но и на белой пижаме и одеяле. — Ах! Я виноват, — и качает головой, улыбаясь злобно. — Но извинятся я не буду, детка. Ты любишь, когда люди страдают, а самой страдать нравится? — и смеётся, поднимаясь на ноги. — В следующий раз ты лучше сто раз подумай, а потом говори, ладно? Отлично, — он смотрит на неё в последний раз, а потом харкает на её, яростно выплёвывая: — тупая сука, блять.       Вот так ему нравится оставлять людей задыхаться и орать от своей боли.

Весёлая игра, не так ли?