Цирк Самоубийц

      Тяжёлые веки разлепляются из-за чужого горячего дыхания, которое обжигает холодную кожу — стоит к ней притронуться и оно заморозит всё вокруг. Чужие солёные слёзы затекают в ноздри и рот и, если бы у Фишера были силы — он бы сморщился. Слёзы — они словно яд, заставляют язык извиваться во рту, который пытается выплюнуть: и слёзы, и слюну, и протухшую кровь, что заполнила его полностью уже давно.

Минутами ранее…

      Голубые глаза блестят таким счастливым блеском, что аж болят и щиплют. Они полны слёз счастья, что так и норовят стекать по исхудавшему израненному лицу, капая на землю, что сменяется под ногами с каждым шагом. Он идёт — быстро, едва не путаясь в своих собственных ногах. Тело его толи тяжёлое, толи лёгкое: будь у него крылья — Сал Фишер бы, не раздумывая, взлетел. И летел бы он далеко, высоко: туда, где покой и тишина; туда, где от страданий не останется ничего.       Он мечтал об этом уже давно. Так давно, что ему не верится, что он это делает сейчас.       Он не верит, что он бежит туда: к углу большого забора, где валяется забытая, поржавевшая колючая проволока. Он тоже давно заметил её — когда часто смотрел в ту сторону через окно: она в его глазах была предметом спасения, что закончила бы его муки. Она в его глазах блестела и сияла, манила к себе ежедневно, а он всё смотрел и смотрел, смотрел и смотрел, едва ли не пуская слюни — так сильно он её желал, так сильно он хотел ощутить её на своих руках.       Так сильно он…       Его тело обволакивает неописуемая радость, когда он добегает в этот угол.       …жаждал умереть.       Голубые глаза, что за столько лет потускнели, излучали и сияли таким светом и счастьем, что парню становилось страшно от самого себя. Он боялся этого счастья. Он никогда такого не чувствовал. Никогда. Даже рядом с Трэвисом…       С кем?       Его рот расплывается в улыбке, такой счастливой, такой искренней, такой красивой… он почти плачет от счастья, да, боже, он готов поклоняться этим острым кускам железа, что нещадно режут человеческую плоть. Он готов упасть на колени, готов благодарить неведомо что, за то, что ему посчастливилось заметить эту проволоку и у него получилось до неё добраться. Она никому не нужна, кроме Фишера. Никому. Никто её так не желает, как Сал, что сейчас вертит головой по сторонам, удостоверяясь в том, что никто сейчас его не видит и за ним не наблюдает. Никого не видно в окнах: они либо зашторены, либо пусты. На улице ходят лишь некоторые пациенты, и то, так далеко от Сала, что ему не верится, что наконец-то у него всё получится.       Слёзы всё же льются водопадом. Они как водопад, падающий в глубокий океан. Из носа текут сопли, изо рта, вперемешку с кровью, выливается слюна. Сал пальцами размазывает это по всему лицу, создавая на своём лице безобразие, потом утирает свою руку об верх пижамы, пачкая её.       Сердце бешено стучит. Сал слышит его стук в своих ушах и ощущает его своими рёбрами, что готовы ломаться от напряжения и ударов.       Сал издаёт тихие истеричные смешки: руки гладят скрученную проволоку — лезвия режут его ладони и они же истекают кровью, марая пижаму, землю и ту же проволоку. Парень закатывает глаза.

Мне впервые очень хорошо.

      Ноги трясутся, зубы стучат о зубы. Глаза лихорадочно бегают по проволоке: парень готов благодарить её за то, что её создали. Что её бросили здесь, оставили.       Он едва не падает носом в землю, ломая его, и пачкая пижаму холодной и сырой землёй. Фишер облизывается, тянет кончик проволоки вверх и едва может высидеть на корточках, потому что ноги слабеют с каждой секундой сильнее. Поэтому он поднимается, потянув проволоку сильнее, смеясь и бегая глазами с расширенными зрачками вокруг, чтобы удостовериться в том, что его никто не видит. Фишер упирается одной ладонью о холодный, каменный, высокий забор.       С губ слетает выдох, похожий на стон. Тихий и шипящий, с закатывающимися глазами. Ему хорошо. Ему так чертовски хорошо, когда конец проволоки пробивает шею. И Сал сунет его глубже, сильнее, чтобы он застрял там и не вылез. Кровь хлещет вниз: стекает по шее, впитывается в воротник белой пижамы.       Фишер не здесь. Фишер где-то далеко, будто бы летает, чувствуя неимоверное удовольствие от того, что тёплая кровь ощущается на его холодной коже. Вздохи и выдохи становятся громче, глаза наполняются слезами сильнее, из-за чего он размыто смотрит перед собой, не понимая, что происходит вокруг него.       А вокруг него ничего и не происходит. Вороны привычно каркают, сидя на ветках больших деревьев. В окнах никого нет. Во дворе тоже. Солнце не палит кожу и не греет воздух.       Происходит что-то в нём самом.       Переворот. Огромнейший, словно взрыв в галактике. Сал, стиснув зубы, наматывает на шею проволоку. Один раз — и с губ слетает шипение. В тонкую кожу вонзаются лезвия, разрешая крови вырываться фонтаном наружу. Рот Фишера тоже наполняется кровью, булькая: она течёт по подбородку, а в это время Фишер делает второй моток вокруг шеи.       Хорошо. Но больно.       Плохо. Но до одури тепло.       — Ха-а-а… Ха-а-а… — громкое, но тихое слетает с губ.       Окровавленные руки трясутся. Сал быстро моргает, видя перед собой лишь размытые очертания забора. Он смеётся, чувствуя, как пижама, мокрая и грязная от крови, неприятно липнет к телу.       Ноги трясутся, не в силах выдержать вес тела. Фишер падает на колени, сдирая кожу на них. Едва-едва сделав третий моток вокруг израненной шеи, изо рта сгустками вытекает тёмная кровь. Он её сплёвывает. Фишер начинает кашлять, но это не помогает. Он задыхается. Воздуха мало.       Мало… мало…       В глазах темнеет. Становится холодно…

Но так чертовски хорошо…

      Сал пытается открыть глаза и что-то разглядеть. Дальше мотать проволоку, чтобы уж точно безвозвратно задохнуться. В ушах звенит, там что-то пищит, а в голове становится пусто.       Но на коже чувствуется что-то теплое… Теплое, шершавое, большое. Он пытается разлепить тяжелые веки, но не получается. Тогда он напрягает слух и…       — Сал! — отчаянный крик. Он громкий, но в ушах Сала звучит приглушённо. — Сал! Пожалуйста… пожалуйста…

Пожалуйста что?

      Сал хрипит. Изо рта льётся густая, темная кровь, а из глаз слёзы. Но эти слёзы не от грусти. Да и не от радости тоже.       — Сал… — отчаянный голос кричит почти в ухо, да только Фишер не может понять, что это, всё же, был шёпот.       Трэвис понимает что помочь он ему ничем уже не сможет. Его собственное лицо перепачкалось в чужой крови.

Он не добежал. Он не успел.

      Горькие слёзы капают на чужое лицо, скатываясь на шею, а с шеи на пижаму. Они смешались с кровью и болью. Пижама Фишера от крови стала коричневой, такой тёмной, пугающей до дрожи на ресницах.       — Ты… — хрипит Сал, подавившись кровью, что так и льётся изо рта. Он кашляет, давясь. — Почему ты здесь… — вдыхая воздух, шипит он, — со мной… сейчас…       Трэвис ответить не может. Лишь сильнее плачет, прижимая тело умирающего Сала ближе к себе, пачкаясь в крови.

ЭТО ТЫ УБИЛ ЕГО!

      Как некстати начался дождь. Он смывает слёзы, смывает кровь, но не может смыть всю боль, которой уже пропитался воздух.       — Ты идиот… — этот хрип настолько громкий, что Трэвис вздрагивает и сгибается сильнее.       Ты мне не нужен.       Ещё один глубокий вдох, режущий лезвиями изнутри. Сал прилагает большие усилия, чтобы открыть один глаз. И он видит плачущее над ним лицо, и его рот вздрагивает, не в силах передать какую-либо эмоцию. Едва подняв левую руку, он дотрагивается до чужого подбородка, но та сразу падает, расплёскивая грязь, что образовалась из-за дождя, повсюду.       — Ты бы не хотел, — говорит Фишер, но с каждым словом его голос становится всё тише, тише… — Смотреть на себя… моими… гла… за… — глаз закрывается, видя перед собой лишь темноту, а не чужое опухшее от слёз лицо. — …ми…       Крик Трэвиса, полон боли и отчаяния, слышно на всю округу. Он громко плачет, сжимает мёртвое тело в своих руках, кашляет, подавившись слезами, и падает лицом на чужую грудь. Из-за ливня из одежды можно выжимать воду. На пижаме Сала кровь расползается сильнее. Трэвис сжимает траву в своих кулаках, вгоняя себе под ногти мокрую землю и саму траву, заляпанную чужой кровью. Он бьётся в истерике, жалея, что вообще связался с Фишером.

ЭТО ТЫ УБИЛ ЕГО!

      — Нет!

ЭТО ТЫ УБИЛ ЕГО!

      — Нет!!!

ЭТО ТЫ ЕГО НЕ СПАС!

      — НЕТ!!!       Трэвис давится своими словами.       — ОН НЕ ХОТЕЛ, ЧТОБЫ ЕГО СПАСАЛИ!!!       Фелпс вздрагивает. Так хочется услышать от Сала: «прекрати орать»…       Но этого не будет.       — ОН НЕ ХОТЕЛ ЛЕЧИТЬСЯ!!!

Он не хотел жить… Он не просил меня… Помощи… он не просил…

      Трэвис замолкает и смотрит мёртвым взглядом на Фишера. Кожа стала ещё белее, будто он из воска слеплен. Не дышит, не моргает.

САЛ МЁРТВ!!! ОН УМЕР!!! ОН МЁРТВ!!!

      Трэвис пугается трупа в своих руках. Он трясётся в разы сильнее, замерзая из-за ливня и мёртвого холодного тела в руках.       — Помогите… помогите…       Трэвис укладывается рядом. Прислушивается, и ничего не слышит, кроме стука дождевых капель, разбивающихся о землю. Прямо как его друг, слетевший с десятого этажа. Он сглатывает вязкую слюну, медленно моргает и тянет руку к лезвиям проволоки.       В следующий миг — закушены губы. Лезвие разрезает шею: голова Трэвиса откидывается сильнее, а фонтан из крови заливает всё вокруг, смешиваясь с ливнем. Кровь хлещет на пижаму и заляпывает бледное лицо Сала. Последний вздох слетает с губ, а свободная рука сжимает чужую холодную, как зимняя ночь, ладонь.

***

— Ещё ни разу не было столько много смертей за пару недель… за два дня! Нет ну вы видели? А куда тела-то вывозят?…

      Ларри отлипает от подоконника, отворачиваясь от окна. В глазах мигает та картина, которую он увидел месяц назад: два бледные окровавленные тела валяются в углу возле забора. Вся больница до сих пор не может успокоиться и забыть об этом, и это говорят те люди, которые не были знакомы с ними. А что делать Ларри? Как ему быть?       Тысяча бумаг валяются под койкой и в тумбе, сломанные карандаши можно найти где угодно в этой палате. Рисунки Элины, рисунки Сала, рисунки Эшли, рисунки Трэвиса… даже рисунки Ники, её куклы. Ларри сходит с ума больше. Ларри скучает по всем и одному ему здесь находиться — плохо.

***

      Время пролетало быстро и монотонно. Рутина Ларри не менялась. Из палаты в столовую, из столовой в палату, из палаты к психиатру, от психиатра на терапию… Одно и то же каждый день.       Он сидел и смотрел в стену, в одну точку. В голове было пусто, так же его карие тусклые глаза были пустыми. Волосы Ларри отросли ещё больше, уже почти задевая колени.       Ларри знал, что дома ждала его мама. Она приезжала навестить его, но всё реже и реже. Здоровье её тоже не было вечным. Джонсон качнул головой, смотря на свои большие ладони.       — Вижу, что что-то у тебя на языке вертится, почему не говоришь? — подаёт голос его психиатр, не отлипая от заполнения бумаг.       Ларри скользит взглядом по этим бумагам, не понимая, что они значат. Он уже давно не надеется на выписку отсюда. Всё же, идёт уже пятый год…       — Подумал, что все, кого я люблю, мертвы.       Ларри поднимает пустой взгляд на психиатра, не меняясь в лице. Он больше не трогает свои руки, теперь они просто лежат на его бёдрах. Психиатр смотрит на него, подняв брови. Ларри по инерции издаёт смешок, отворачиваясь.       — Не думаю, что моя мать проживёт ещё пару лет, — Ларри облизал свои сухие губы и удобнее уселся на кресле, слегка съезжая по нему спиной. — Она выглядит ужасно.       Психиатр глянул на пациента, а потом качнул головой, снова дописывая слова в бумаги. Джонсон наклонил голову вбок, подняв брови. Его голос прозвучал спокойно:       — Что вы всегда пишите?       Психиатр усмехнулся, дописывая и поставив свою подпись внизу, затем и штамп. Ларри глянул на него в недоумении.       — Твою историю болезни, — он ответил, не смотря на него.       Ларри продолжил смотреть на него, подняв брови, а затем отвернулся.       — Вы знаете, — начал он спокойным и хриплым голосом. Он слегка прокашлялся. — Никогда не думал, что буду скучать по соседям по палате. И даже рисовать их.       Он издал смешок и качнул головой.       — Я ведь Нику недолюбливал. Так почему скучаю по ней каждый день?

***

      На протяжении всего года в голову Ларри лезли мысли, куда попали ребята после смерти. Куда дели их тела — сожгли или закопали где-то? А как там Эшли? От неё до сих пор не пришло ни одного письма. Ларри бы написал ей письмо, вот только жаль, что адреса не знает.       Он смотрит в окно, вспоминая Элину. Слёзы сами по себе текут по щекам, и он опускает голову, пряча лицо за ладонью. Всхлипывает, слегка трясясь, растирает свои глаза. Его брови надламываются, он понимает, что не сможет её обнять, вновь поцеловать, сказать в глаза, как сильно он её любит. Он сможет только положить цветы на её могилу, прошептать этой же могиле: «прости, родная, я тебя люблю.»       Новая волна боли накатывает на него, когда он вспоминает Сала и Трэвиса. Но в их жизни, особенно Сала, счастливого конца никогда не было бы. А Трэвис…       — Тупой, зачем за ним было бежать…       Ларри качает головой, смотря в стену покрасневшими глазами.       Почему-то и Нику стало жаль. Ларри проникся к каждому таким сильным чувством сожаления, что забыл о том, как ему самому плохо.       Очередной ужин в столовой, очередной прогнивший вечер в этой больнице. В больнице много пациентов, но Ларри одиноко. Словно он застрял один здесь навечно, и не выберется отсюда никогда.

***

      С самого утра в больнице была какая-то суматоха. Ларри сонно моргнул и зевнул, слегка потягиваясь, собрался пойти завтракать, как тут в его палату ворвался санитар, слегка ему улыбаясь.       — После завтрака можешь собирать свои вещи, сегодня тебя выписывают.       Ларри сначала не понял. Он смотрел на санитара как на идиота, из-за чего тому стало некомфортно. А потом, через пару секунд, у Джонсона округлились глаза и он забегал этими же глазами по лицу санитара.       — Что?       Повисло молчание. Ларри встал с кровати, глядя на работника больницы, а потом открыл рот и закрыл его. Санитар сам удивился.       — Тебя выписывают.       — А?       Санитар лишь кивнул и ушёл, оставляя Джонсона одного. Карие глаза заслезились, и он сел на кровать, пряча лицо в ладонях.

Тебя выписывают. Тебя выписывают…

      Ларри покачал головой и растянул своё лицо ладонями, осматривая палату.

Меня выписывают…

      В голове сразу же всплыли воспоминания. Как Сал дрался с санитаром, как Трэвис успокаивал Фишера. Как Эшли что-то рассказывала, понемногу переставая их бояться, как обнимала его, благодаря за то, что рядом. Как Ника со своей куклой игралась, как Ника над Салом издевалась: смеялась и говорила жуткие слова, отчего Сал, конечно не показывая этого, но от страха дрожал.       Ларри вздохнул, пытаясь сморгнуть слёзы. Да и какие вещи ему собирать-то надо? Пару стопок его рисунков?       Он не пошёл завтракать. Он смотрел в окно, оставшись в палате, и снова вспоминал всё, что пережил здесь.       Но если бы он только мог, он бы сделал всё, чтобы в эту больницу никогда не попадать.

***

      Быть в нормальной одежде для Ларри не привычно. Он от этого отвык. Какая-то растянутая футболка, черные джинсы и старые кроссовки… Ларри привык к белой пижаме и тапкам.       Он смотрит в зеркало, что висит в этом кабинете на стене и удивляется. Он забыл, как он выглядит по-человечески.       — Чего не радуешься? — врач усмехнулся, подписывая бумаги о выписке. — Поедешь домой сам, или вызвать твою мать?       Ларри моргнул, а потом усмехнулся, его реакция была заторможенной. Он почесал затылок и покачал головой.       — Сам… — он протянул это слово, затем кивнул. — Хочу ей сюрприз сделать…       Врач лишь кивнул, отдавая бумаги Ларри в руки. Последний их взял и кивнул, неверующе смотря на них.       — Проведите его на выход, — проговорил главврач, на что два санитара кивнули.       — Спасибо… — Ларри кивнул, встав с кресла.       Пока его вели вперёд, Джонсон ничего не понимал. Зачем ведут, для чего и почему… просто шёл за санитарами, просто перебирал длинными ногами по пыльному полу. На его лице не было счастья. Не было боли или страха. Ни одна эмоция не посетила этого худого лица. Когда ему открыли двери, Ларри кивнул санитарам, просто держа в руках бумаги выписки. Те рисунки он попросил выкинуть и сжечь.       Ларри хотел о них всех забыть навсегда.       Куда идти — Ларри не знал. Ступал по каменной кладке, шурша подошвой потрёпанных кроссовок. Ветер раздувал его волосы и старую футболку, которая в некоторых местах была заляпана краской. Листва деревьев шелестела, было слышно вдалеке сигналы машин.       — Это же окраина города, да?…       Ларри вновь сделал шаг вперёд, пока не добрался до пешехода. Застрявший с своих мыслях, он даже не посмотрела по сторонам, ступая на пешеход.

Грохот. Треск. Писк. Сигнал. Сирена.

      Ларри мутным взглядом глянул на пешеход, смотря на валяющиеся справки с выпиской. Он лежал на асфальте, одна его рука была вывернута в другую сторону. Одно колесо машины было на его ноге, которая сломалась пополам. Его длинные волосы едва не запутались в колёсах, чуть ли не срывая скальп.       Дышать стало сложно. Ларри попытался вдохнуть ещё раз, но не вышло. От режущей боли изо рта потекла кровь: сломанное ребро проткнуло лёгкое.       От режущей боли остановилось сердце.

Кажись и моя жизнь песенку допела.