Цирк Самоубийц

      В чём есть смысл жизни?       Сал сидит, держа спину неестественно ровной. С сальных и мокрых синих волос вода капает на пол, израненные и костлявые ладони сжимают белую пижамную сорочку на ногах. Почему сорочку? Потому что врачи выделили её заместо чистой обычной пижамы. Голубые глаза медленно моргают, смотря в одну точку, будто в пустоту. Хотя, так и есть. Он смотрит в пустоту, не понимая, что происходит в данную секунду. Казалось, что жизнь уже давно пролетела перед его глазами, так почему же он видит это каждый раз заново?       У него уже не осталось слёз; глаза у него сухие, красные и совсем не слезятся уже давно. Да и, если честно, они уже не горят его небесным огоньком, они бледные, как лица людей вокруг, померкшие и мёртвые, как закопанный труп в сырой червивой земле.       Ему холодно, но здесь нечем согреться. Его не греет эта белая сорочка на теле, не греют собственные руки. Не греет никто из находящихся здесь лиц, не греет даже горячий воздух помещения, в котором витает непонятная атмосфера.       Все пялятся на его протез. Хотя, Салу он уже, наверное, и не нужен, но если он снимет его, то пялится будут в разы сильнее. Почему?       Сал никого не знает здесь.       Он и вовсе не в курсе, где он находится сейчас. Можно было бы распознать кладбище, но нет, здесь нет никаких могил. И это не похоронный зал, наверное. Сал быстро моргает, поворачивая голову вправо; там сидит привязанный ремнями к стулу парень. Блондин, с чёрными глазами, смуглый. Сал его не знает. Он смотрит на него долго, а тот не двигается, да и больше он не сможет.       — Кто посмотрит в глаза Синеглазого Демона, тот будет казнён сию же минуту!       Эти слова разносятся эхом по помещению. Сал снова часто моргает: кто такой Синеглазый Демон?       Где он находится вообще?       Сал снова осматривает всех людей, не понимая ровным счётом ничего. Ни что это за мужской голос, ни что это за люди и почему все они сидят в кругу. И почему они все привязаны к стульям кожаными ремнями?       — Не смотри на меня, — доносится мужской голос сбоку. Сал резко оборачивается, не понимая, к кому обращаются. — Я хочу посмотреть на тебя в… последний… р…аз…       Ремни, зажатые на чужом теле сдавливают быстро и с такой силой, что разрывают тело на части. Кровь брызжет в разные стороны, пачкая вокруг всё: даже белая сорочка Фишера остаётся в кровавых пятнах. Части тела падают на пол в лужу крови, валяясь ненужными частицами. Синеволосый округляет глаза, раскрывая рот в шокирующем удивлении. Он не понимает, почему этого блондина разорвало. За что?       — Кто посмотрит в глаза Синеглазого Демона, тот будет казнён сию же минуту!       И снова. Сал резко поднимает голову, смотря вперёд перед собой и осознаёт, что он сидит в центре. Что если люди будут смотреть — будут видеть его. Фишер чувствует, как резко появившееся ремни на нём начинают прижимать его к стулу.       Почему?       Сал посмотрел этому Демону в глаза сам?       Ремни появляются на шее, как ошейник, сдавливая. Сал давится своей же слюной и выплевывает сгустки крови на себя же, пачкая подбородок и внутреннюю часть протеза. Голубые глаза округляются сильнее, он поворачивается в сторону и, патлатого парня, до этого смотрящего на Сала, разрывает на части сразу же. Части тела, органы, кровь — всё это разлетается в разные стороны, будто дым после взрыва. Даже этот стул, мать его, разорвало в щепки.

— Салли, почему тебе нравится убивать людей?

      Фишер бледнеет.

— Сколько уже людей на твоём счету?

      Сал слышит шум, разрывающий его уши. Кровь из них начинает течь тонкой струйкой, а зубы его плотно сжимаются, отчего челюсть нездорово трясётся.       — Я не буду смотреть никому в глаза и никто не пострадает больше, — прошипел он своему внутреннему голосу, стискивая ладони в кулаки.

— Тогда правила игры изменятся, Салли.

      — Нет! — гаркнул он, давясь словом и начиная кашлять. — Нет, заткнись!

—ТОГДА СМОТРИ НА НИХ, САЛЛИ!

      Он вздрагивает, чувствуя как по ладоням начинает течь тонкими струйками кровь. Похоже, все его шрамы лопнули сейчас от большого давления. От оглушающего крика внутреннего голоса ему хочется пустить себе пулю в висок уже в который раз в своей жизни.

— СМОТРИ НА НИХ!

      — Я не буду смотреть на них! — кричит в ответ он, жмуря глаза с такой силой, что, кажется, они лопнут в любой момент.

СМОТРИ СМОТРИ СМОТРИ

      — Я не собираюсь этого делать!

ОТКРОЙ СВОИ ГЛАЗА

      Он чувствует на себе чужие руки. Он чувствует, как чужие ладони оглаживают его лицо. Сал жмурится только сильнее, кусая свою губу.       Где протез?!

— Тогда посмотри на меня, Салли.

      — Тебя нет! — кричит он вновь. — Ты только в моей голове!

ОТКРОЙ ГЛАЗА И ПОСМОТРИ НА МЕНЯ

      — Тебя! — вскрикнул он, дёргаясь. Ремни сжали его сильнее и он от боли прокусил себе закушенную губу. — Нет!       Тёплые ладони продолжали трогать его израненное и вспотевшее лицо. Нежно гладили по щекам, разглаживали синие брови.       — Не трогайте меня! — истерично молил он, не понимая, что с ним происходит. Ремни прижали его ещё сильнее, не разрешая даже пытаться вырваться. Это было равносильно тому, чтобы выдрать свои конечности заживо. — Твою мать… — зашипел он.       Он почувствовал на щеке влажный поцелуй, потом на носу. Чей-то язык облизывал его большой шрам, а руки покоились на его шее.

Я ЕСТЬ, САЛЛИ

      — Тебя нет… — в бреду шептал он. Поцелуи прекратились.       — Почему меня нет?       Этот голос…       — Ты меня не хочешь слышать?       — Не хочу, — в надежде, что она замолчит, шепнул он.       Чужие губы оставили поцелуй на виске, а потом в уголке сухих губ.       — Ты хочешь этого?       — Чего?.. — недоуменно зашептал Сал. — Что?       — Ничего. Салли, открывай глазки, солнышко взошло!       Фишер дёрнулся, не соображая ничего. Где сейчас правда, а где ложь? Он не знал. Он не понимал. Салли, сыночек, пожалуйста, просыпайся.       Он тут же открыл глаза.

— ТЕПЕРЬ ТЫ БУДЕШЬ СМОТРЕТЬ НА МЕНЯ И ЛЮБИТЬ МЕНЯ?!

      Голубые глаза столкнулись взглядом с карими, один зрачок из которых был белым. И эти фиолетовые волосы… а нос…       В ту же секунду тело Фишера разорвало на части, пачкая лицо Ники горячей тёмной кровью. Она обеспокоено смотрела на, ещё шевелящееся, останки парня, чувствовала горячую кровь, что растекалась по полу, своими босыми стопами. Она удивлённо облизала свои окровавленные губы, а потом стёрла кровь со щеки похолодевшими пальцами, облизывая их. Она пошлёпала босиком по крови, едва не поскальзываясь, к оторванной голове, поднимая её, держа за щёки. Кровь капала маленькими капельками с синих волос. Ника дотронулась лбом до чужого.       — А теперь-то ты меня полюбишь, синеглазка?

***

      Парень распахивает свои глаза с резким вдохом и сразу же начинает хрипло кашлять, особо не обращая внимания на всё, что сейчас происходит вокруг. Он слегка щурит глаза, а потом садится на кровати, ударяясь лицом об лицо Трэвиса, едва ли не отлетая назад на подушку.       — Твою мать! — сразу же хрипит Сал, хмуря брови и злобно смотря на блондина, который отстранился, но не притронулся к своему лицу. Голубые глаза замечают кровь на покусанной губе, которая несильно перепачкала подбородок и часть щеки. И пластырь на шее, который полностью пропитался горячей кровью. Он едва сдержал себя от того, чтобы не зарядить раскрытой ладонью по смуглой щеке. — Где ты был?       Блондин посмотрел на Фишера непонимающе.       — Спал вместе с тобой, где я должен был быть ещё? — говорит он, всё-таки тыльной стороной ладони утирая кровь с нижней губы.       — А откуда кровь?… — спрашивает он тихо, вздрогнув.       Блондин изгибает брови в удивлении, а потом смягчает взгляд.       — Ты меня во сне ударил.       Фишер поднял брови вверх, будто оскорбляясь, а потом усмехнулся, падая обратно на кровать и поворачиваясь на бок.

— Где же твоё «извини»?

      Сал лишь цокнул языком, закрывая глаза.       — Это из-за лекарств он такой… злой, — проговорил Ларри, рисуя что-то на бумаге. Он посмотрел на погрустневшего Трэвиса и лежащего на боку Сала, который тихо-тихо дышал.       — Ты уверен? — вдруг спросил Фишер, разлепляя веки.       Трэвис на него обернулся, а Ларри задержал руку с карандашом, прекращая рисовать линию.       — Что?       В ответ молчание, давящее на мозги. Голубые потускневшие глаза прожигали дыру в стене, а губы ненавистно сжались в тонкую линию. Ларри лишь вздохнул и продолжил шаркать карандашом по бумаге, а Трэвис наклонился к Фишеру, прошептав:       — Что с тобой, Сал?       — Отвали от меня, блять, — прошипел он, поднимая руку и случайно ударяя того по носу. — Со всех сторон давите на мозг, одни блядские проблемы от всех вас, — шипел он, а потом сел на койке, поставив холодные стопы на такой же холодный пол. Он растёр свои глаза пальцами, а потом поднялся, едва ли не улетев носом в пол из-за головокружения. — Сука…       Оба парня застыли, смотря на синеволосого, который начал идти босиком к двери и в скоре вышел из неё, сильно хлопнув ею.       Трэвис погрустнел ещё сильнее. Сала будто подменили. Он опустил голову, вытер лицо от крови и, чувствуя чужой взгляд на себе, нехотя поднял голову вновь.       — Я уже не уверен, что это лекарства, — проговорил он, чувствуя большой ком в горле.       Ларри кивнул, продолжая рисовать.       — Тебе всё равно? — спросил Фелпс, хотя на это и не нужен ответ.       Ведь у Ларри нет эмпатии. Ларри не может сострадать людям и их жалеть, летая вокруг них, словно фея, что готова помочь и поддержать в любую минуту. В любую секунду.       — Да, — ответил он, сжимая карандаш в пальцах.       Блондин искривил гримасу боли на лице.       — Но почему? — от безысходности зашептал он.       — Это моя болезнь, а не я.       От чужой безразличности хотелось плакать, но черноглазый держался. Он смотрел на друга с жалостью в глазах, а потом осмелился спросить:       — А тебе? Не всё равно?       Ларри оторвал глаза от рисунка вспоротого горла и посмотрел с точностью в чужие чёрные, словно угли.       — Ларри, а тебе не всё равно?       Карандаш в чужих пальцах сломался напополам.

***

      Этот прогнивший туалет, такая же душевая комната, и вся больница в целом вызывает у Сала огромный рвотный позыв. Он шлёпал босыми стопами по больничному полу, злился и чувствовал себя до жути уставшим.

— Ты долго будешь играть в непонимание?

      Ещё одна проблема для него. Самая большая и самая ненавистная.       Чёртов внутренний голос.       Чёртова сдохшая Ника.       Сал, не выдержав, ударился головой о белую стену коридора. На ней сразу же появились точечки из крови, которые проступили с содранной кожи.       — Закрой пасть! — крикнул он.       Выглядел он словно пьяный. Только от чего он опьяневший, было неизвестно. Он застучал раскрытой ладонью по стене, сжал челюсти и скорчил злое лицо.

— Салли, почему ты всегда затыкаешь меня?

      Он обернулся, прижался спиной к стене и сполз по ней вниз, неудачно падая на и так болящий копчик.       — Потому что ты сдохла, мать твою! — заорал он, зарываясь руками в сальные волосы. — Ты сдо-о-охла! — протянул он недовольно. — Тебя нет! И в голове моей быть тебя не должно! Отвали от меня! — молил он, ударяясь затылком о стену. — О-тъе-бись! Вали на все четыре стороны, ты мне не нужна! И никогда нужна не была!

— Почему ты мне врёшь, Салли?

      Он застыл, скривив усталое лицо в гримасе боли и ненависти. Потекли слёзы, пачкая бледные щёки и шею и капая на его пижаму. Он начал обречённо смеяться, пытаясь выдернуть волосы со своей головы.       — Я не вру!

ВРЁШЬ!

      — Закрой свой рот! — снова гаркнул он и снова ударился затылком о стену. — Мать твою! Сотрись ты из моей жизни! — он стал стучать себе по голове ладонями, едва не ломая пальцы. — Уйди! Уйди!

НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ БОЛЬШЕ, УЙДИ ОТ МЕНЯ

      Этот вопль будил всех в больнице. Его было слышно даже на улице и за пару метров от больницы. Он устало ударился о стену вновь, намереваясь разбить себе черепную коробку.       — Я устал! — плакал он, давясь солёными слезами. — Я не хочу здесь находится! — он икнул и сжал своё запястье до посинения кожи. — Мне там будет лучше!

— Где это — там? Салли?

      — Не разговаривай со мной! — он снова икнул и всхлипнул, падая лицом в согнутые колени, в которые закричал: — Неужто никто из вас не слышит меня, ублюдки?! — он поднял голову, ударив ладонью пол. — Ну, выйдете же! Заберите меня, заприте в изоляторе! Напичкайте таблетками и бросьте умирать на койке! — этот крик рвал даже собственные уши, что уж говорить о других. Он эхом разносился по больнице, а в скоре ему в ответ начал звенеть звон, от чего парень начал истерично смеяться. — Чтоб вы все сдохли…

***

      В столовой как всегда было шумно. Никто не мог нормально есть, ведь кому-то приспичило, как и всегда, швырять еду через весь зал. Их столик из пяти человек сузился до трёх, отчего шли мурашки по коже, а другие кидали на них неодобрительные взгляды.       — Сал, пожалуйста, нормально поешь… — просил блондин, заметив, что Сал собирался уже вынести поднос с полными тарелками. Молочный суп для Фишера вонял дерьмом, потому он не съел ни ложки, и на эту реплику он раздражённо посмотрел на Фелпса. Котлета с гречневой кашей выглядела не лучше в его глазах, в тарелке будто, уже реальное, дерьмо лежит, с какими-то личинками сбоку. Чай — та же история. Словно моча кого-то из пациентов либо врачей.       — Что?       Глаза Трэвиса сверкнули в беспокойстве. Сегодня Сал сам не свой, всё только злится и провоцирует на драку… Фелпс опустил взгляд, а вскоре и голову, отвернувшись.       Ларри продолжал есть, не обращая на них внимания. Интереса они не вызывали. С одной стороны — Трэвис сам напрашивается на злость Фишера. А с другой — что тут, мать его, происходит?       — Нет, ты мне повтори, что я должен сделать? — не отцепился он. Его голубые глаза излучали раздражение, злость и усталость. Этот взгляд заставлял Трэвиса стыдиться.       — Унеси уже этот поднос, — проговорил Ларри, не поднимая глаз.       Ему, в самом деле, было всё равно.       — Я не с тобой разговаривал, — прошипел Сал, а потом, нездорово ухмыльнувшись, вывернул содержимое своих тарелок и стакана на стол. Поднос он кинул на грязный пол. — Приятного аппетита.       Голубоглазого, в самом деле, едва не вырвало. И он бы заблевал всего себя, ведь протез заставил бы стекать рвоту вниз по шее, а не лететь вперёд и пачкать стол либо пол.       Трэвис вскочил со скамейки, а Джонсон апатично и устало вздохнул, отодвигаясь на чистый край стола. В ту же секунду Фелпс схватил младшего за грудки и едва ли не поднял с пола, вглядываясь в пустые глаза.       — Что ты, блять, себе возомнил? — зашипел он, чуть ли не брызжа слюной.       — Я? — отстранённо спросил Сал. — Ничего, — он ухватился за чужие руки и одернул их от себя. — А ты?       Злобный взгляд голубых глаз глядел прямо в душу, заставляя Фелпса стыдиться своих действий. Но он не стыдился. Он злился, глядя в чужие глаза так, словно смотрел в своё отражение на водной глади.       — Ты собираешься мне сейчас дерзить? — зло зашептал он, не разрывая зрительного контакта.       — Пф, — издал смешок Сал, а потом нахмурил брови. — А ты мне кто? Папаша? Мамаша? Я должен тебя бояться? — он засмеялся, а потом состроил удивлённый взгляд.       Он развернулся и пошёл прочь из столовой. Трэвис, едва ли не поскальзываясь на ровном месте, побежал следом за ним.       — Стой!       Сал не слушал. И слышать не хотел. У него была чёткая цель сейчас: задний двор.       По коридору разносилось эхо шагов и просьб блондина, что отчаянно бежал за Фишером. Догнав его, он ухватил его за хрупкое плечо, а потом отпустил, когда Сал выдал хриплое:       — Тебе уже не страшно?       Тебе не страшно трогать меня?       Он сорвал с лица протез и швырнул его за спину Трэвиса. Вещь с грохотом ударилась о стену, оставляя там кровяные капли, а потом упала на пол, раскалываясь на две части. Блондин ошарашено наблюдал за чужим окровавленным лицом, смотрел в безумные глаза, а потом на широкую нездоровую улыбку, в которой растянулись чужие губы, показывая пожелтевшие зубы. Сал сощурил глаза, когда из под чужого пластыря начала стекать струйка крови.       — Что?       Трэвис опешил. Сделал шаг назад, округлил чёрные глаза, а потом вздрогнул от внезапного хохота Сала, который почти сгибался пополам от истерического смеха, разрывающего глотку.       — Что-что, — передразнил он, а потом развернулся, идя своей дорогой дальше. — Ничего, — прохрипел он, а потом остановился, смотря через плечо. — Чего ползёшь за мной?       Блондин удивлённо вскинул брови. Ещё… буквально вчера он обнимал его и…       — Ну?       — Я люблю тебя, — вдруг выдал он.       Сал сначала молчал, а потом нездорово сверкнул глазами. Он повернулся к Трэвису снова и у того скривилось лицо от вида перед собой. Лицо Фишера истекало кровью, глаза светились нездоровым блеском, а губы сумасшедше улыбались. Трэвис стоял неподвижно, боясь спугнуть парня напротив.       В какой момент всё свернуло на неверную дорогу?!       — Любишь?       Слово разнеслось эхом по коридору. Сал захлопал ресницами, вглядываясь в болезненную гримасу на чужом лице.       — Люблю.       Фишер, не медля, поднял руку к своему лицу. Пальцы начали трогать зашитый шрам, ногти его ковыряли, в надежде разрезать тонкую кожу. Он поднял вторую руку, чтобы помочь себе, а потом начал рвать свою щеку на себе заживо, издавая неприятные булькающие звуки. Кровь хлынула на пол, на рукава пижамы, на руки, ноги. Глаза всё ещё нездорово блестели, а потом мигом потухли, когда он отстранил руки от своего лица.       На лице Трэвиса мигало беспокойство. Страх, злость, ненависть, паника. Каждая эмоция сменялась одна за другой, заставляя руки сжиматься в кулаки и дрожать.       — А сейчас?       На всю больницу прозвенел будто звон, а, может, это был гром. Трэвис стоял неподвижно, смотрел на…       Он смотрел на урода перед собой, что стоял в нескольких метрах впереди.       Урод и ничтожество. Монстр, не заслуживающий ничего хорошего.       — Ты меня не любишь, — громко и уверенно проговорил он, заставляя блондина вздрогнуть. Чёрные глаза с жалостью смотрели в голубые, а Сал лишь усмехался, булькая своей кровью во рту. — Ты меня не любишь, Трэвис. А если и любишь… Люблю ли тебя я? — он покачал головой, заставив Фелпса перестать дышать. — Не иди за мной. Не иди. И, — он засмеялся, качая головой. — Себя спаси, наконец, спасатель.       Фишер с каждым шагом удалялся в коридоре, шёл всё дальше, в конце скрываясь за дверьми и уходя на улицу. Фелпс вздохнул и этот вздох обрушился тяжким грузом на лёгкие, почему Трэвис упал на колени и стал рыдать. Горько, громко. Больно. Он бил по полу кулаком, сдирая кожу с рук. Кровь хлестала, оставляя вокруг лишь кляксы и ужасные красные разводы. Она смешивалась с льющимися из глаз слезами, размазывалась сама по себе, пачкала пижаму.       Услышав истошный крик с улицы, Трэвис резко замолк.       Подождите…

Можно сейчас всё вернуть назад? В самое начало?