s u n (six drabbles)

Множество совпадений, где ты, я — вместе… Цзинъи весь дрожит, пока Цзинь Лин возмущается из-за испорченной прически. Ливень застал их врасплох — посреди площади, где быстро не укрыться — будто пытался в ту же секунду утопить. А сейчас, когда солнце уже показалось из-за туч, медленно грея и высушивая все вокруг — остается лишь разбираться с последствиями. В любви, как не странно, также — сердце просто чувствует, а голова разбирается с последствиями. Цзинь Лин краем глаза замечает, как Цзинъи трясется. И он бы ничего с этим не делал, потому что сам продрог во время дождя, потому что одежда мокрая и противно липнет к телу, но… Цзинь Лин уже согрелся под лучами солнца — оно будто тянется к нему, даже через многочисленные миллионы космических километров — а вот Цзинъи трясется, разве что зубами не стучит. — Оденься, — Цзинь Лин достает теплую толстовку из рюкзака, чтобы кинуть ее в Цзинъи. Тот только смотрит внимательно на него — на медленно краснеющие щеки – а в руках теплая ткань. Уже от этого хорошо. А потом в нос ударяет запах Цзинь Лина. – Не хочу, – и протягивает руку как-то медленно, будто протестует лишь для вида. В воздухе все еще слышится запах чужого парфюма. Цзинь Лин, же, хмурясь, толстовку выхватывает, натягивает через голову, как на маленького ребенка. И в эти секунды, пока ткань кожу прячет, а голова еще не видит свет — Цзинъи может перевести дыхание. Возмущаться уже как-то не получается. Потому что Цзинь Лина видеть таким — заботливым и внимательным — невозможно странно. До нас никак не доходит… — Ко мне ближе будет, зайдешь? — Цзинъи начинает говорить, когда еще голова не показывается из горла толстовки. — Еще чего, — тихо произносит Цзинь Лин, прикрывая рот рукой. Цзинъи удивительно идет яркая желтая толстовка. — Юная госпожа не ходит по домам таких, как я, да? — Цзинъи заканчивает с одеждой, разворачивается и уходит вперед, оставляя Цзинь Лина переосмысливать сказанное. А тот замечает, как Цзинъи поджимает губы. Вселенная переворачивает все и лишает парня в желтой толстовке пресловутого «невозможно», чтобы ударить им заново, но уже в другом смысле. — Идиот, — произносит Цзинь Лин, поднимая глаза к небу. На языке застывает «пошли». На небе темные тучи медленно расползаются. А солнце все усерднее прогревает поверхности, только до продрогшего Цзинъи добирается в иной форме — в цвете и тепле толстовки любимого человека. Правда в словах по-прежнему нет необходимого порой тепла. Но вообще-то они просто друзья. Небо теория столкновений… Цзинь Лин опускает голову, а потом ищет взглядом друга, чтобы понять — тот так и не обернулся, продолжает идти вперед. — Цзинъи! — а реакции никакой. И тогда Цзинь Лин идет — быстрым шагом, стремительно сокращая расстояние. У него мыслей по поводу Цзинъи слишком много. Самого Цзинъи слишком много. Его хочется все время видеть рядом, но в тоже время оттолкнуть — чтобы не понял ничего. Особенно, как сильно нужен. Ты подходишь сам… Делая вид, что все равно… Так проще, уверяет себя Цзинь Лин. — Я бегать что ли за тобой должен, — показательно — в большей степени — возмущается Цзинь Лин, надевая Цзинъи капюшон толстовки на голову. — Че творишь? — Цзинъи все еще хмурится, пытается смотреть вперед, кажется о чем-то глубоко задумавшись. Но теперь ткань закрывает весь обзор. — Никто не просил тащиться за мной. Тихо говоришь… — Тебе идет, — прокашливаясь, произносит Цзинь Лин, будто и не он вовсе. Делает вид, что заинтересован дорожными знаками. Игнорирует чужое раздражение. И отпускает руки, снова идет рядом, делает вид, что не хочет касаться каждую минуту. Каждую чертову секунду. И видеть, и слышать, и чувствовать — все с Цзинъи. Смотришь в мою сторону… И Цзинъи внезапно, даже для самого себя, улыбается, поправляет капюшон, поворачиваясь — потому что щеки у Цзинь Лина красные, а сам весь смущенный. Весь сотканный из невозможного. Дрожь бежит к ногам… В голову приходят спонтанные и решительные мысли. И, возможно, в обычный день — когда они просто без устали спорят и вредничают с друг другом — Цзинъи бы не решился… Но сейчас он просто вытаскивает руку из кармана и тянет к чужой, чтобы переплести пальцы — отворачивается. Глаза ищут укрытие, где их видно не будет — Цзинъи сильнее натягивает капюшон, прячась — в них можно понять куда больше. И кочуют мысли нервно… Свое смущение показывать не хочется. Это всегда было сложно и опасно, потому что нужные слова, как все объяснить, в голову не приходят — оставляют ее пустой. Да и просто усмирить стук сердца не представляется возможным. И пока Цзинъи смущенно надеется не встретиться со стеной непонимания, Цзинь Лин голову в плечи вжимает, переживая внутренний кризис и очередную волну смущения. Но пальцы переплетает.