Железное сердце

      Возможно, в связи с произошедшим на Вороньей высоте несчастьем, у кого-то из вас мог возникнуть логичный вопрос: каким таким образом Фили умудрился отбиться от своего отряда и попасть в лапы кровожадных гоблинов? Ответ довольно прост: в то время, как Торин со своими товарищами вскарабкивался по отвесным горным тропинкам, в скалах произошёл неожиданный обвал, и десятки камней и валунов с грохотом завалили единственную дорогу перед гномами. По одну сторону от обвала были Торин, Двалин, Балин и Кили, а по другую – ту, которая ближе к лагерю гоблинов – нечаянно оказался бедняга Фили, которого вскоре и настигли неприятели. Гномы ничем не успели помочь ему. Разве что в отчаянии выпустили стрелы по ту сторону булыжников – вслепую, рискуя попасть в самого взятого в плен Фили.       Всю морозную ночь и весь следующий не менее морозный день они упорно разбирали обвал, скидывая камни в бездонную пропасть. Кили был как никогда хмурым и молчаливым, сильно переживая за брата и ругаясь сквозь стиснутые зубы. Остальные гномы были не менее печальными и тихими. Торин же с упрямым усердием продумывал то, как он будет мстить этим тварям за своего племянника и как он будет отрывать каждому из них пальцы один за другим, а затем и руки, и ноги, и головы... Им осталось разобрать совсем немного: ещё три трёхсот килограммовых булыжника нужно было столкнуть с дороги в ущелье, дело пары часов. Иначе к Тине было никак не пробраться. "О, Дурин, лишь бы они с Фили ещё были живы..." – вздыхал про себя Король под горой, вытирая лоб тыльной стороной ладони и морщась от порхающих колючих снежинок.       Когда Тина проснулась на утро после вчерашнего кошмарного вечера, Фили рядом с ней уже не было. Кто-то вытащил его из-под неё и уволок прочь – и видит Бог, фея не хотела знать, что гоблины теперь сделали с её другом и в какой похлёбке он теперь будет плавать. Вспомнив про свой вчерашний план бегства, Тина вновь взяла себя в руки и не позволила себе горевать, пока не выберется из скал на волю. Проверила наличие в потайной щели букета эдельвейсов, выдохнула и принялась терпеливо ждать сумерек. В течение всего дня она вела себя тихо, неподвижно, безропотно, и даже когда её в очередной раз приходили избивать ногами и палками, она не издала ни единого писка, хотя ей и было до безумия больно. Но мысль о свободе действовала на неё как моральное обезболивающее, и поэтому сегодняшние (и последние) пытки для неё переносились куда легче, чем все предыдущие.       День тянулся бесконечно долго, но Тина не торопила время и не теряла его зря: пусть внешне она сидела на цепях и бездействовала, но в голове она уже во всю прокручивала сценарии своего бегства. Изучала глазами территорию, следила за тем, кто, куда и когда перемещается. Выискивала у гоблинов их слабые места, чтобы знать, куда бить и кому что вывихивать ночью. Они и не подозревали, какая кара их ждёт через пару часов. Тина Эдельвейс всегда держала своё слово, даже если по началу оно могло показаться кому-то бесплодной и неосуществимой угрозой. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним – и Тина сегодня "посмеётся" от души: за всех погибших и раненных, за Одинокую Гору, за Фили...       Солнце алело и потихоньку клонилось к закату, освещая небо малиновым цветом. Трещали среди сугробов костры, звенели затачиваемые в сотый раз топоры и двуручные мечи, чистились копья – всё готовилось к завтрашнему нападению на гномов, эльфов и людей. "Ну ничего, не долго им осталось чинить свои козни..." – с непривычной для себя озлобленностью думала Тина и временами даже сама себя начинала бояться из-за подобных мыслей. Она явно очень сильно изменилась за время пребывания в плену. Однако не об этом ей сейчас нужно было беспокоиться. Кто знает, быть может именно эта новая жёсткость характера и спасёт её из заточения...       Раздался трубный протяжный рёв, сотрясший воздух во всей округе – это был сигнал к ужину. Осталось потерпеть совсем немного. Ещё какие-то пару часиков – и можно будет приступать к восстановлению магических сил. Тине было тяжело сохранять прежнее спокойствие и хладнокровие. Несмотря на холод, её ладони сильно потели, а тело отчего-то лихорадочно потряхивало. "Как бы не навлечь на себя подозрений таким поведением. Нужно постараться расслабиться..."       Однако Тина зря переживала о том, что в вечернем полумраке кто-то захочет к ней приглядываться: по вечерам гоблины напрочь забывали о своей пленнице, и единственным, что их интересовало, становился сытный ужин из жаренного на открытом огне мяса. "Да, сегодня у вас здесь будет много открытого огня, уж поверьте!" – продолжала злорадствовать над своими врагами Тина, с ненавистью глядя на то, как они жрут, сбившись в кучу. Такие спокойные, такие наивные и ни о чём не догадывающиеся. Ну да это было и к лучшему для феи: ей будет проще застать их врасплох.       Наконец-то она дождалась того заветного момента, когда гоблины наелись и окончательно потеряли бдительность. Они также, как и всегда, развалились прямо на скалах, на грязной земле, и уснули, хрюкая и похрапывая. Костры тлели красными углями, на небе начинали блестеть звёзды, а солнечный свет окончательно померк. Наступила тьма, а вместе с ней наступила ночь вендетты – мести за всё, что Тине приходилось терпеть от гоблинов всё это время. Выл ветер, часовых нигде не было видно – все они находились по другую сторону скалы. Значит, фее никто не успеет помешать.       Аккуратно, стараясь как можно меньше звенеть железными оковами, она подползла на коленях к расщелине между булыжниками, вынула оттуда букетик и с замиранием сердца приготовилась вытягивать из него его энергию. Пару секунд она не могла на это решиться от волнения, но, придя в себя, сосредоточилась и ощутила, как по жилам, мышцам и костям в её руках потекло давно забытое тепло. Пальцы начало слегка покалывать, а голова перестала быть сонной и рассеянной – ясность и абсолютная трезвость ума возвратились. Следом за руками налились силой и прочие мышцы: в шее, в спине, в ногах, в животе. Всё отогрелось и было приведено в боевую готовность, а навязчивое и сводившее фею с ума чувство голода в кое-то веки исчезло и перестало терзать её желудок.       Цветы в ладонях у феи быстро завяли и превратились в почерневшие корявые ветки, сама же Тина, наоборот, преобразилась, и даже некоторые из её свежих ран затянулись буквально за пару минут. Глаза засияли золотыми бликами, а в душе появилась уверенность, что теперь никто не сможет ей помешать. "Итак, начнём..."       Со зловещей полуулыбкой на губах Тина завела руки за спину и начала свои магические махинации, а именно принялась плавить свои постылые цепи. Их сталь накалялась и становилась красной у неё за спиной, и в миг, когда наручники стали достаточно хрупкими, она их запросто сломала и освободила запястья. Затем она также методично и аккуратно расплавила цепи на своих лодыжках, и уже через десять минут фея была свободна. Абсолютно ничем не скована впервые за столько дней. Вдохнув полной грудью, Тина еле сдержалась, чтобы не закричать от радости, и продолжила притворяться прикованной, так как заметила вдалеке часового.       Следуя своему заранее продуманному плану, она начала шуметь и грохотать цепями, имитируя попытки из них вырваться в голодной истерике. Брыкалась, вскрикивала, обзывалась – что обычно делают буйные пленники? Звон в скалах поднялся не столько громкий, сколько раздражающий и навязчивый, и потому часовой вскоре не выдержал этого звука и зашагал прямо к Тине, чтобы её "усмирить". А ей, чертовке, только это и было нужно – чтобы тот остолоп к ней приблизился. "Ну-ка, ну-ка, что у него там? Лук, колчан и кинжал – как раз то, что мне надо..."       Сердитый окрик со стороны гоблина, ответное оскорбление от Тины, "да как ты смеешь так со мной разговаривать, помойная дрянь?!" – от часового. Момент – и его уже сразило насмерть мигнувшей в воздухе электрической вспышкой, которую Тина выпустила одними глазами. Не теряя ни секунды, она кинулась к трупу гоблина и быстро, как матёрый вор, обобрала у него всё оружие и кольчугу. Шустро нацепила всё это дело на себя, затянула на плече лямку от колчана и на полусогнутых ногах, крадучись, двинулась к гоблинам, мирно спавшим вокруг многочисленных костров.       Рациональная часть её сознания говорила ей, что лучше бы было сбежать по тихому, не привлекая к себе лишнего внимания и не устраивая сцен. Но иррациональная разозлённая часть сознания Тины была непослушной – ей страсть как хотелось возмездия, беспощадного и такого масштабного, которое фея ещё никогда не устраивала. Она не могла уйти отсюда с пустыми руками – ей нужно было понимать, что гоблины тоже получили за свои выходки по заслугам. Эти мысли были Тине не свойственны, и в целом она сейчас была на себя не похожа, – но с другой стороны, после всего пережитого она имела право сердиться. И, возможно, даже имела право убить...       Дойдя до спящих врагов и встав в паре метров от них, Тина внимательно их оглядела. Во сне они не выглядели такими чудовищами, какими они являлись днём, но это всё равно не разжалобит фею. Леденящая её душу ненависть глушила все остальные чувства и напрочь заслоняла эмпатию. В её голове стояли образы убитых гоблинами гномов и людей, испуганных глаз Бильбо, когда она видела его в последний раз в ущелье, жертвующего собой воина Феликса, который заслонял собой Тину от вражеских стрел. Она также видела Фили – избитого, изодранного, всего в крови с ног до головы и с разбитыми скулами, губами и носом. Изуродованного. Павшего по настоящему геройской смертью.       – Ты погиб не напрасно, Фили, – прошептала Тина, прохаживаясь между спящими тушами гоблинов и с презрением их разглядывая. – Я их проучу. За нас обоих. За всех, кто погиб от их рук. Я им покажу, что такое настоящая агония, и это будет справедливо. Это будет правильно. Пока я жива, я не дам этим алчным монстрам ходить по земле.       С этими словами она наконец-то встала в стойку и ушла глубоко в себя. Веки закрылись, плечи поднялись, а руки напряглись, сосредотачивая в себе магическую силу эдельвейсов. Через пару секунд пламя в давно погасших кострах само по себе разгорелось и вдруг встало пятиметровыми сталагмитами, брызгая искрами и треща так громко, что гоблины один за другим начали просыпаться и испуганно оглядываться. Первым, что видел каждый из них по пробуждении, были многочисленные столбы огня, их ослепительный свет и обжигающий жар. И только они успели разглядеть в тени колдующую фею в страшной позе и уже было собрались на неё напасть, как их всех хором оторвало от земли на несколько метров. Словно огромное и невидимое многорукое существо схватило их всех за глотки, подняло в воздух и держало так, пока они не задохнутся. Гоблины дёргали ногами, стонали, размахивали руками, хватались за горло и широко раскрывали рты, звали на помощь, но Тина не была настроена их жалеть. Она подняла свои глаза, ставшие рубиново-красными и сияющими демоническим светом, сделала дирижёрский жест руками, и глотки подвешенных врагов сдавило ещё сильнее. Многие из них уже повисли в воздухе без сознания, но некоторые всё ещё брыкались.       – Это вам за всех моих друзей, – приговаривала Тина. – За моего супруга, за эльфов, за гномов, за Феликса, за Фили. А ещё за меня и за мои ушибы и раны. За моё заточение и мой голод. За бесконечные и беспросветные страдания, которые вы мне устроили... Теперь пришла ваша очередь почувствовать всё это на себе, и это будет последним, что вы все почувствуете. Огненные адские котлы уже вас ждут не дождутся, но мы не торопимся. Я хочу видеть смерть в ваших глазах как можно дольше, вечность бы на это смотрела...       Охваченная лихорадкой от переполнявших её чувств возмездия и власти, Тина дрожала, и губы её тоже дрожали в истеричной улыбке. Воздух кругом колыхался от жара, как в кузнечной печи, а гоблины так и висели, как на невидимых петлях, и из последних сил пытались высвободить себя и вернуться на землю. Тут Тина услышала нехорошие звуки за своей спиной: звуки труб, оповещающие тревогу, и многоголосые рыки и визги. Соседний отряд проснулся от поднятого Тиной шума. Значит, пора прекращать эту сцену.       Взмахнув руками ещё пару раз, Тина переломала висевшим над землёй гоблинам кости, а затем заключительным взмахом руки швырнула их всех в огонь, отчего тот с аппетитом защёлкал и заискрился. Повернувшись к новым неприятелям, Тина направила напряжённые руки в их сторону, и огонь костров, слушаясь её, как ручной дикий зверь, начал наступать на неприятелей. Воронья высота зарастала огнём и с высоты становилась похожей на горящее в костре полено.       Охваченные пламенем гоблины выли и горели заживо, а в тех, кому удавалось выжить, Тина щедро посылала свои электрические молнии. Она делала это сухо, без удовольствия и без вдохновения – всем, что она чувствовала, теперь были лишь раздражение и усталость. Она властными жестами рук отмахивалась от летевших в неё копий и стрел, и те тут же бумерангом летели обратно в тех, кто их выпустил. На скале царил ад, и Тина шагала сквозь него, уничтожая на своём пути всех, кого видела.       Однако в один момент она допустила ошибку: ей в ногу откуда ни возьмись прилетела стрела, которую фея не успела увидеть, и пульсирующая, острая боль пронзила её аж до самой спины и затылка. Зарычав от ярости, как настоящий оборотень, Тина резко обернулась на того, кто в неё выстрелил и, погорячившись, взорвала его, словно бочку с порохом. Стрелявший гоблин разлетелся на тысячу кусков, и, к сожалению, на это действие у Тины ушло гораздо больше сил, чем она ожидала. Тут-то фея начала понимать, что энергия того букета эдельвейсов отнюдь не бесконечна и вскоре может иссякнуть, если она не поторопится убраться из гоблинского лагеря.       Решив отныне экономить свои силы, Тина взяла наизготовку лук и, пару раз стрельнув из него в противников, скрылась за выступами скал и что есть мочи побежала вниз, как по очень крутой и скользкой лестнице. В темноте и в спешке она не понимала, в какую сторону ей нужно было бежать и туда ли вообще она двигалась. Стараясь себя не накручивать, Тина продолжала свой спуск с Вороньей высоты, судорожно перебирая по острым камням дрожащими ногами. Рана от стрелы в икроножной мышце дико болела и раздувалась, начиная воспаляться, но Тине, опять же, было некогда об этом позаботиться. Главное сейчас было скрыться в какой-нибудь пещере до рассвета. Сделать так, чтобы враги потеряли её след, потому что сейчас они всё ещё гнались вслед за ней, и пару раз у Тины над ухом даже свистели пролетавшие мимо страшные арбалетные стрелы и дротики.       Тина мчалась прочь, по бесконечным ухабам, выступам, подъёмам и спускам, уже не чувствуя себя такой всесильной и отстреливаясь от погони на ходу. Она уже мало что понимала и мало что чувствовала, кроме возвращающихся чувств голода и холода. И ещё – невыносимой боли в ноге, которая уже по колено была залита кровью. Рациональная часть мозга феи вновь заговорила в ней и подсказала Тине, что если она продолжит бежать, то долго не протянет и к тому же, скорее всего, словит в спину вражеское копьё. Поэтому, попетляв ещё пару раз в горных, острых, как драконьи клыки, выступах, Тина исчезла из поля зрения погони и спряталась за одним из больших валунов.       Задержала дыхание, закрыла ладонью рот и нос, присела на корточки... Гоблины с воинственными воплями пробежали мимо и не заметили, что Тина куда-то свернула. Нужно было временно пересидеть в этом месте. Сейчас нельзя торопиться: они ещё обязательно вернутся, чтобы понять, в какой момент скрылась их пленница...       Чувствуя, что икра всё сильнее и сильнее пульсирует, Тина решила ею заняться и первым делом принялась вытаскивать из раны жутко торчавший осколок стрелы. Довольно толстый деревянный ствол с наконечником пробил ногу феи чуть ли не насквозь, и Тина, стараясь перебороть в себе отвращение и страх, начала вытаскивать стрелу наружу. Стоило ли говорить, что это было безумно больно и даже похлеще ударов дубин, которые Тина терпела от гоблинов? Скрипя зубами и жмурясь, она тянула и тянула стрелу, а когда окончательно вытащила её из раны, она чуть было не вскрикнула, но тут же зажала себе рот ладонью. Слёзы градом катились у неё из глаз и согревали замёрзшие щёки. Раненной ноге тоже было тепло, но это тепло было неприятным, болезненным и отдавало смертью. Из последних своих магических сил Тина попыталась залечить ту страшную сквозную рану, и она даже слегка затянулась, но всё-таки не до конца – энергия на самоисцеление у феи закончилась.       С треском оторвав от остатков своего платья длинный лоскут, Тина бережно перевязала им свою ногу чуть выше колена, чтобы хоть как-то остановить кровь, лившуюся из раны рекой. Делая это, она всё ещё продолжала беззвучно плакать от абсолютно понятной в этой ситуации жалости к себе, так как она была раненной, голодной, замёрзшей, без вещей и совершенно без понятия, в каком месте горной системы она сейчас находилась. Даже Одинокую Гору отсюда не было видно, чтобы хоть как-то по ней сориентироваться. Кругом был только снежный буран, а измотанная и грязная Тина в драной одежде сидела за булыжником и горько плакала от всего пережитого за последние дни. И некому было ей помочь, и никто-то не мог её подбодрить и утешить. Её жизнь была в её собственных руках – и, проговорив это про себя, фея постаралась успокоиться и затем осторожно поднялась на здоровой левой ноге.       Так, опираясь на гоблинский лук, то и дело поскальзываясь на льду и оставляя за собой вереницу кровавых следов, Тина побрела на поиски хоть какого-нибудь убежища, хотя бы какой-то укромной ямки или навеса в скале, чтобы там можно было спрятаться от вражеских глаз. В её встрёпанных коротких волосах появлялись сосульки, слёзы на лице застыли и тоже превратились в неприятную замёрзшую корку, но Тина упёрлась рогом и продолжала идти босыми ногами по глубоким сугробам. Точнее прыгать по ним на одной ноге, опираясь руками на всё, на что только было возможно. Очень много раз прыжки у неё были неудачными, и она болезненно падала на бок, но неизменно поднималась после этого обратно на ноги (вернее, на ногу) и продолжала свой мучительный путь.       И спустя где-то часа полтора, когда вьюга уже немного утихла, а гоблины бесследно пропали в горах, ей удалось-таки найти небольшую пещеру – Всевышний сжалился над измученной королевой Эребора. Тина с облегчением ввалилась на порог небольшой, похожей на дупло, пещеры и тут же упала в неё ничком, не в силах улечься удобнее. Голова у неё была абсолютно пуста, не было ни единой мысли, переживаний и страхов. Ей хотелось только уснуть и забыться, уснуть и тупо лежать без движения до самой-самой старости – вот настолько она устала в ту страшную ночь...       Однако как бы ей ни хотелось проспать как можно дольше, очнулась Тина с рассветом. Серый зимний свет упал ей на лицо, и фея еле-еле приоткрыла глаза. Не понимая, где она находится спросонья, она закрутила головой, и как только воспоминания о вчерашнем дне вернулись ей в голову, на сердце Тины нашла свинцовая туча. От образов горящих в огне и визжащих в агонии гоблинов ей стало невыносимо мерзко и стыдно. Теперь, когда её желание мести ушло на второй план и голова протрезвела, ей показалось, что она вполне могла бы уйти без того светопреставления, которое она устроила. Да, в военно-стратегическом плане она сделала полезное дело – устранила большое число своих противников, но в плане морали... Чего же её так переклинило? Откуда на душе взялись такие чёрные мысли? Откуда там настолько уверенное желание убивать, пусть и гоблинов?.. "Неужели это мой талисман на меня так влияет? Вечно от него было всё не слава Богу – ну точно это его "рук" дело..."       Тину, сидевшую в углу пещеры, раздирали противоречивые мысли вперемешку с горечью и муками совести. С одной стороны, она обязана этому амулету жизнью, так как он не раз спасал её в битвах – в конце концов, именно он помог ей одолеть дракона Смауга и освободить Одинокую Гору. Но с другой стороны, этот медальон с причудливыми древними узорами явно поселил в её душе некое ядовитое зерно, которое взрастало с течением времени, отравляло ей душу. Выбор перед феей стоит непростой: либо отречься от амулета и стать слабой, либо продолжить носить это бремя и быть сильной и значимой в этой войне, способной перетянуть победу на сторону гномов?..       Очевидно, до победного конца от амулета избавляться не стоило, как бы пагубно он ни влиял на свою хозяйку. Так Тина решила и на время отставила прочь подобные мысли – думать можно было бесконечно, но бесконечности в распоряжении феи отнюдь не находилось. Ей нужно было спешить обратно в лагерь. Лечиться, приходить в себя и возвращаться на фронт. Быть полезной, сражаться бок о бок со своими товарищами, прикрывать их своею спиной. Окончательно взбодрившись, фея осмотрела свою ногу и, увидев, как та почернела и опухла от самого колена до лодыжки, пришла в безмолвный ужас. Её несчастная правая нога в обхвате стала чуть ли не в половину шире левой, настолько сильно её раздуло от воспаления. "Как бы мне её не пришлось потом ампутировать..."       Решительно поднимаясь на слабую левую ногу и вновь, как вчера, опираясь на лук, Тина поковыляла к выходу. Затем она внимательно оглядела улицу за пределами пещеры и, не найдя на обозримом горизонте врагов, вышла на скользкую горную тропинку, по которой ей предстояло идти ещё долгое-долгое время. Та бесконечной бело-голубой лентой вилась среди гор и, вероятно, могла привести Тину обратно к гномам. В любом случае, особого выбора у феи не было – и она, истощённая пережитыми испытаниями, снова отправилась в путь...       Восходящее утреннее солнце ярко и раздражающе светило королю Эребора прямо в лицо, но тот даже и не думал от него отворачиваться, с мазохистским упорством позволяя лучам жечь свои глаза и лоб. Стоило его отряду вчера разгрести каменный обвал и пройти сотню другую метров, как с горы в новом месте сошла небольшая лавина, вновь перегородившая гномам весь путь. Отряд Торина был в глубоком отчаянии и уже почти не надеялся хоть когда-то застать Тину живой. Единственное, что было хорошо – это то, что эльфы, заходившие в скалы с другой стороны, наконец-то пересеклись с гномьим отрядиком и поделились с ним своими новостями.       Оказывается, им этой ночью удалось-таки пробиться сквозь горы почти до самой Вороньей высоты. Но как только они подошли к ней поближе, их взорам предстал страшный, могучий пожар, озаривший заревом небо и охвативший всю вершину древней скалы. Повсюду летал и кружил в воздухе пепел, раздавались гоблинские визги и вопли, а последние выжившие гоблины-часовые из последних сил бросались на эльфов, но очень быстро валились замертво от прилетавших им в головы лихолесных стрел.       Что именно произошло в лагере гоблинов, эльфам было неведомо, но они подозревали, что либо это был саботаж, либо простая рассеянность кого-то из солдатов: к примеру, не затушили на ночь костёр или случайно уронили пылающий факел на землю. Гномы молча выслушали эльфийских гонцов и даже спрашивать не стали о гоблинских пленных. Конечно же, они должны быть мертвы, все: и Фили, и Тина. Пока гоблины пытались сбежать от пожара, эти бедняги скорее всего сидели на своих цепях и горели в огне, взывая на помощь...       Торин окончательно упал духом и уже полчаса сидел на холодном булыжнике, ни на кого не глядя и не проронив ни слова. Кили украдкой вытирал кулаком слёзы, Балин бродил туда-сюда со сложенными домиком бровями, а Двалин лишь тоскливо вздыхал и с досадой сплёвывал в снег. Эльфы деликатно оставили гномов наедине с их горем и принялись тихонько устраиваться с костром и привалом. Как-никак, из-за обыска Вороньей высоты они не спали всю ночь и могли думать только об отдыхе...       В горах стояла гулкая тишина. Из-за ясной погоды сегодня не было вьюги, и потому не было этого извечного мельтешения и завывания в воздухе. Гробовая тишь давила на уши, нагоняла тоску и не давала отвлечься от тягостных мыслей – наоборот, только погружала в них пуще прежнего.       Торин не верил в то, что его жены и племянника больше нет в живых. Он не знал, как ему вернуться без них в лагерь и как смотреть в глаза Даину, Бофуру, Глоину, Бильбо... В конце концов – своей сестре Дис, с которой он когда-нибудь встретится. Как он ей скажет о том, что её сыл погиб и что он, Торин Дубощит, не смог его уберечь?.. Как ему жить теперь дальше без любимой жены? Без Тины – без этого солнечного лучика, который вдохновлял его и подталкивал двигаться дальше? Без неё этот поход был бы куда тяжелее, если бы вообще состоялся и не оборвался на встрече со Смаугом... Торину было душераздирающе плохо, однако в глазах и в горле у него стояла странная сухость. Ни слезинки ему было из себя не выдавить. Он даже не тосковал – он просто был обречён, и это чувство было похоже на моральную смерть...       Где-то в вышине скал со звонким стуком посыпались мелкие камушки, и эльфы вместе с гномами с параноидальным вниманием принялись вглядываться вверх, выискивая источник звука. Кто-то взял на изготовку луки, кто-то отдал приказ затаиться и ждать, не сводя глаз с горы – один лишь Торин оставался при этом равнодушен и неподвижен. Он всё также сидел, из-за ярко светившего солнца видя перед собой сплошную красную мглу своих прикрытых век. Камни во второй и в третий раз посыпались и зазвенели на скалах, и кто-то с перепугу даже выстрелил туда парочкой стрел, но тут же эльфийский громовой голос рявкнул у Торина над ухом: "Отставить стрельбу!.. Все смотрите туда! Это не гоблины!"       Какая-то смутная надежда подсказала королю наконец-то взглянуть на то, что там творилось в этих чёртовых скалах, и он вскинул голову тоже. Пригляделся и увидел там, высоко-высоко, на крутых и ненадёжных выступах чью-то фигуру. Она была совсем небольшой – уж точно не гоблинской, но и не гномьей и тем более не эльфийской. Фигурка выглядела чёрной, будто обугленной, а на голове у неё торчал лохматый комок таких же чёрных волос. На ветру у этой фигурки вились и трепыхались обрывки её лохмотьев. За спиной виднелся полупустой колчан, а на лук оно опиралось, будто на большой и неудобный костыль. Торин жадно глядел на этот жалкий, хромающий силуэт, и чем дольше он его видел, тем сильнее стучало его сердце и шире раскрывались глаза.       – Неужели?.. – пробормотал Балин, не договорив свою мысль и также заворожённо глядя на едва знакомую фигурку на большой высоте.       – Господь всемогущий, – слёзным, дрожащим голосом заговорил Двалин. – Братцы, да это же она! Это Тина!       – Ти-и-ина-а-а-а-а!! – заорали гномы наперебой, подпрыгивая и маша ей руками. Тёмная фигурка опустила своё лицо на звук и, узнав гномов, ускорилась, принявшись спускаться к ним быстрее и нетерпеливее. Гномам и эльфам было больно смотреть на то, как сильно она хромает на правую ногу, как часто падает и с трудом поднимается снова. Они не могли ей помочь, пока она была так далеко, но всё-таки Кили с Двалином и Торином побежали ей навстречу, как можно ближе к скале. Торин не отрывал от своей супруги радостных и в то же время тревожных глаз, а Тина упорно спускалась по практически отвесной скале. Упасть оттуда было делом не сложным, но фея была ловкой – даже в таком отвратительном физическом состоянии.       – Мы здесь, Тина! Если что, мы тебя поймаем! – кричал срывающимся голосом Кили, но тут Двалин недовольно пихнул его в бок и прикрикнул:       – Типун тебе на язык, "поймает" он!       Торин, в отличие от них, ничего не кричал, а только ждал и смотрел на неё, приближающуюся и уже более узнаваемую, чем на той пятидесятиметровой высоте. Расстояние между ними всё сокращалось, и когда оно уже дошло до каких-то десяти метров, Тина в три прыжка по торчавшим булыжникам преодолела его, посмотрела Торину в глаза и, не говоря ему ни слова, прыгнула к мужу в объятия. Двалин и Кили выдохнули тому, что Тина спустилась удачно, и с некоторым умилением смотрели на встретившихся вновь короля с королевой.       Торин бережно прижимал Тину к себе и без остановки гладил её по голове и по спине, а фея вдруг начала истерически всхлипывать, дрожать крупной, пугающей дрожью и отчаянно стискивать пальцами мех на шубе супруга. Она плакала от усталости и была очень худой и измотанной – абсолютно не королевский был у неё вид. Даже неприличный из-за сажи, запекшейся то тут, то там крови и абсолютно изодранного платья, ставшего в два раза короче, чем оно было.       – Ты жива... Господи, как я боялся... – причитал гном со слезами на глазах и еле-еле сдерживаясь, чтобы не заплакать при всех. – Живая, живая... Тина, прости меня, слышишь? Прости, дурака бессердечного. Я поступил с тобой просто ужасно. Если бы ни я, с тобой бы ничего не... Умоляю, прости меня. Я так боялся, что не успею тебе этого сказать...       – Я... уже п-п-простила, – всхлипнула обессиленная Тина, вися на руках у Торина, и тот обнял её ещё крепче, понимая, что его жена сейчас не в силах говорить и общаться.       – Боже, что они с тобой делали, эти выродки? – с горечью спрашивал король, глядя на её обрезанные волосы и многочисленные раны и ссадины. – И что у тебя случилось с ногой?       – Торин, мне кажется, ей нужно оказать срочную помощь, – серьёзно подметил Двалин, стоявший в сторонке, – хотя бы рану на ноге обработать. Ты посмотри, какой там нарыв!       – Д-да, ты прав, – покладисто и жутко волнуясь, отозвался Торин и решительно зашагал к эльфам с феей на руках, на ходу требуя лекаря. Один из эльфов тут же выбежал ему навстречу вместе с походной аптечкой, и Тину оперативно уложили на расстеленные на земле гномьи шубы. Лицо у феи было заплаканное, отстранённое и потемневшее от долгой голодовки. Руки и ноги выглядели, как высушенные палочки, облачённые в кожу, кости выступали отовсюду, где у здоровых людей их не видно. Ужасное было зрелище, особенно если помнить, какой Тина была раньше, до всех этих ужасов.       Никто не решался её расспрашивать о пережитом. Не решались также спрашивать о Фили, но явно догадывались о том, что с ним стало: раз Тина вернулась одна, то Фили этой ночью уже не было в живых. Или он погиб во время побега – в любом случае, его уже было никак не спасти. Гномы с этим смирились, хоть это смирение и далось им безумным, болезненным трудом. Особенно для Кили, который выглядел, как покойник, молчал и держался всех стороной.       Через час Тина уже была в состоянии говорить (хоть и очень слабым шёпотом), и поведала эльфам и гномам, что пожар устроили не гоблины, а она, и сделала она это намеренно, в качестве мести. У Торина от этих её слов прошёл холодок по коже, и он в очередной раз для себя отметил, как сильно изменилась его любимая девушка. В её голосе и в глазах появились стальные оттенки. Исчезла наивность, и ей на смену пришли серьёзность и готовность к любым ударам судьбы. Страшно было представить, через какие страсти ей пришлось пройти в одиночку в этом плену. Каких усилий ей стоило не сломаться и выстоять. Отомстить и остаться живой для дальнейшей войны...       Страшное теперь было время. Но с момента возвращения Тины гномы и эльфы были все, как один, уверены, что оно очень скоро пройдёт.       В обратный путь Тина ехала всё также в обнимку с Торином, на его горном баране и укутанная в несколько шуб. Она ещё плохо осознавала, что теперь она наконец на свободе и что ей относительно ничего не угрожает. Всё кругом было размытым, приглушённым и выглядело, как реалистичный сон. Рядом раздавались знакомые голоса друзей, горы с их снежными вершинами ослепительно сияли с высоты, а покачивающийся мерный ход горного барана успокаивал и убаюкивал уставшую фею. Всё, что её окружало, будто бы было из прошлой, давно забытой жизни – миллион лет назад, но никак не неделю...       К лагерю гномов с Железных холмов они добрались уже поздним вечером – слава богу, без засад и препятствий в виде лавин и обвалов. Встретили их по началу торжественно и шумно, но при виде едва живой Королевы Эребора, которая мало походила на себя прежнюю, все вдруг начинали вести себя осторожнее и тише, чтобы её не беспокоить, шикали друг на друга и пихались локтями. Первым делом фею унесли в лазарет и назначили ей в лекари самых лучших врачей среди гномов и эльфов. В ту ночь никого не пустили с ней повидаться: ни гномов, которые не ездили в скалы, ни её старых служанок – Иду, Рангильд и Бенгту, – ни даже суматошного и взволнованного Бильбо Бэггинса, который чуть ли ни сильнее всех переживал за Тину.       На следующий день её уже было разрешено навещать близким друзьям, и те с утра и до самого вечера забегали к больной в палату, все, как один – с глазами на мокром месте. Один лишь Торин уже прошёл эту стадию и покрикивал на своих товарищей, чтобы они долго не засиживались у его жены: "Дайте вы ей, в конце концов, отдохнуть! Ей нужна тишина и покой, а вы мельтешите перед ней круглые сутки!.." Однако Тина, наоборот, была не против пообщаться с друзьями, так как жутко по ним соскучилась и заодно хотела отвлечься от навязчивых мыслей о гоблинах: она настолько привыкла жить среди них, что ей до сих пор мерещились их мерзкие хрюканья, шаги и смешки. Всё это было необходимо глушить разговорами о чём-то не важном, но с очень важными ей людьми.       ... Через два дня, благодаря лечению искусных врачей и благодаря энергии принесённых ей в палату растений, Тина быстро вернулась в строй и спокойно могла ходить, есть и поддерживать разговоры. Гномки-служанки её подстригли, подровняв некрасивую обрубленную копну её волос и оформив её в короткую, но элегантную стрижку длиной примерно по подбородок фее. Однако, несмотря на стремительную поправку, вид королевы Эребора всё ещё оставался не до конца здоровым. Было в ней теперь что-то сухое и жилистое, нечто твёрдое и резкое, что останется с ней навсегда и что уже не возможно будет вывести никакими лекарствами и примочками. Из милой девчонки, собиравшей в полях цветы, жизнь постепенно ковала из Тины воина, закаляла её, как сталь для гномьих мечей – и в сложившейся на поле битвы ситуации это было как никогда полезно.       В одну из тех тёмных, холодных ночей в палате Даина Железностопа собрались все важные лица этой войны: сам Даин, Торин Дубощит, Тина Эдельвейс, Царь Трандуил и Гендальф Серый. Немного в отдалении стояли советники Царя Трандуила, Даина Железностопа, а также со стороны Торина – Бильбо и Балин. Все они собрались здесь, чтобы обсудить план завтрашних действий, и план этот заключался в том, чтобы наконец-то совершить последний рывок. По наблюдениям Трандуила, его воины, в числе которых также находились люди, довольно измотаны битвой, и что уже через пять-шесть дней они будут полностью деморализованы и откажутся брать в руки оружие. В своих войсках Даин пока что подобного не наблюдал, но тем не менее поверил правителю эльфов и согласился на долгожданный шаг к завершению битвы.       Склонясь над широким дубовым столом и разглядывая карту, они подробнейшим образом обсуждали, с какого фланга кто будет заходить, кто будет вступать в бой первым, а кто накроет гоблинов второй и третьей волной. В конечном счёте гоблинов было решено загнать в кольцо и затем устроить им бойню. На словах это звучало гораздо проще, чем оно будет на деле, но выбора у наших героев особого не было. Так Трандуил, Торин и Даин очень долго переставляли на карте фишки с места на место. Балин и Гендальф давали им тактические советы, Тина рассказывала всё, что ей удалось узнать о гоблинах после своего пребывания в плену, а Бильбо по большей части молчал и держал над столом единственный источник освещения в палате – полыхающий факел.       Время шло медленно и тягуче, ветер снаружи выл и ревел, предвещая большие потери в войне. Совет в ту ночь разошёлся по своим палаткам с тяжёлым сердцем и нехорошими предчувствиями. Конечно, они старались верить в победу, но ведь в битвах всякое бывает: оплошности, случайности, непредвиденные неприятности, которые могут стать той ещё палкой в колёсах. Однако всё это было вне контроля гномов, эльфов и людей, и поэтому лучшим решением для них было лечь и как следует выспаться – что они и сделали.       Бильбо засыпал в обнимку со своим дневником – хотел было перечитать его напоследок, но потом передумал, главным образом из-за возникшего у него в голове слова "напоследок": "Ну уж дудки, смерть в мои завтрашние планы точно не входит..." Гендальф перед тем, как лечь, очень долго курил свою трубку, сидя на улице. Гномы из отряда Торина практически не разговаривали друг с другом и по большей части молились про себя и вспоминали мирное тёплое время. То же самое делал и Даин, и даже Царь Трандуил, который редко демонстрировал хоть какие-то эмоции помимо надменности.       Торин и Тина впервые за долгое время засыпали вдвоём и снова – в обнимку. Три дня они не выпускают друг друга из объятий, словно пытаясь наверстать свою любовь за все прошедшие и будущие дни и годы. Словно на следующий день их не станет – и ведь такое тоже вполне может быть. Война есть война, она кусается копьями, царапает мечами, хлопает вороньими чёрными крыльями и от каждого отрывает свой кусочек – в прямом или в переносном смысле этого слова. Тоскливый ужас и Смерть уже гуляли по лагерю рука об руку, как старые супруги, и тяжёлые шаги этой парочки бросали в дрожь каждого, кому завтра придётся идти в заключительный бой. Пытаясь укрыться от этого звука, Тина прижалась к Торину и уткнула своё похудевшее лицо в одеяло, а Торин только осторожно гладил её рукой по волосам и молчал. Все слова утешения здесь были банальны и лишни.       Топ-топ – шла мимо солдатских палаток Война. Скрип-скрип – следовала за ней по сугробам сонная Смерть...