с высоко поднятым клювом

      Быть бессмертным магом?       Отстой.       Лукас понимает это только сейчас, отковыривая себе еще одну бутылку какого-то странного пойла.       На вкус так же отвратно, как на запах, зато позволяет на время забыться.       Ну точнее позволяет заглушить этот надоедливый голосок в голове.       «Лукас, Лукас, Лукас, Лукас… Успокойся.»       Конечно! Конечно, черт тебя дважды, проще сначала сгинуть из этого мира, а потом просить его успокоиться. Разумеется!       Еще один глоток, и он готов заплакать.       Хотя нет, для того, чтобы хоть одна слезинка скатилась из рубиновых глаз, необходимо еще как минимум пятнадцать, если не двадцать, таких же бутылок какой-то недо-водки.       «Лу-у-у-ука-а-а-ас.»       Она произносит его имя и мило хихикает. Пожалуй настолько мило, насколько мертво ее тело.       У него этот голос вызывает желание убивать.       Но Лукас же хороший, верно?       Он пытался быть хорошим для нее. Для той, что запала ему в душу, просто подскользнувшись на его волосах.       Только поэтому он берет какую-то чашку вместо чужой шеи и со всего маха швыряет ее о стену.       Проклятая башня.       Проклятое дерево.       Проклятая принцесса.       В пьяном бреду он видит, как эта девчонка садится рядом с ним на кровать. Он роняет бутылку, упирается локтями себе же в колени и опускает голову на руки, пальцами впиваясь, почти до боли, в черные длинные волосы.       Она смотрит на это с немым укором и берет в руки пару прядей, заплетая косу.       Просто бред! Пьяный, черт бы ее побрал, бред!       Ее не может здесь быть, потому что в эту секунду хрупкое ледяное тело лежит в метрах под землёй и одиноко держит в руках золотой крест.       Такой же золотой, как ее волосы.       Но сейчас это не важно.       Сейчас приходит какое-то невероятное успокоение.       Сейчас, когда она гладит волосы и мирненько плетет косичку.       Он снова просит прощения.       — Прости.       Она снова непонимающе глядит своими огромными сапфировыми глазами. Даже немного испугано. Но потом она растягивает губы в улыбке и чуть прищуривается.       Лукас глядит на это, и понимает, что не нужно ему этих 15 бутылок. Достаточно просто посмотреть на нее, и глаза покрываются влагой.       Он пододвигается к ней поближе.       Настолько, что становится видно каждую ресничку вокруг ее глаз.       Он рвано вдыхает ее запах запах какого-то холода и просто опускает голову, утыкаясь губами в её перекат плеча.       Он закрывает глаза и старается размеренно дышать, пока она чуть покачивается и ласково гладит его по голове.       Он еще тысячи раз прошепчет извинения, но она не ответит.       Лишь голос в голове скажет его имя и пару раз цыкнет язычком.       Это его проклятие за то, что тогда, при первой встрече, не съел лисицеподобного Воронулю. За то, что решил «вылечить» девчонку от переполнения маной.       За то, что осмелился питать чувства.       За то, что не вернулся.       Во всяком случае, не вовремя.       Он шепчет ещё сотни раз, как любит.       Она лишь понимающе проходит холодными пальчиками по шее и мягко улыбается.       Тоже любит.       Слезы стекают по взрослому лицу, — если ее нет, то смысл притворяться ребенком? — и пропадают в складках платья.       Она продолжает покачиваться, изредка касается губами чужого виска и гладит, гладит его волосы. Усыпляет бдительность. Заставляет заснуть.       А он, как последний идиот, спокойно спит только в ее присутствии.       Доверяет. Не хочет не верить.       Больше просто не смеет никому доверять, иначе либо сгинут, как она, либо предадут.       В Черной башне почему-то стало очень тихо.

***

      Лукас рвано дышит.       Он слышит ее. Слышит громкие крики и измученный полушепот. Слышит свое имя, произнесённое тысячи раз.       Вообще-то, только 79.       Слышит каждый ее выдох и каждое ее слово, но не может прийти.       Он заблудился.       Он — великий маг, стратег, бессмертный добрый колдун, дружащий с Мировым, мать его, Древом, — заблудился.       Ха-ха. Ха.       «Лукас. Лукас. Лукас. Лукас.»       Он делает ещё шаг навстречу ее голосу. И ещё шаг. Но она перестает его звать.       Он кричит в ответ. Он срывает связки, чуть ли не падая на колени.       Он молит ее, будто бы несуществующую богиню, чтобы она сказала что-нибудь. Чтобы она произнесла ещё раз его имя.       Пожалуйста…       Он устал. Устал скитаться по этой странной темноте, которая, если честно, имела совсем не черный цвет утопающего в озерах ночного неба…       Это был какой-то странный, переплетающий в себе все цвета радуги, туман, не дающий пройти.       Под ногами нет ничего, но маг точно на чем-то стоит…       Точно падает на колени, упираясь руками в какой-то невидимый пол…       Точно дышит, понимая, что это — проделки чертового дерева.       И точно слышит ее отчаянное «Ну все, Лукас, если ты сейчас не появишься, то это ты будешь виноват в моей смерти, глупый мальчишка!»       В груди как-то страшно ноет, будто сейчас случится что-то непоправимое, но он вдруг осознает, что, внимание! , он определенно слышит ее голос!       Лукас поднимается с колен и безвольно смотрит по сторонам, вращаясь вокруг себя, будто волчок, которым так любят играть дети.       Он пытается отыскать верную дорогу, совсем забыв, где здесь находится портал.       Совсем забыв, где находится он сам.       Совсем забыв, что уже больше, чем 79.       На самом деле уже 103.       «Лукас?..»       Он слышит поникший шепоток, и что-то в его сердце рвется, будто бы перерезали какую-то важную ленточку, соединяющую его с окружающим миром.       Он снова падает на колени, лбом прижимаясь к этому невидимому полу, и в правду снова молит, чтобы она произнесла его имя. Снова.       Снова.       Снова.       Пожалуйста, снова.       Но в его ушах звон, а внутри, там, где сейчас находятся его почки, становится как-то невыразимо холодно, когда он ничего не слышит в ответ на мольбы.       В глазах темнеет, озорными кругами расплываются разноцветные и одновременно черные искорки.       Смертельный холод затухает внутри него также быстро, как и человеческая жизнь этот мерзкий звон в ушах, но сердце так быстро разогналось в своей проржавевшей грудной клетке, будто он пробежал через все королевство без остановки.       Раза четыре.       Маг задыхается.       У мага на глазах наворачиваются слезы.       Маг что-то кого-то потерял.       Лукас поднимает взгляд и видит перед собой уже не дурманящий разноцветный туман, а голубую пустоту, похожее на небо.       На ее глаза       А ещё обиженно поджатые корни дерева-исполина, который, будто в насмешку, качает своими ветвями.       Ну, а почему будто? Ветра тут нет, больше не за чем ими качать, кроме как радуясь своей шутке.       Лукас поднимается на ноги. Что-то давит на его плечи, заставляя их согнуться, но он терпит.       Отчего-то на душе так же тяжело, как и на плечах.       Но он терпит.       Почему-то ему показалось, что сзади стоит Воронуля.       Но он снова терпит.       И не повернется проверить, даже когда услышит веселое тявканье.       Точно. Это Воронуля.       Маг поднимает свой взор высоко в ветви Древа, и отчего-то внутри него разрастается горечь.       Он кривит лицо и губы, чувствуя, что что-то гложет его ребра, гогоча, будто шакалы.       Он прикладывает руку к месту, где было его сердце, но не чувствует стука, который недавно, подобно барабану, разрывал окружающую тишину.       Он запрокидывает лицо далеко в это чертово небо, и…       По его щеке стекает слеза?       «Что за черт тут происходит?» хочется прокричать ему, но голоса хватает лишь на жалкий хрип и едва слышный непонимающий стон.       Его, почему-то?, переполняет гнев, и он поднимает свой обманчиво равнодушный пропитанный яростью взгляд на гладкий бледный ствол, пытаясь нормально вздохнуть.       Он хватается руками в чертовых перчатках за чертов камзол и с болью его оттягивает, чтобы, черт возьми, наконец-то нормально дышать, но он задыхается.       Он тонет в непонятных чувствах, захлёбывается горькой печалью и странной отрешённостью.       И все бы ничего, если бы ему в лёгкие не лезло навязчивое одиночество.       Он тонет в море гнева и чуждой ему ярости, но, как кажется ему самому, лишь барахтается в луже бензина, готовясь чиркнуть спичкой.       Пчш-ш.       Надо только отпустить, и он вспыхнет пламенем, горя, как сигнальный костер на необитаемом острове.       Может быть тогда ему на помощь приплывут чьи-нибудь ее корабли?       Он ничего не видит с открытыми глазами.       Он не помнит, как неистово пинает корни дерева, крича и ругаясь на него.       Как не помнит и то, что просто съехал по стволу вниз, прижавшись к гладкой, ледяной как покойник коре спиной.       Кажется, он снова плачет.       Кажется, у него истерика.       Господи, какой позор.       Маг поднимает взгляд и со всхлипом смотрит перед собой.       На чужую черно-синюю зверюшку, больше похожую на огромный мохнатый ком, с блестящими глазами.       Воронуля его больше не боится, теперь он лишь подошёл, прилёг у длинных ног Лукаса и горестно, уже без веселого тявканья, положил свою лисью морду ему на колени.       Кажется, его верные и крайне умные глаза тоже слезились.       Лукас поднес руку и погладил Воронулю по голове, но тот не отреагировал. Просто вот так же лежал, прижимаясь своей тяжёлой тушкой к магу, и, Лукасу послышалось? , скулил.       Маг с вялым удивлением потрогал его нос, но лисицеподобная псина начала верно лизать руки и прижала уши к голове в покорном жесте.       — Что ты тут делаешь?       Звонкий голос прозвучал прямо над ним, и маг поднял голову.       Чтобы увидеть золотистую копну волос и два маленьких неба в чужих глазах.       В самых красивых глазах.       — Я? Просто сижу.       Лукас не хотел спрашивать принцессу, что она тут забыла. И даже не потому, что знал, что Атанасия его изобьет, как всегда.       Просто потому, что теперь в его сердце было как-то спокойно. Отчаяние, поселившиеся в его печени, стало испаряться. Даже показалось, будто все хорошо. Будто стоит ему сейчас захотеть, и они снова будут сидеть в ее гостиной у камина и пожирать шоколадки.       Пока она не сказала:       — Почему ты не пришел?       Ее улыбка светилась, как всегда, чистотой и любовью, но Лукас прекрасно видел бисеринки слез на сжатых ресницах.       Ее улыбка всегда была для него, как спасительный маяк среди черного, клубящегося тумана беспросветной лжи людей.       Но свои слова она произнесла с таким пренебрежением, что Лукас понял.       Это он был для нее маяком, но она все равно почему-то, как доверяющий корабль, разбилась о скалы.       Кажется, это ранило его сильнее ножа.       — Прости, я просто заблудился. Но ты что тут забыла вместе со своим Воронулей? Разве я тебя не предупреждал, что очень люблю есть подобных зверушек? Особенно, когда ты рядом с ним больше четырех часов в день?       Она все улыбалась и улыбалась, блаженно прикрывая глаза. И это пугало мага.       Что-то в ней изменилось... Что-то явно было не так.       Сейчас она была похожа на… Птицу?       Свободную птицу...       И в правду, словно прочитав его мысли сквозь рубиновые глаза, девочка раскинула руки в стороны и принялась делать шаг за шагом, прижимая носочки своих туфель к каблучкам.       Как будто шла по канату.       Как будто уже не боялась упасть.       Потому что падая с высоты разбиваются только две птицы.       Либо глупая настолько, что забыла, как летать.       Либо доверяющая так, что и не заметила, как ее со связанными крыльями скинули с крыши.       Воронуля в немом ужасе сильнее вжался в Лукаса, очевидно уже не страшась стать чужим обедом.       Его тоже пугала эта солнечная улыбка.       — Ты его уже не съешь. Как и меня.       Она посмотрела на него и снова улыбнулась. Или принцесса не прекращала улыбаться?       Сердце пропустило один удар, когда она присела на корточки, подбирая милое недлинное голубое платье с белым фартуком, и вытянула руку вперёд: подзывала Воронулю.       Пёс нехотя встал, но несколько секунд смотрел грустными глазами на мага, а потом лизнул его в щеку и уткнулся мокрым носом в чужое ухо.       А после подбежал к хозяйке, и присел рядом.       — Помнишь ту голубую птичку, которую подарил мне Младший Снежок? Выпусти ее из клетки, когда вернёшься.       Девочка опять улыбнулась, чуть наклонилась вперёд и повернулась к Лукасу спиной, делая шаг от него.       — Но ведь она не выживет одна…       Но внезапно остановилась, и повернулась к магу, складывая руки за спиной.       — Знаешь… Птицы так легко не умирают. Я тоже стану птицей.       Теперь она не улыбалась. Ее лицо было пустым, когда она посмотрела поблекшими кусочками неба в яркие, горящие живым огнем, алые глаза.       А потом она рывком развернулась, и помахала ему рукой.       — Еще увидимся!       Воронуля поднялся и побежал за ней.       Лукас даже рукой не шевельнул, чтобы ухватиться за голубой подол, хотя, кажется, сейчас он, подобно верной шавке, хотел пуститься вслед за принцессой и никогда больше не оставлять.       И чтобы его тоже больше никогда не оставляли.       Он смотрел, как она медленно уходила, о чем-то говоря своему Священному Зверю, и постепенно ее силуэт стал маленькой точкой, а после исчез.       В сердце Лукаса оборвалась ещё одна ленточка, связывающая его с реальностью.       Он опустил руку к корням, но, не почувствовав там привычной прозрачной поверхности, на которой сидел, возмущённо посмотрел на Древо: это дерево заставило его побегать, хотя портал был прямо в какой-то норе рядом с его корнями?!       Смешно. Ха-ха-ха.       Кажется, что Всемирному Древу и правда было смешно.       Мальчик встал, осторожно пощупал землю рядом с собой и понял, что в эту, похоже, нору может пролезть только кролик.       Хм-м, а Лукас давно не практиковал обращение в других существ.       В это время его сердце разделилось на три части.       Первая бесследно исчезла, уходя за миленькой маленькой девочкой вдаль.

***

      Лукас?       Об этом одаренном мальчике Феликс ничего не знал, и это страшило.       Не то, чтобы Феликс его боялся…       Очень боялся, если честно       Все, что о нем было известно — всего лишь сообразительный парень, имеющий прекрасный, просто огромный талант и питающий небольшую слабость был без ума к шоколаду.       Но почему-то сейчас, когда Феликс смотрел в эти ледяные рубиновые глаза и пытался сказать, что принцессы не стало, — рыцарь понимал, что заблуждался.       Он признается себе, что очень боится привлекательного молодого мага, и что-то внутри просто таки верещит о том, что паренёк то — не слабый мальчишка.       Сейчас Феликс, как и он, стоит в комнате принцессы, где все бережно прибрано и заправлено, и смотрит в пол.       Ему не хватает смелости, чтобы сказать, что Звезду всей империи, любимейшую Императором принцессу, позорно казнили. Казнили из-за того, что сам император все забыл.       Ему не хватает своего мужества, отточенного в боях, чтобы посмотреть на равнодушного мальчика, который рассматривает голубую птичку в полумраке.       Ему ничего не хватает, чтобы вздохнуть, когда маг спокойно открывает клетку и осторожно пропускает туда руку, бережно захватывая птицу в плен.       Подавляет в себе желание сломать ее тонкую шейку, как Клод сломал принцессе.       И, кажется, Феликс вовсе разучился дышать, когда «подарок Младшего Снежка» был выпущен в окно.       Рыцарь сам не понял, но почему-то на душе все стало тоскливо.       Возможно оттого, что мальчишка уже знал: принцессы больше нет.       Но почему-то стоял в непринуждённой позе, оперевшись на туалетный столик и сложив руки на груди.       Почему-то не смел показать своих эмоций.       Почему-то не скорбил, как все остальные.       И поэтому решил просто все распустить, будто связанный шарф, освобождая петли и превращая их в нить.       И птица тоже стала нитью.       А от принцессы теперь ничего не осталось, кроме пыльных рисунков, которые у Клода рука не поднимается разорвать.       Ее существование смотали в клубок и сожгли с невинным лицом.       А теперь жалеют.       Сил Феликса больше не хватало ни на что.       Чувств тоже       От тяжёлой, казалось бы, пустоты в душе хотелось выть и расплакаться.       От этого равнодушного взгляда алых, светящихся в темноте глаз расплакаться хотелось сильнее.       Вдох.       Выдох.       Крик души не вырывается наружу.       Феликс берет себя в руки и твердо произносит:       — Ее Высочества, Принцессы Атанасии, больше нет среди живых.       А после вздрагивает.       Слова рыцаря остриём меча ранили его самого сильнее, чем вражеский воин. Но он быстро возвращает себе беспристрастный вид.       От осознания, что и в правду принцесса переломала тонкую шею на глазах у всего города, сердце пропустило удар.       И еще один, когда рубиновые глаза лишь немного сузились. Больше никакой реакции.       Даже позу не поменял.       Лишь чуть улыбнулся и повернул голову к окну.       — Вот как…       У Феликса от этого тона похолодело в животе, и он вспомнил, что нарушил обещание, данное принцессе.       — Господин придворный маг. Принцесса перед казнью попросила передать Вам, чтобы Вы помогли справиться с амнезией императора.       Лукас повернулся к рыцарю и горько усмехнулся:       — Императору?       А Феликс легко кивнул.       Все же каждый горюет по-своему…       Маг кивает в ответ и хмыкает.       — Ну пошли к твоему императору.       Феликс последний раз осматривает комнату и взглядом задерживается на закрытом черным платком зеркале.       Сердце болезненно сжалось под скрип закрываемой двери.

***

      Лукас больше не хочет жить в Черной, мать его, башне.       Ему плохо от того, что здесь слишком тесно и пусто.       Слишком мрачно и темно.       Слишком часто видно синее небо, которое, все же, очень сильно напоминает чужие глаза.       Такие же глубокие, и приветливые.       Лукас возвращается в дворец (надо же следить за императором, да и пожить в роскоши охота) и первым делом замечает девушку.       Кажется, Лили?       Она ходит в черном дорогом платье, далеко не похожем на форму обычной горничной, и опирается на стены. Сама идти не в состоянии: ноги подкашиваются.       Даже Лукас, не видевший ее пару месяцев, замечает, насколько она бледная.       — Мисс Лили?       Его голос вырывается быстрее мыслей, но Лили, кажется, все равно.       Она продолжает брести, не понимая, что тут происходит, и что-то шепча себе под нос.       Даже слишком острый слух мага не помогает узнать хоть одно словечко в ее бормотании, но, очевидно же, ее состояние вызвано смертью принцессы.       На секунду Лукасу становится ее искренне жаль, и маг сам себе удивляется: когда это он начал испытывать к кому-то чувства?       Но потом понимает, что это происходит с того момента, как он вышел из своей вековой спячки.       Когда на его волосы наступило голубоглазое нечто.       И теперь он просто из уважения к Ати не может сделать ничего лучше, как щёлкнуть пальцами.       Проходит долгая секунда, и Лили поднимает свои синие глаза на Лукаса и приседает в приветственном реверансе, однако ноги ее не выдерживают, и только рука молодого мага позволяет не упасть.       — Господин придворный маг, что я…       Лили ужаснулась.       Она что-то кого-то забыла.       Что-то важное…       Кого-то важного?       — Мисс Лили, Вы пришли навестить императора, но он сейчас занят. Ступайте домой.       Лили непонимающе глядит на улыбающегося Лукаса, но все же растерянно кивает и ещё раз пытается поклониться, и на этот раз слабость в ногах берет верх над телом. Горничная падает, тяжело дыша.       — Ох, простите, не пойму, что со мной…       Лукас помогает ей подняться и просит быть осторожнее.       А после отпускает чужую руку и идёт к императору, глядя на свою ладонь.       Да, лучшее, что он может сделать для принцессы — помочь прекратить ее любимым страдать.       Просто стереть ее из чужой памяти так, будто принцесса никогда с ними не была знакома. Ну, хотя, он не настолько жесток.       Скоро Лили вспомнит, что растила Ати, как родную дочь, посвящая ей долгие 15 лет своей жизни. Зато будет не так больно от ее смерти.       Однако сам он все ещё пьет по ночам разные отвары, чтобы крепче спать и не видеть ее улыбающегося лица.       Почему она не оставит его в покое?       Зачем наступать на и без того растоптанные в стеклянный порошок чувства?       Которые он, вместо того, чтобы хранить на шелковой подушке в запертом сундуке, самолично взял и со всего маха бросил на пол.       Даже пару раз подпрыгнул на них, для пущей уверенности.       И почему она приходит каждую ночь, садится на колени возле его кровати и мягко расчесывает его длинные волосы?       Лукас искренне не понимал, чем он такое заслужил.       Ведь проще забыть… Точно также стереть себе память, и, будто Лили, ходить потом, как в тумане, и ничего не понимать.       Но…       Как бы он ни хотел…       Маг понимал, что вовсе не хочет ее забывать.       Он хочет продолжать наслаждаться этой легкой разрывающей заживо болью в сердце и вспоминать каждый момент проведенный вместе. С ней.       Лукас понимает, что больше не влюбится.       Для него была только она.       И она останется. Навечно.       В размышлениях мальчик не замечает, как доходит до покоев императора, и тихо стучит.       Тук-тук-тук.       Когда, после нескольких секунд, никто не ответил, маг отворяет дверь.       Кажется, все двери в замке тоже скорбят по принцессе, разрывая гнетущую тишину своим скрипом.       Император лежал на диване (на том самом диване, где его нашла принцесса) и дремал.       Однако теперь в каждом своем сне он видел чей-то мягкий реверанс, чьи-то теплые голубые глаза и чье-то пустое «пока-пока, папа».       А после постоянно шел щелчок и звук сломавшихся костей. А ещё подвешенное на верёвке хрупкое тельце.       Клод думал, что после ее смерти станет проще.       Клод понимает, что раньше просто не умел думать.       Странно, но теперь внутри, почему-то, очень пусто, и тоже хочется одеваться в чёрное.       Хотя изначально этот день, девятый день после чужой смерти, планировался, как праздник.       Клод слышит тихие шаги и приоткрывает глаза.       Клод видит склонившееся над ним любимое лицо, теплые медовые глаза и золотые волосы, словно светящиеся во мраке.       Клод видит лёгкую улыбку на губах, которые, черт возьми, ужасно хочется поцеловать.       Но Клод не двигается.       Боится, что вспугнет.       А Диана садится на краешек дивана, прямо как Атанасия в тот день, и кладет руку на чужое плечо.       Она не может говорить.       Призраки не умеют сотрясать воздух пустыми звуками.       Все, что она может — грустно улыбнуться и смотреть ему прямо в глаза.       Сыпать соль на рану.       И покрыть все это жгучей йодовой глазурью, будто тортики, которые так любила его дочь.       Клод все понимал в этом взгляде.       Он помнил ее прощальные слова.       «Позаботьтесь о Вашем ребенке».       Он помнил, как обещал.       А сейчас все, что от этого ребенка осталось, лежит в дорогом гробу, закопанном на королевском кладбище.       Как бы Клод ее ни ненавидел, он почему-то не мог позволить принцессе быть похороненной в простом деревянном ящике на каком-то пустыре.       Точно.       Чертова отцовская любовь.       Диана тем временем встала и снова улыбнулась, разрывая этой улыбкой что-то в груди императора.       Ему кажется, что она больше не придет.       Ей кажется, что с него достаточно.       Танцовщица разворачивается к окну и распадается на мельчайшие звёздные пылинки.       Последний светлый лучик навсегда угас в этом дворце.       Клод закрыл глаза. Она точно больше не придет?       Он не понимал: это так в нем кипела ярость или огорчение?       Лукас в это время тихо шагал по комнате, добираясь до Его Величества и склоняясь над ним.       Тот уже снова спал, поэтому маг просто прикоснулся к чужому лбу, чтобы стабилизировать королевское тело.       Ш-ш-ш.       С пальцев с шипением сорвался фиолетовый огонек, и Лукас улыбнулся, планируя уходить, но руку оторвать не смог: помешало невесомое прикосновение таких же невесомых пальцев.       А, нет, вот он, ещё один яркий лучик.       Атанасия осторожно погладила отца по волосам под внимательный ревнивый взгляд Лукаса, и отошла в сторону.       Она прошлась по комнате, рассматривая золотые рамы картин.       Лукас стоял на месте, рассматривая ее.       Для него принцесса была самой красивой и дорогой вещицей в этих стенах.       Он уже больше не обращал внимания на сладкую боль под сердцем.       Просто подходит.       Просто смотрит.       Просто целует в несуществующий лоб.       Она улыбается так, что все плохое уходит и остаётся только светлая и приветливая тишина.       Она встаёт на носочки.       Она соприкасается с ним лбом и носами, нежно глядя в глаза.       Она путается пальцами во вновь коротких волосах.       Клод, тихо наблюдавший за этим, расстроенно выдохнул и притворно-стыдливо отвернулся.

***

      Лукас больше не спит по ночам.       С того самого дня, когда он встретил ее у Мирового Древа, прошел месяц, но на душе все так же скверно.       Его внутренний мир не похож на природу.       Он похож на огромную свалку, где гигантскими кучами лежит хлам.       Каждая вещица в этой мусорке важна для мага.       Однако время от времени он чистит эти горы старья, выбрасывая все ненужное.       Сжигая в жарком гневе или топя в океанах памяти.       В этих океанах нет ничего, кроме бензина, губящего все живое. Хотя раньше там, в хрустальной воде, жили дельфины и морские звёзды.       Забавно… В его душе вообще не было ничего живого. Так что там губит нефть?       Если бы принцесса удосужились попасть туда, то спросила бы: «сколько надо пройти, чтобы выбраться отсюда?»       И Лукас бы со смешком ответил: «вон от той горы до вон той горы. Это все мусор. Дальше ничего нет.»       Лукас ворочается на кровати.       Принцесса больше к нему не приходит, и мага мучают кошмары или выматывает бессонница.       Если бы принцесса побывала бы в его мире, то огромная свалка превратилась бы в парки. Она бы нашла способ убраться и посадить деревья, маг уверен.       Если бы она появилась там, то в океане бы снова завелись крабы и касатки, весело играя в волнах.       Лукас ещё раз поворачивается и смотрит в угол ее комнаты.       Он выпросил разрешение спать здесь, вымолил, чуть ли не стоя на коленях. Потому что тогда принцесса ещё приходила, и они спали на одной кровати. Точнее это он спал. А она гладила его волосы.       Сейчас он больше не видит ее глаз, и на сердце становится больнее.       Вместо парков — гниющая мусорка.       Вместо океанов — стухший бензин.       Вместо дельфинов и морских звёзд…       Пустота.       Маг снова закрывает глаза, но сон не идёт. Как бы долго он так не лежал.       Почему-то вспоминается, как он выводил принцессу по ночам на улицу, где она засыпала рядом с Воронулей. А он смотрел на это, не смея смыкать глаз, пока она ещё бодрствовала.       На душе становится все больнее, и он усмехается.       «Влюбился, как последний дурак.»       А потом закрывает руками лицо, потому что знает, что у бессмертных свои особенности, и разлюбить он уже не сможет. Потому что не как, а точно - дурак.       В животе он чувствует лёгкую щекотку.       Пресловутые бабочки…       На самом деле сквозь его пластиковую пленку души наружу рвутся розы, которые когда-то посадила она.       Бутоны распустились только сейчас.       Болезненные шипы нагло царапают жизненно важные органы.       Колючие стебли оплетают ребра, словно доски старого забора, и стискивают легкие до сладкой боли.       Сложно вздохнуть.       Без нее все сложно.       Почему нельзя вернуться в прошлое и не отправляться за этим деревом?       Потому что это жизнь, а не сказки про маленьких принцесс. Приходится мириться с реальностью.       Маг вздыхает и выныривает из-под теплого одеяла.       Что ж, в принципе, смотреть на белый потолок интересно и очень увлекательно.