Dragostea la alt nivel

[Если я чему-то и научился в этой жизни, так это тому, что ни фэйри, ни смертные не знают, что такое любовь. Никто этого не знает.]

Она встречается глазами сама с собой, поднимая взгляд к потолку. Ее волнение так красиво преломляется в его зеркальной, идеально вымеряной до миллиметра поверхности, что она остается стоять на ногах, вглядываясь в призрачную гладь немного дольше, чем ситуация того требует. У нее возникает желание покурить из окна с видом на Киев под ногами и поговорить по душам. Просто поговорить. Но они здесь не за этим. И кто-то из них должен уметь вовремя остановиться. Вовремя не начинать привязанности, из которых так просто не выпутаться. И речь сейчас идет не совсем о никотине в легких, не совсем о курении на голодный желудок. Не совсем о пагубной привычке ставить города себе под ноги, ночуя в высотках. Но это все меркнет в учащенном сердцебиении, когда в них двоих, как в одном целом еще так много жизни. По крайней мере в будущих прямых, в еще оставшихся эфирах и в новом совместном дуэте.  — Я не успеваю за ней. — обреченно признается она ему, усаживаясь на стол, рассправляет складки на своей кожаной обтягивающей юбке, и смотрит прямо в глаза. Он от косяка двери смотрит, как исчезают эти несуществующие складки с ткани ее юбки, и как взлетает градус в помещении, когда она первая заводит разговор о дуэте. Ведь это была ее идея сделать его билингвичным. Это она хотела петь свою часть на румынском. Это он не мог быстро согласиться петь свою часть на ее родном языке. Это он опасался испортить такую его мелодичность, переступить через утверждение, что в его глазах украинская речь — это только она. И это красивая точка. Он от косяка двери напоминает ей об этом, все же подходя ближе, когда опускает ладонь на ее колено, всматриваясь в голубую бездну ее глаз. Напоминает, что песню выбирала исключительно она одна. Он всего лишь писал перевод своей ее части сначала на русский, потом с ее помощью на украинский. Она тогда зарывалась пальцами в волосы на его затылке, стоя позади него, и говорила, что писать. Они переводили чужую песню по-старомодному, самостоятельно и от руки. И классика жанра тогда задыхалась их творчеством. Двигая ладонь выше по ее бедру, даже сквозь ткань юбки он чувствует, как их обоих бьет током в одинаковой пропорции. А огонь в ее глазах говорит, что она сейчас очень даже не против чего-то эфемерного, например нестандартной помощи с румынским. Это же Кара. Она не сдастся. Она покорит эту пролатинскую речь. Она же все еще хочет спеть с ним весеннюю легкую песенку про школьную любовь на его родном языке. Чтобы он спел свой куплет на ее родном языке. И «3 inimi» — это почти, как «только юная любовь вернет тебя домой», но еще глубже. Глубже ценностью, что представляет для них двоих. И ни для кого больше.  — У нее не самый сложный текст, — его ладонь все еще греет ее бедро, когда он с задорными искорками в глазах сообщает ей эту информацию с позиции носителя языка и учителя, а она только нервно сглатывает, возводя глаза в зеркальный потолок, с позиции ученицы и не носителя, которая не может запомнить с первого раза то, что ей говорит учитель. По ее позвонкам проходится разряд электричества, когда она видит свое и его отражение в потолке, и оно выглядит слишком эротичным, что ее бросает в жар. Когда кровь приливает к щекам и она краснеет, то просит его, с плохо скрываемым дьявольским пламенем под ее кожей:  — Побудешь моим строгим учителем? Она делает акцент на слове «строгим» и накрывает его ладонь своей. Медленно убирает ее с бедра, соскакивая на пол. Между ним и столом слишком узкое пространство, что у нее едва не случается приступ асфиксии. Несколько секунд она смотрит ему в глаза сверху вниз, а после разворачивается лицом к столу. Он бессознательно проводит пальцами по ее позвоночнику сквозь ткань простой черной футболки с эмблемой Рамштайна и красной надписью «Deutschland» поперек груди. Он раздумывает. И теперь его очередь возводить глаза к зеркалу потолка и видеть собственное желание. По тому, как он давит ладонями ей на плечи, вынуждая наклониться к столу, упираясь в него локтями, она осознает, что он ее понял правильно. У нее внутри пробегает ранее незнакомое ей ощущение, страстного желания, от желудка и до солнечного сплетения. Оно отзывается в ней почти реальной, легкой болью. Дерево стола холодит ей локти и ладони, но только первое время. И либо она хорошая актриса, либо ей на секунду действительно становится не по себе, когда она тихим голосом с нотками волнения до дрожи, почти пищит, но все же вполне внятно говорит ему, опуская взгляд в стол:  — Будет не очень справедливо шлепать меня за ошибки сразу, не прочитав мне текст песни хотя бы раз, Балан. Она хорошо играет роль строптивой ученицы, которая не собирается ни заниматься, ни быть наказанной за лень. И ему мгновенно хочется отшлепать ее за одну только актерскую игру вполне реально, но им и в самом деле стоит вытянуть ее дикцию до прямых эфиров на достойный уровень. Повторить текст, написанный специально под голос Ирины Римес, и не сбиться хотя бы с прочтения, будет непросто, он это понимает. Так что у него еще будет время приложить свою руку к ее заучиванию слов. Сейчас ему действительно стоит поступить, как опытному педагогу, и объяснить материал предмета. Так сказать, раскрыть тему урока.  — Ты права, — обнадеживает он ее, опуская ладонь ей на спину, отчего она прогибается, — я, конечно, строгий, но справедливый. Он жалеет, что не видит ее лица, когда зачитывает ей ее первый куплет, не переходя сразу же ко второму. Она сверлит дерево стола своим взглядом и внимательно его слушает. Или только делает вид, что слушает.  — Теперь повторяй за мной, — опуская перед ней листок с текстом, приказывает он ей железным тоном, но чувствуя ее эмоции немного смягчается, — и не волнуйся ты так, я не стану тебя сильно больно шлепать, если ошибешься. Он чувствует, как напрягается у нее спина под его ладонью, когда она набирает в легкие побольше воздуха. Ее расслабляет его обещание не шлепать ее слишком больно сразу же, потому что не смотря на все ее огненное желание, у нее болит неуверенность в солнечном сплетении. Он стоит сбоку от нее и видит только половину ее лица, но его веселят те эмоции, что на нем отражаются. Она сверлит взглядом текст и переступает с ноги на ногу. Она заранее не готова повторить хотя бы строчку следом за ним безупречно. Его пальцы медленно пробегают по бокам ее черной юбки по всей длине и некоторое время он просто гладит ее по голой коже бедра. А когда она расслабляется, поудобнее устраивая локти на столе, он резко дергает кожаную ткань вверх, закатывая на пояснице, отчего Кара ахает, вздрагивая от неожиданности. И это выводит их на новый уровень доверия. Ее темно-бордовое кружевное белье резко контрастирует с цветом ее белой кожи, что он заранее боится перестараться. Он чувствует, как она задерживает дыхание от нахлынувшей на нее волны волнения и ожидания, стоит только ему легко опустить ладонь ей на попу, не раздевая до конца.  — Надеюсь, когда ты закончишь, я смогу сидеть, — ее голос звучит излишне драматично для ситуации, которую начала она. Ее слова даже можно счесть просьбой быть с ней помягче, словно кто-то тут ставил перед собой иную цель, — и моя попа не станет одного цвета с бельем. Он теряется в ее актерской игре, но все же решает подыграть, серьезно произнеся в зеркальный потолок:  — Не уверен, что сможешь. Я что-то не заметил за тобой особых стараний. Но мы это исправим, как и твой румынский. Он будет идеален. — и все же он серьезно предупреждает ее, выходя из роли, — Кара, если я перестараюсь, останови меня. Она только кивает, не слишком уверенно, но спокойно. И возвращается к листку, исписанному ее же рукой. Как бы говорит, что готова. С весельем в голосе он начинает языковой урок, тоже возвращаясь к тексту, но мысленно:  — Inima nu poate (Сердце не может) У него румынский выходит вполне складно, обыденно, как нечто само собой разумеющееся. Но когда она повторяет за ним четким, звонким голосом, то едва не сбивается на последнем слове, отчего сердце спазмом падает куда-то в желудок. Ее смущает его ладонь на ее почти полностью голой попе. Она опасается, что он в любой момент без предупреждения уберет ее на секунду, чтобы потом опустить назад, но уже со звонким обжигающим шлепком. Но ведь она сама хотела. Или нет? На этот раз он просто хвалит ее, когда говорит:  — Видишь, у тебя все в порядке с дикцией, нужно только приложить чуть больше стараний. Она в напряжении шепчет американизированое на выдохе «да, сэр», не отрывая взгляд от стола. И это звучит обреченно, что он на минуту выходит из роли, гладит ее по медовым волосам и говорит серьезно:  — Дан. Я не хочу играть, Кара, зови меня по имени. И вот теперь ее окончательно отпускает, она медленно опускает плечи, расслабляя спину. И он продолжает вести ее по тексту:  — Iubi pe jumatate. (Любить наполовину) Она впервые сбивается, слишком сосредотачиваясь на первом слове, что напрочь забывает последнее. Он милосердно дает ей подумать секунды три, а после не высоко поднимает ладонь и на первый раз совсем не сильно, по-детски, шлепает ее по левой ягодице, позволяя ей прислушаться к собственным ощущениям. Вместе с его ладонью у нее взлетает и опускается сердце. Она рефлекторно дергается, осознавая, что именно сейчас произошло, и не дышит. Первый удар снимает ей барьер и она понимает, что это вовсе не так больно, как она ожидала. Ровным голосом она повторяет за ним эту строчку еще раз. Идеально, без ошибок. И ждет его решения.  — Дан, было ли это так проникновенно, как тебе хотелось? — подшучивает над ним, хотя она не в том положении, чтобы шутить. Ее мурашит, когда он чертит линии пальцами на голой коже ее бедра, и сквозь вату в мозгу до нее не сразу доходит его дальнейшая фраза.  — На румынском, va rog. За русский буду шлепать жестче. Словно в подтверждение своих слов, он бьет ее сильнее и сразу по обеим половинкам попы, ближе к ногам, отчего она шипит, переставляя локти на столе, но не вскакивает с криком, что наигралась. Только он видит, как розовеет ее бледная кожа, и про себя отмечает, что ему это нравится. Снова гладит ее по месту удара и продолжает спускаться вниз по тексту. Так мило и по-детски, как и эта песенка, строчки-ступеньки. Своим нежным прикосновением после жгучего удара сбивает ее с мыслей. Он гасит ее физические ощущения дискомфорта и боли, но лишь подливает масла в огонь ее эмоций. Ее из раза в раз пробирает дрожь в тон его пальцам, что рисуют солнышки на ее попе.  — Căci inima se umple. (Когда оно наполяется до конца) Она не успевает прийти в себя и поэтому снова мимо. Даже не пытается повторить за ним, за что ловит новый шлепок, нежнее предыдущего, но острее первого, что расцветает теперь справа. И она готова поклясться, что там где ее кожу не скрывает кружево белья, проступает четкий отпечаток его пальцев. Он повторяет ей строчку еще раз. Она ориентируется уже лишь на слух, теряясь в листке с текстом и на удачу говорит то, что расслышала. Понимает, что попадает или в текст, или в его интонацию, когда он вместо того, чтобы шлепнуть ее, вкладывая ей внимательность в голову, гладит по отпечатку своей ладони в месте предыдущего шлепка, снова нежничая.  — De la 3 în sus. (Выходит три сердца) Полярный градус между нежностью и «наказанием» сносит ей голову сильнее, чем алкоголь, что у нее темнеет в глазах и она не может сконцентрироваться на его словах, лишь на его действиях. Прежде, чем он шлепнет ее немного сильнее за ошибку в словах песни, она обреченно выкрикивает на русском:  — Я не могу сосредоточиться, Дан! У нее перед глазами пляшут искры. Но он непреклонен и, как опытный педагог, всегда придерживается своих слов и «следует протоколу». Поэтому снова шлепает ее дважды по одному и тому же месту, отмечая, что его устраивает картина, что он пишет на ее коже своей рукой. Один раз — за русский язык, второй раз — за ошибку. Она дергается с тихим стоном, упираясь лбом в холодное дерево стола и считает сколько уже выдержала про себя. Этот удар стоит на сильной грани предела боли, что доставляет ей удовольствие, и что она может выдержать без слез. Но все же живот ей сводит от удовольствия. Она хрипит что-то в стол, а ему туманят мозг ее выступающие лопатки. Он не запрещает ей вертеться или менять позу у стола, если у нее затекли локти, но она почему-то ничего из этого не делает. Покорно отрывает лоб от столещницы и возвращает спину в прежнее прямое положение.  — Ты не плачешь? — решает уточнить он, опасаясь, что перестарался. Она проводит руками по щекам, давая себе время найти твердость в голосе, но не находит и поэтому только отрицательно машет головой, вновь утыкаясь в текст. Ее спина говорит, что она готова продолжить. Ее сердце скачет по качелям эмоций, но она абсолютно точно не хочет, чтобы он останавливался.  — Fericirea n-are. (А после еще больше) Это можно счесть за победу, потому что она не ошибается. Четко повторяет строчку за ним ровным голосом, подражая его интонации. Мнет листок в пальцах и наполовину радостно, наполовину разочарованно осознает, что шлепать ее не за что. Закусывает губу, раздумывая не ошибиться ли намеренно на следущей строчке, как вдруг чувствует, как он целует ее в красный след от предыдущего удара, прижимаясь к разгоряченной коже губами, отчего та горит лишь сильнее. И стонет в локоть, надеясь, что он ничего не слышит. Не понимает, что это бьет разрядом тока сильнее, чем все, что было раньше. Он усмехается, понимая ее ощущения. С невозмутимым видом возвращается к уроку, зачитывая по памяти следующую строку:  — Aparat de măsurare. (Нет прибора для измерения счастья) Ей приходит в голову, что румыны специально сделали звуки в своем языке максимально похожими друг на друга, чтобы иностранцы в ее ситуации путались, без возможности распутаться. Ей приходит в голову, что если бы он шлепал ее через юбку, то это было бы не так больно. Наверное. Ей приходит в голову, что он сейчас совсем не сдерживается, и новый отпечаток его ладони уже сливается с предыдущими, предавая ее попе красивый однотонный малиновый цвет, которым он и любуется, возможно через зеркало потолка. Ей не приходит в голову, что она может его остановить. Ей просто не приходит в голову остановиться самой.  — Dar, se simte mai tare. (Оно чувствуется сильнее)  — Блять! Из нее вырывается прежде, чем она успевает подумать. Потом она все-таки думает. И даже может воспроизвести фразу в точности, как он сказал, но сначала молча терпит сразу два удара, но неожиданно слабых, за нецензурный русский язык. Да, она абсолютно точно не сможет сегодня сидеть. Зато заговорит по-румынски. Пытается опередить его удар, торопливо говоря ему то, что он хочет услышать, следуя тексту, когда он уже вскидывает ладонь. Говорит на удачу, и удача улыбается ей.  — Что? — со смешком переспрашивает, опуская руку вниз. Она повторяет уверенее и вдумчивее, на этот раз прижимаясь к поверхности стола щекой, надеясь, что все сказанно верно. Видимо верно, раз он продолжает:  — De la doi cu plus. (На двоих и больше) Она тяжело дышит и ошибается намеренно, осознавая, что это последняя строчка и последний удар. Ей становится странно интересно, с какой силой он шлепнет ее последний раз. Она ожидает интуитивно, что это будет самый болезненный и безжалостный шлепок, с дрожью внутри. Ей интересно, сможет ли она его выдержать эмоционально, когда она уже в шаге от крика «стоп!». Но ничего не происходит. Он слушает ее молчание и изводит ее ожиданием, видя, что с ней происходит, как она закрывает глаза, полируя щекой столешницу, как она сжимает кулаки, пытаясь выдержать. Он видит ее предел, поэтому просто-напросто дает ей еще одну попытку:  — Кара, давай, ты сможешь, это самая легкая фраза. Он осторожно становится сзади нее и обхватывая ее за талию, поднимает со стола, опуская ей юбку, расправляя швы идеально по ее бокам, а потом просто прижимает Кару к себе за живот, давая ей время закончить читать по тексту.  — De la doi cu plus. — напряжение отпускает ее на волю, когда она повторяет за ним эту проклятую строчку и почти плачет от облегчения. Она упирается затылком ему в грудь и едва не падает ему под ноги, когда осознает, что все кончилось, что она выдержала. Она поднимает глаза к потолку, отмечая про себя, что зеркальный потолок в доме, это такая глупость, это потрясающий идиотизм, на который не каждый решится. Ее накрывает рефлексией и вопросом, почему она вообще думает о потолке в такой ситуации? Он видит ее выжатое состояние и чувствует ее острый приступ эйфории. Она вибрирует облегчением и напряжением последних дней, что окончательно покидает ее тело с каждым новым глубоким вдохом. Ее все еще трясет от пережитых незнакомых эмоций, что у нее подгибаются ноги. Он по-прежнему удерживает ее в руках, поэтому она твердо стоит босыми ногами на ковре, рассматривая эмблему рамштайна на своей футболке. Он осторожно разворачивает ее к себе лицом, не отпуская из рук. Замечает ее раскрасневшиеся щеки и расстеряный взгляд. Она закусывает губу и просто дышит, пытаясь продышаться. Он усаживает ее на стол перед собой, как совсем недавно, и улыбается с задорством, когда она ерзает на его поверхности, пытаясь уменьшить неприятные ощущения.  — Ты в порядке? — уточняет он, хватая ее за запястья и поглаживая большими пальцами внутреннюю сторону ее ладоней. Она думает, как они теперь выглядят в зеркальном потолке квартиры-студии. Как-то более ярко и менее эмоционально, чем в реальности или нет? Она хочет сказать, что ей слишком хорошо, чтобы говорить. Она хочет поблагодарить его за такой продуктивный урок румынского, который теперь просто обязан быть у нее идеальным. Но в его глазах она видит такую искреннюю заботу, что ее хватает только на кивок головы.  — Я не перестарался? — он задает пожалуй самый главный вопрос, целуя ее в ладонь, отчего ее снова мурашит. Он словно забывает, что у нее был выбор, что она могла остановить его в любой момент, но самостоятельно предпочла дойти до конца, дать выход абсолютно незнакомому чувству, которое преследовало ее мысли с одной только идеей о таком странном дуэте, о профессиональном кавере на дуэт Carla's Dreams и Ирины Римес.  — Ну, мой румынский скажет тебе multumesc, да и я тоже. — она отводит взгляд в сторону, продолжая кусать губу. Ее накрывает происходящее так, словно у нее приход. И он больше не играет роль учителя, а значит ей можно мешать румынский с русским, будто она закладывает себе таблетку за губу. Потому что эта лингвистическая смесь кружит голову уже сама по себе. Когда острые ощущения от его близости доходят до мозга, ее перезагружает. Его тоже. У нее расцветает калейдоскоп эмоций под веками, когда она понимает, что они сделают этот дуэт (не смотря ни на что) и это будет разрыв всех шаблонов. И это будет намного лучше, чем оригинал. Это будет их история. И в этой их слабости к родным языкам друг друга есть нечто потрясающе человечное.