Dragostea la alt nivel

Единственное место его заколдованной на нежность квартиры, где нет зеркального потолка — это кухня. Поэтому он протягивает ей руку, помогая соскочить со стола, и вновь безсознательно поправляет на ней юбку, проводя ладонями по всей длине кожаной ткани, что холодит пальцы, охлаждая и голову. Она непроизвольно нервничает от этого его простого движения, которое мгновенно вгоняет ее в краску. Она слишком явно краснеет, когда он прикасается к единственному ее барьеру между полным доверием ему и стальным стержнем внутри. Что понемногу гнется в его присутствии. Он принимает решение увести ее от зеркальной поверхности в безопасное место, где их неуверенность не будет бликовать им в глаза слишком явно. Может быть только в мутном от разводов стекле окна. Да, его дому однозначно не хватает женской руки. Он принимает решение заварить ей чай с ромашкой, чтобы сохранить голову ясной, но успокоить ее нервы. Она, вроде бы, не хочет пить, но покорно подтягивает к себе поближе большую белую чашку, когда он опускает ее перед ней на стол, стараясь не издавать громких звуков от соприкосновения стекла со стеклом. С недавних пор она вздрагивает от громких звуков в их личном, тесном пространстве. В его квартире слишком много стекла. Он сам по себе как-то ее стеклянный мальчик, Кай. Она сидит с излишне прямой спиной, боясь сдвинуться на стуле хотя бы на миллиметр, и от этого его брови летят вверх, когда он тоже присаживается на стул напротив нее и протягивает ей руку через стол. Она вкладывает свою ладонь в его, чувствуя, как он нежно гладит пальцами ее костяшки. И ее снова мурашит не по-детски, от этой полярной нежности. Он задает ей вопрос, который считает глупым с самого начала, но он не может его не задать:  — Тебе больно сидеть? Это звучит само по себе смешно, но как-то драматично, потому что ему вдруг становится совестно за то, что он сделал. Ему неприятно быть причиной ее боли, даже когда она сама об этом просила. В его положении это не очень честно. Он мог справиться с ее румынским, как и с ней самой, простым разговором. Мог повторять одно и тоже несколько раз, пока она не услышит.  — Нет, у меня просто кожаная ткань юбки не скользит по коже стула. Она почти не врет, просто не хочет слышать в их, (лично их), тишине скрип своей юбки. Она пьет обжигающую ромашку, обнимая чашку двумя руками и надеется, что он не видит, как дрожат у нее пальцы. В чем-то он освободил ее своими действиями, лишил огромного груза ответственности. Она прячет эти чувства в собственном несладком чае и молчит. Ее пальцы сами по себе тянутся к пульту от телевизора, потому что тишина вдруг делается невыносимой. И ей хочется сменить язык в голове и послушать старые английские песни. Те, что субъективно вечные. Те, что тот недосягаемый уровень, и в этом есть некое освобождение. Чужое, не их, но освобождение.  — Кара, мы можем честно поговорить? — он не так часто зовет ее по имени, что оно негласно висит в воздухе, отвлекая ее от ромашки и вынуждая поднять на него глаза. Она вглядывается в его лицо и прячет руки под стол, упираясь ладонями в колени. Пытается снизить градус напряжения между собой и ним, потому что не хочет рассказывать ему до конца о своих чувствах. Но он, черт возьми, только что сыгравший по ее правилам, имеет право на правду. Ему не нравится, что она, как всегда, замыкается в себе, вместо честного разговора. А не этой безэмоциональной пародии на разговор. Ромашка нормализовывает ее дыхание и она коротко кивает. И его дальнейшие слова не лопаются с шумом в тишине, пока она пытается через телефон вывести музыку с ютуба на телевизор. Она ставит какой-то медляк и снова кивает, как бы говоря, что готова поговорить, что она даже не станет врать или уходить от прямого ответа.  — Что с тобой случилось, что тебе захотелось таких ощущений? — почти шепотом спрашивает он, чувствуя, что ромашка действует и на него, и напряжение плавится и плывет в глазах, — И почему ты доверилась мне? Его губы расползаются в улыбке. Чай дает в голову сильнее вина, и она все-таки ерзает на стуле, думая, что ответить, когда не соврать. Хотя могла бы и соврать, что сделала это ради румынского, что в напряжении память работает лучше, но она принимает решение открыть вечер откровений:  — Мне надоело быть сильной, — она говорит это едва слышно и в стол, — а как по-другому почувствовать себя слабой я не знаю. Она не может поднять на него глаза, когда понимает, какую честную глупость сказала. Она дергает пальцами свою футболку, и мерч Рамштайна хоть как-то отвлекает ее на себя. Отвлекает голосом Тиля с его «…Deutschland, Deutschland über allen…». Весь его «Дойчланд» — одна большая ирония, что можно отнести и к их попытке договориться сейчас. У него в голове явно звучит что-то другое, возможно, какой-то гимн, потому что он отталкивает от себя кружку и широко раскрывает глаза, искренне поражаясь такому ответу. Он не ожидал этой предельной честности от нее, не смотря на то, что всего полчаса назад она позволила ему задрать ей юбку до поясницы и отшлепать ее за неидеальную румынскую речь.  — Но почему таким способом? — с удивлением спрашивает он. Он взрослый мальчик. Он ведь даже старше ее. Он знает, как это работает. Но также он знает, что эти игры недолговечны, что девушки быстро ломаются в системе передачи полной отвественности — ошибок — наказаний. А он не хочет ее ломать, точно так же, как и наказывать за ошибки. Языковые, обычные, любые. Даже с ее согласия. Это не его. Он не строит империи на страхе, потому что это точит их, как вода. И даже в абсолютном согласии в таких отношениях живет определенный страх.  — А тебе, что не понравилось? — к ней возвращается веселье и ее эмоции, и она спрашивает это абсолютно спокойно, вскидывая глаза на него. — Мне нравилось, пока я видел, что ты испытываешь удовольствие, а не боль. Почему ты сама не остановила меня, когда я зашел слишком далеко? — это твой кирпич честности в вашу стену доверия. Ты признаешь, что видеть ее с задраной юбкой у стола, старательно заучивающей строчки песни, тебе нравилось, но самостоятельно такой картины тебе никогда не хотелось. И ты никогда не поставишь ее в такое же положение, если она делает это только ради ощущения собственной слабости. Ты намереваешься показать ей, что мужское плечо рядом с собой можно ощутить несколько иначе. Для этого не обязательно просить о наказании. И бояться этого самого наказания. И терпеть это самое наказание. — Я не знала как. Она поражает его сильнее. И теперь выглядит, будто это он перетягивает ее на светлую сторону с темной, в которую она проваливается в стремлении испытать его силу. Она включает богом забытую песню «Queen» и подпевает им, входя в собственную тональность:  — Love of my life, you've hurt me… Он дергается, узнавая знакомые аккорды с первых секунд, и ему совсем не нравятся ее слова. В первые в жизни. Впервые в жизни, он видит в этих словах, какую-то другую истину, кроме разбитого сердца и конца любовного союза. Он видит в этих словах песни ее. И это трогательно, хоть и не разумно. И это не о той эфимерной боли, от которой не хочешь ни есть, ни спать. Не о кошмарах. Не об смс в ночи «я в порядке, вернусь позже, когда болеть перестанет». Это о реальной боли, что высвобождает сердце. И это не совсем правильно и здорóво. Но зато это о них.  — You've broken my heart and now you leave me… Он допевает вторую строчку. И этот дуэт звучит совсем иными голосами. И кто его только не перепевал. Но исключительно на этой кухне эта песня обретает новые краски и смысл. Она дает им смысл жить и дышать воздухом одной квартиры. Ему хочется попросить ее, не оставлять его по окончании проекта. Не разбивать ему сердце. Продолжить. Она хочет попросить его не ранить ее своей принципиальностью и волей. Потому что он не знает, что это для нее значит. Но все же он не дает никому из них допеть, с сожалением произнеся: — «Love of my life, you've hurt me», — очень в тему, Кара. И этими словами он поднимает ее со стула. Она продолжает сжимать пальцы на юбке, когда обходит стол и останавливается перед ним. Списывает все на то, что ромашка бьет в голову, потому что снова краснеет, едва он обхватывает ее двумя руками за спину, вглядываясь в ее глаза снизу вверх. Его ладони греют ей поясницу, а его взгляд зажигает огонь внутри. Но она все еще чувствует себя нелепо, потому что час назад он отшлепал ее, как непослушную дочь, а не женщину, которую он хочет. — Да ты не сделал мне больно, Данчик, — успокаивает его она, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. И они сейчас такие живые и настоящие, что уже ничего-ничего-ничего не страшно. И ничего-ничего-ничего не жаль. — Я видел, как не сделал тебе больно и по твоему лицу, и по попе. — с сожалением находит в себе правду он. Ему намного больше неловко за произошедшее, чем ей. Потому что ему было жаль ее, пока он ее шлепал, и он не смог бы простить себя, если бы она заплакала и в слезах попросила бы его остановиться. Она только жмет плечами в ответ и шумно выдыхает воздух из легких, когда он опускает одну руку чуть ниже поясницы, до сих пор жалея ее. Она тихо смеется, находя в этом разговоре что-то веселое, что и он невольно улыбается, поднимаясь на ноги, чтобы обнять ее, прижать к себе и позволить ей, наконец, быть послабее. Ведь она же этого так хочет.  — Пообещай мне всего одну вещь, — неожиданно просит он ее, прижимая к себе, — что следущий раз, когда ты захочешь побыть слабой, ты позволишь мне решить несколько твоих проблем, а не придешь ко мне с ремнем. Хорошо, Кара? Он вновь зовет ее по имени, но на этот раз оно испаряется в тишине кухни и больше не давит им на чувства. Потому что каждый что-то понимает для себя сегодня. Немного больше, чем вчера. Его лоб упирается в ее, и тогда она видит весь спектр его чувств к ней. Они накрывают ее светом даже сквозь закрытые веки. Они проступают с пугающей ясностью, как океанский шторм. Они — это белый луч надежды, что льется на нее, впитывается в кожу и под нее. Они, как северное сияние, наполняют ее счастьем, любовью и верой. И в этих ее ощущениях и есть его великая сила. Сила любви к ней. Вместо обещания она лишь говорит ему почти в самые губы:  — Love of my life, don't leave me…