На войне никто не спит

      Ночь. Марк лежит в кровати, не смыкая глаз и прислушиваясь к звукам за своей комнатой. Тихо здесь не бывает никогда: концентрационный лагерь Клоога, находящийся в Эстонии, не уступает по жестокости ни одному из трудовых лагерей. Неистовая работа, бесчеловечные опыты и ужасные пытки. Ад несравним с этим местом.       Слышны стоны женщин, плач детей, мольбы стариков и евреев. С этими звуками смешиваются грохоты выстрелов, доносящиеся откуда-то издалека.       На войне никто не спит.       — Идиоты, лучше бы спать шли вместо того, чтобы попусту ныть, — прошипел Марк. — Им ведь завтра снова пахать… Пахать на благо Германии. — На его лице сверкнула злобная улыбка, буквально озарившая собой темную комнату.       Марк резко поднялся с кровати, от чего голова слегка закружилась. Парень, потягиваясь, прошелся вдоль комнаты. Шел уже третий год войны. С каждым днем и Германия, и СССР теряли все больше солдат, с каждым днем умирало все больше людей в концлагерях, с каждым днем нацисты получали все больше подопытных для себя, с каждым днем немцы становились все свирепее. Германия должна одержать победу. Устои Гитлера являлись правильными и фашистской нации были нужны земли для развития. Германия должна возвышаться над всем миром. Германия должна быть во главе.       Так думал каждый немец. Это вбивали им в головы, словно гвозди, которые постепенно покрывались ржавчиной и оставались там навсегда, будто ненавистная плесень, омерзительная и портящая весь продукт. Марк не был исключением. Эти «правила» отравляли его разум, делая из Ляхтича дикое животное, не знающее жалости. Его отец, будучи преданным Германии и самому Гитлеру немцем, учил его всем жестокостям и селил гнев душе Ляхтича.       Марк плюхнулся на кровать. Спать вовсе не хотелось. До рассвета, кажется, оставались считанные часы, но звуки пушек и не думали стихать.       — Почему отец запер меня в этом лагере? — спросил Ляхтич у пустоты. — Я тоже хочу на фронт, воевать за мою Родину. Почему я должен возиться здесь с этими мерзкими евреями и поляками?!       Марк вытащил из-под своей головы подушку и с яростью кинул ее в стену.       — Грязная работа для сына генерала, — прошипел Ляхтич, стиснув зубы. Поудобнее устроившись в постели, он грустно вздохнул.

***

      Фэш сидел в окопе, который, видимо, недавно покинули солдаты, и прижимал к себе рыдающую Захарру. Несколько часов назад они потеряли мать — последнего родного им человека. Фэшу всего шестнадцать, а его сестре и того четырнадцать. Но война уже сломала их. Война не щадит никого.       Теперь юноша был единственной опорой для своей сестры. Теперь все лежит на его плечах. И он справится. Любой ценой.       Будет сложно. Очень сложно. Адски сложно. Фэш это понимал. Уже три года длится эта преисподняя. Три года взрывов, три года смертей, три года беспросветного ужаса, три года голода, три года бессонных ночей и горьких слез людей вперемешку с кровью, которая, кажется, скоро затопит всю планету. Сколько всего происходит из-за чертового куска земли!       Захарра, слыша выстрелы, каждый раз вздрагивала в объятиях Фэша. Немцы пришли в их с матерью уже почти разрушенный дом. Они кричали что-то на своем языке, и голоса их были все ближе и ближе к комнате, в которой прятались уже готовая ко всему мать и до потери сознания напуганные дети. Страх, сковавший этих троих, был похож на шорох ползущей гадюки, приметившей свою новую жертву. Драгоций калачиком свернулась на руках у матери, а Фэш сидел рядом, прижавшись к ним. В голове не было ни единой мысли, но в душе уже вставало осознание того, что это последние семейные объятия. Это предчувствие витало в воздухе, словно топор палача, вознесенный над головами невинных. Когда голоса страшных нацистов оказались совсем близко, Селена осторожно посадила Захарру на пол и посмотрела на Фэша: прямо в его глаза-льдинки. Она слабо улыбнулась и поцеловала его в лоб, на котором проступила испарина. Мать словно благословляла его на будущее. Но тем временем, дверь уже распахнулась, не устояв перед силой немецких воинов. Селена бросила еще один мимолетный взгляд на Фэша, и тот сразу понял ее намек. Драгоций схватил Захарру и закинул к себе на плечо. Мать встала перед своими детьми, закрывая их своим телом.       — Беги. — Слетело с ее уст.       Фэш рванул к двери, ведущей в скромный садик позади дома. Он бежал как никогда быстро, стараясь мысленно заткнуть уши, чтобы не слышать этих ужасных звуков. Захарра же в это время, распахнув глаза от страха, видела, как ее родную мать застреливают противники СССР. Кровь брызнула на стену с обшарпанными бледно-желтыми обоями. Лишенное жизни тело Селены рухнуло на пол.       — Мамочка! Нет! — завизжала Захарра. — Нет! Мама… нет!       Захарра билась в руках Фэша, словно пойманная охотником чайка. Она кричала, захлебываясь слезами отчаяния и боли. Фэш крепче сжал ее, вдруг осознав, какая же девочка худая, и стиснул зубы. Из глаз брызнули слезы. Казалось, сейчас он упадет от боли, когтями разрывавшей грудь. Казалось, что эта боль просто остановит его сердце.       — Тише, не плачь, пожалуйста, нас же найдут, — беспрестанно шептал сестре Фэш, как будто в магнитофоне заела старая пластинка.       — Я не могу! — вдруг вскрикнула Захарра, и Фэш заткнул ей рот рукой. Он услышал их. Услышал немцев. Услышал их голоса.       Сердце забилось быстро-быстро — кажется, прямо сейчас сломает ребра и выскочит из груди! Дрожащее тело Фэша покрыли мурашки. Драгоций почти не дышал. Боялся, что это выдаст их.       — Hier! Hier! Da ist jemand hier! (Сюда! Сюда! Здесь кто-то есть!)       Захарра застонала. Руки Фэша вдруг начали трястись, как струны гитары после долгой и напряженной игры.       — Нет, Великий Яхве, пожалуйста, пусть все будет хорошо, молю тебя...— Зашелестел голос Фэша. — Господь, дай мне силы молиться пред тобой, простив мне грехи, и уста мои восславят тебя. Прости нас, Отец наш, ибо грешны мы; помилуй нас, Владыка наш, ибо преступны мы; ведь ты — добрый Бог и всепрощающий. Благословен ты, Господь, милосердный и всепрощающий! Взгляни на страдания наши, и заступись за нас, и освободи нас в скором времени ради имени своего; ведь ты, Бог, — великий избавитель. Благословен ты, Господь, избавитель Израиля! И росток дома Давида, раба твоего, поскорее взрасти и возвысь его поддержкой своей; ведь мы надеемся постоянно, что ты спасешь нас. Благословен ты, Господь, взращивающий спасение! — шептал Драгоций, сжимая в руке свою звезду Давида, которая висела у него на его шее.       — Ja! Hier! (Да! Здесь!)       — Hier sind die jüdischen Kinder. (Вот и еврейские детишки.)       — Komm runter, Roby. (Спускайся туда, Роби.)       Один из нацистов спрыгнул в окоп. Фэш будто вышел из транса. Он закрыл собой Захарру и с яростью смотрел на врага, в глубине души надеясь напугать его этим.       — Es gibt zwei von ihnen. Ich glaube, ich kann es nicht alleine schaffen. (Их здесь двое. Не думаю, что справлюсь один.)       Резко в окопе оказались еще двое немцев. Фэш сжал кулаки.       — Господь Всевышний, убереги нас. — Повторил Драгоций.       Нацисты уже оказались рядом с Фэшем и Захаррой.       — Не подходите! — закричал Фэш.       Он взял горсть земли в ладонь и кинул в лицо одному из солдат. А потом еще одна горсть полетела в другого.       — Отойдите!       Комки земли все летали в сторону нацистов. Фэш не терял надежду и не ломался под натиском страха.       Но на что он надеялся? Один солдат ударил его автоматом по кадыку, от чего Драгоций начал кашлять. Стоило Фэшу отвлечься буквально на секунду, как его уже вытащили из окопа. Рядом под руку держали Захарру.       — Захарра… — Сумел проговорить он сквозь кашель.       Юноша сжал руку сестры.       — Wohin gehen sie? (Куда их?)       — Dies ist definitiv in Klooga. Heftige Verletzungen. Sie werden sich dort beruhigen. (Этого точно в Клоогу. Буйный больно. Там угомонят.)       Фэша взяли под руки и потащили к машине. Захарра рыдала так горько, что все ее лицо покраснело. А Драгоций все сжимал ее руку и пытался вырваться. Тогда Захарру потянули в другую сторону.       — Не отпускай руку, слышишь?! — кричал Фэш.       К парню подошел третий военный и потянул его за талию. Захарра обеими ручками хваталась за руку брата, как за спасательный круг. Фэш настолько крепко держал одну из ее рук, что костяшки побелели. Но вот в одну секунду их руки разомкнулись. Он не удержал сестру. Их обессиленные от борьбы пальцы соприкоснулись на долю секунды, не оставляя надежды на победу. Фэш вырывался из объятий дьяволов: всей душой он стремился к плачущей девочке, в глазах которой навечно застыл леденящий душу ужас.