Со дна

Ему снилось, что он рыба. Большая глубоководная рыба. Плоская от бесконечного давления, гладкая, обточенная течением до идеальной формы. Он идеален с точки зрения мироздания. Такой, каким оно хотело его видеть, и потому, наконец, находится в тишине, покое и гармонии. Неподвижно лежит на самом дне, укрытый непроницаемой тьмой, словно мягким одеялом. Хищники и добыча – вечный круговорот жизни и смерти – проплывают мимо разноцветными огнями причудливой формы. Они не обращают на него внимания, а он не обращает внимания на них. Единственное, что вызывает у него интерес, – это полупрозрачные медузы. Медитативные, завораживающие. Наблюдать за их движениями – одно удовольствие. Лучшее в мире зрелище. Простое и прекрасное. Он готов до скончания веков лежать, прижавшись плоским брюхом к песку, и следить за тем, как они парят во тьме. Но вдруг по расслабленным глазам бьет невыносимо-яркий ослепительный свет. Блаженное безмолвие глубины наполняет гул работающих на полную мощность турбин. Он не видит источник этого ужаса, не знает, как тот выглядит, но инстинкт самосохранения толкает одеревеневшее тело прочь. Только не это! Неужели снова? Почему его нашли даже тут, на самом дне? Он ведь сделал все, как было нужно, он стал именно таким, как требовало мироздание! За что же оно снова подвергает его испытанию? Отвыкшие от движения плавники тягуче и непростительно медленно толкают толщу воды, протискивая сквозь нее неповоротливое тело. Хвост с усилием изгибается, стараясь придать его бегству направление. Он отрывается от налёжанного привычного дна, но свобода продолжается еще лишь несколько жалких мгновений, а затем в него впиваются крюки. Пропарывают покрытую чешуей кожу, застревают в плоти и сразу же тянут к поверхности на невидимых цепях. Боль пронзает насквозь и становится центром его вселенной, разделяя свою власть только лишь с паническим страхом. Он хватает воду большим безгубым ртом, бьется, до предела напрягая мышцы. От резких движений рвется кожа, но он продолжает бороться. Что толку беречь шкуру, если крюки тянут его к гибели? А они тянут. Несмотря на отчаянные попытки освободиться, поднимают все выше и выше. И вот уже чернильная вода разбавляется далеким, но неумолимо приближающимся светом. Становится холоднее, гул турбин создает вибрацию, которая проходит сквозь истерзанное тело, усиливая мучения. Свет все ярче, ярче и ярче. От него слепнут глаза, от него мутится сознание, от него перехватывает дыхание. Свет – это смерть… Нет! Нет, черт бы вас побрал, только не это! Не надо! – Н-не-е-ет!.. – замычал Лето и проснулся. Он лежал на кровати в своей крохотной захламленной квартирке. Ничком, почти поперек. Одеяло сбилось набок, обнажив руки и ноги, и те задеревенели от холода в точности, как его плавники и хвост во сне. Источник нестерпимо яркого света тоже обнаружился. Видимо, он неплотно задернул ночью шторы и теперь через давно не мытое окно в комнату врывались лучи зимнего солнца, прицельно падая ему на лицо. – Сука… – пробормотал Лето, ни к кому конкретно не обращаясь, и, с трудом подтянув ноги, сел на кровати. В голове царила ватная пустота, виски пульсировали горячей болью, то и дело накатывала тошнота, а мышцы икр начало сводить. Сейчас бы снова упасть на подушку, укрыться, чтобы тело постепенно расслабилось в тепле, и провалиться в сон. Но проклятое солнце определенно будет светить на кровать еще около… Лето кинул взгляд на настенные часы. Полпятого. Значит, еще около часа. Нет, столько он не выдержит. Нащупав ногами тапочки и накинув на плечи одеяло, он поднялся и прошел к окну. Хотел просто задернуть старые пыльные шторы, но глянул через стекло и задержался. От яркого света слезился глаз, и улочка, зажатая между тремя уродливыми высотками-ульями, искажалась и плыла. Оказывается, она и днем кипит жизнью. Люди, совсем маленькие с высоты двенадцатого этажа, снуют из подъездов и в подъезды. Идут, бегут, едут на велосипедах. Разгружают товары, зазывают покупателей, несут сумки и пакеты, спешат на встречи, ведут детей. Похоже, каждый из этих муравьев знает, кто он и зачем здесь. Какую миссию выполняет, какую пользу приносит своему муравейнику. Счастливчики. Лето задернул штору и огляделся в поисках сигарет. Обычно он оставлял их на подоконнике, но в этот раз там было пусто, если не считать горшка, где когда-то жил чахлый цветок, коробки из-под лапши и скомканных джинсов. Споткнувшись о таз с грязным бельем, Лето вернулся к кровати и поискал на тумбочке. Полная пепельница, еще пара коробок из-под лапши, бесполезный, давно разрядившийся телефон, носки, вазочка с мелочью. Нахмурившись, он окинул взглядом все шестнадцать квадратных метров квартиры, гордо именуемой студией, заглянул даже в ванную, но не обнаружил ни единой пачки. Курить хотелось жутко, а сон предательски отступал, однако пойти за сигаретами сейчас Лето не мог. Ему даже ночью трудно было заставить себя шагнуть за порог, что уж говорить про яркий солнечный день! Обогнув разоренную кровать и столб из картонных коробок, Лето прошел к стойке с варочной панелью и раковиной, которая в этой конуре считалась зоной кухни. Выпил ледяной воды из-под крана, поплескал в лицо, провел влажной ладонью по волосам и на несколько секунд замер, рассматривая давнишнее пятно на потолке. Какой сегодня день недели? Вроде же еще январь, да? Ответа на эти вопросы он не знал, но по большому счету это было и неважно. Лето никуда не торопился, его никто не ждал. Тихое, спокойное дно. Не зная, как протянуть время до заката, он включил телеэкран, прибавил температуру на обогревателе и снова лег. Часть стены напротив кровати ожила, окрасилась разноцветными пятнами, которые после минутного раздумья сфокусировались в двух сидящих за пластиковым столом ведущих с выпуском Межпланетного обозрения. – Сегодня в Мадриде был дан официальный старт первым Олимпийским играм кводжи. Торжественное открытие провели Первый Главный кводжи Крак Арквен, Первый Сильный Краррин Кворрен и Первый Голос Крин Кривен. Почетными гостями от землян стали президент Земного Международного Олимпийского комитета Марк Роуэн, министр культуры Испании Корнелио Браво и сам президент Лоренсо Морес. Последний произнес небольшую речь, в которой отметил, что рад присоединению народа кводжи к почти что полуторавековой земной традиции, польщен тем, что именно Мадрид избран для этого знаменательного события, и пожелал будущим чемпионам удачи. Изображение сменилось. Пролетело птицей над недавно отгроханной кводжийской олимпийской деревней, перетасовало несколько взятых крупным планом спортсменов, задержалось на счастливо улыбающемся старике Моресе и вернулось в студию. Лица ведущих озарились солидарными улыбками. Негласный закон для СМИ освещать только положительные стороны пребывания инопланетян на Земле умилял Лето до глубины души, равно как и политика Земного президиума. Ну и что, что кводжи, не так давно открыв для себя новую планету, лезут сюда в неограниченных и давно превышающих все выделенные квоты количествах? И что, что везут с собой незарегистрированное оружие? И что, что ведут себя, как хозяева, сбиваются в банды, провоцируют конфликты, нанимаются в запрещенные организации, насилуют и убивают? Главное, что на их планете полно полезных ископаемых, которые так нужны истощенной матушке Земле. А на остальное можно и глаза закрыть. Можно неофициально разрешить им обойти закон тут, наплевать на него там. Можно даже собираться на высшем уровне и коллективно радоваться тому, что у этих краснокожих громил теперь будут свои Олимпийские игры. Политика – девка продажная, кто больше платит, тому и подмахивает. Не менее интересно обстояли дела и с тощими четырехрукими тринити, но эти брали не ресурсами и силой, а изворотливым умом и чистейшим золотом. Совершив первый визит на Землю аж двести лет назад, они долгое время тайно от других стран проживали на территории Японии, выбрав ее за удобную для наблюдений самоизоляцию и придерживаясь политики невмешательства. Однако эта политика не помешала им вкладывать золото в приносящие доход предприятия и неофициально делиться не самыми передовыми своими технологиями в обмен на упрочение позиций и расширение сфер влияния. А семьдесят лет назад они вышли на международный уровень и, продолжив придерживаться давшей отличные результаты стратегии поведения, к концу двадцатого века подмяли под себя практически весь мировой финансовый рынок. Теперь, что бы они ни решали провернуть, земляне и пискнуть против не смеют, а если протесты все-таки случаются, тринити оперативно подавляют их, вводя санкции, ограничивая финансирование, бойкотируя и грозя обрушить всю экономику. Вон она, довольная физиономия с фирменными острыми ушами, маленьким глазками и огромным тонкогубым ртом. Горделиво стоит в земном костюме с иголочки напротив корреспондента и, плавно жестикулируя верхней парой рук, вещает про создание очередного трастового фонда. Все чинно и благородно, открыто и официально, и, конечно же, никто не рассказывает в новостях о том, что эти заразы не только весь рынок опутали, но еще и в тень разрослись так, что не выкорчевать. А там каких только махинаций не прокручивается. На самом деле Лето не был ксенофобом и допускал, что осваивать Землю прибыли самые ушлые, жадные до новых перспектив и агрессивные, а адекватные и честные в большинстве своем остались на родных планетах. Но все равно смешно и грустно было от мысли, что долгожданный контакт с внеземным разумом свершился, а инопланетяне при этом оказались ничем не лучше людей. Устав следить за двуличной межпланетной возней, Лето без особой надежды глянул на все еще подсвеченные шторы, отключил телеэкран и откинулся на тощую жесткую подушку. Какая к черту разница, что происходит с миром? Он все равно ни на что не может повлиять, да и не собирается. Оставшись в тишине, Лето вспомнил свой недавний сон и усмехнулся. До того, как его зацепило крюками, все шло так хорошо. Тишина, покой и умиротворение. Да и вообще, разнообразие. Обычно ему либо ничего не снилось, либо снилась авария. И он кричал, горел и задыхался от боли и отчаяния, переживая этот момент снова и снова. После того случая у него остался только один глаз – левый, и одна рука – тоже левая. Зато появился имплант правой руки, трех ребер и шикарный шрам от ожога. Редкостная красота! Повернув голову, Лето уставился на гениальное творение инженерной мысли четырехруких, начинавшееся аж от самого плеча. Вот его кожа, настоящая, живая. Под ней мышцы, сухожилия, сосуды. А вот она неестественно резко обрывается, сменяясь угольно-черным сплавом, под которым скрываются биомеханические сочленения. Агент-тринити, подбиравший ему этот имплант, соловьем разливался о том, что спустя пару недель он и разницы-то не почувствует. «Посмотрите, какой дизайн! Над ним работали лучшие специалисты! А какая сила, какая износостойкость! Мне стоило огромных трудов достать это чудо для жителя, но это, в конце концов, моя работа. А вы потом еще спасибо судьбе скажете за то, что сделала вас его обладателем!» Лгал. Лето ни разу не поблагодарил судьбу. Более того, биомеханическую руку он ненавидел лютой ненавистью и порой едва сдерживал истерически-яростное желание отодрать ее от своего тела, словно присосавшегося паразита. Особенно сильно крыло, когда накатывало фантомное ощущение, будто рука, его рука, все еще на месте. Он чувствовал ее, она была там, в плену проклятого холодного твердого покрытия, и Лето пачками пил снотворное, чтобы не пытаться вскрыть его, словно консервную банку, всеми доступными средствами. Вот она, эта дрянь. Лежит на одеяле, прилипнув к его плечу. Готова отреагировать на малейший сигнал мозга. Прикидывается частью его тела. Аккуратно, чтобы не потревожить, как если бы обращался со взрывчаткой, Лето повернулся на бок. Биомеханическая рука лежала неподвижно, холодная, мертвая, крупнее и длиннее его левой руки. Забавно, а ведь в детстве он любил сериалы про роботов… Медленно подняв свою, живую руку, он протянул ее, коснулся кончиками пальцев твердого запястья. Никаких ощущений. Нажал посильнее, это сработало, но все равно мучительно-искаженно, глухо. Будто обкололи анестетиком или он ее отлежал. Лето мог контролировать движения, силу, но ощущения были какие-то извращенные, а боли не было вовсе. Как-то раз, поддавшись отчаянию, он держал руку в кипятке, совал в морозилку и даже бил, зажав между входной дверью и косяком, но в первых двух случаях не было ничего, а в третьем – лишь отдающая в плечо вибрация. – Ненавижу, – прошептал Лето в одиноком безмолвии крохотной квартиры. – Лучше бы я сдох. Тишина физически давила на него со всех сторон, постепенно уплотнялась и загустевала. Мышцы напрягались, дышать становилось труднее. Лето сглотнул ставшую вязкой слюну. Ему до одури захотелось сделать хоть что-то, чтобы вернуть привычные ощущения, а тут еще, как назло, ни таблеток, ни сигарет. Сейчас вынесет в очередную истерику, и что тогда? Разгромить квартиру к чертям? Выть в голос, сидя на полу, рвать волосы и царапать кожу до багровых кровоподтеков? Или как в прошлый раз – в беспамятстве метаться в одних брюках по этажам? Нет уж, на хрен! Решительно поднявшись, он выключил обогреватель, отыскал самые свежие джинсы, яростно натянул майку, поверх нее толстовку, ринулся в «коридор», а там быстро воткнул ноги в кроссовки и набросил куртку. Финальными штрихами глубоко надвинул капюшон, натянул перчатки, схватил ключи, деньги и вышел из квартиры. Мир встретил его раздражающим гулом голосов, толкотней и зарождающимися сумерками. Земля будто бы едва ощутимо дрожала под ногами, но неясно было - отголоски ли это очередного мелкого землетрясения или паники. Опустив голову, чтобы никто не мог увидеть его лицо, Лето сунул руки в карманы и зашагал вниз по улице, туда, где мелькала машинами оживленная двухполоска и разгорались разноцветными огнями неоновые вывески всех мастей и размеров. Раньше было так удобно: палатка с курительными смесями и кальянами стояла прямо около дома, но кому-то старик Ёсида помешал, и теперь за сигаретами приходилось тащиться до ближайшего мелкого супермаркета. Лето миновал три длинных жилых дома, на первом этаже которых продавалось все, что угодно, кроме курева. Повернул перед светофором, пересек маленькую грязную площадь и, нырнув в арку, вышел на оживленный проспект. Народу там было столько, что на пару мгновений закружилась голова, но Лето больше волновало другое. С момента выхода из подъезда его не покидало ощущение слежки. Несколько раз он как можно более незаметно оборачивался, но никого похожего на пастухов не заметил. А уж их-то он за пять лет научился вылавливать на пятерку. Благо, это было несложно: всегда по двое, в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти, в костюмах и добротных пальто, в начищенных ботинках, они никогда не скрывались, давая объекту в полной мере почувствовать себя загоняемой добычей. Сегодня же все вокруг бежали по своим делам, не глядя на Лето, и никто не шел одной с ним дорогой слишком долго. Только плелся поодаль парнишка с примечательными сине-зелеными волосами в не по сезону тонкой куртке. Наверное, это шалили нервы и разыгравшееся воображение. Он так редко и с такой неохотой выбирался на улицу в последние три месяца, что любые проявления социофобии были оправданы, но Лето никак не мог заставить себя успокоиться. Так и казалось, что сейчас на него набросятся, прижмут к стене, выкручивая руки, и на глазах у всех начнут задавать кучу вопросов, каждый из которых – шанс оказаться за решеткой. Может, прямо тут, при выходе из арки? Или тут, около подъезда жилого дома? А может, перед магазином? Будет глупо позволить ему войти, ведь он может сбежать через черный ход. Хотя от пастухов бегают только безумцы. Все равно найдут, поймают, и тогда будет хуже. Гораздо хуже. Против воли Лето даже выждал несколько мучительно долгих секунд перед дверями супермаркета, но никто к нему не подошел и никто не окликнул. Мелодично звякнул дверной колокольчик. Молодой продавец улыбнулся ему и пожелал доброго вечера, но Лето не ответил и только глубже надвинул капюшон. – Блок синих, – бросил он, подойдя вплотную к прилавку, а когда продавец отвернулся к стойке с сигаретами, посмотрел на улицу через стеклянные двери. Сумерки быстро сгущались, и на фоне уплотняющейся темноты все ярче горели и переливались рекламные вывески. Броские манящие цвета, при одном взгляде на которые должно возникнуть желание заглянуть в это кафе, тот салон или вот этот магазин. Только Лето рекламные манки не задевали. Даже не веря ни в вещие сны, ни в божественные знаки, он все ждал крюков в спину и стремительно приближающегося выжигающего сияния, ведь ощущение почти панического страха слишком хорошо перекликалось с его кошмаром. – Вот, держите. Плотно увязнув в тревожных размышлениях, Лето вздрогнул от голоса продавца. Сунул блок сигарет подмышку, расплатился, безразлично отметив, что у него почти не осталось денег, помедлил пару мгновений и решительно вышел на улицу. И снова никто не попытался его арестовать или допросить. Лето вызывающе посмотрел по сторонам, сжал в карманах кулаки. Хотелось крикнуть: «Ну, давайте! Я знаю, вы здесь! Что нужно? Думаете, я в протезе бомбу ношу?!» Смешно и тошно. Вышел, чтобы избавиться от очередного приступа паранойи, а взамен получил манию преследования. Лето перевел дух, вновь поправил капюшон и быстро зашагал обратно в сторону дома. А при выходе из арки его все-таки нагнали. – Господин Лагерт? Голос прозвучал певуче, с типичным акцентом, и Лето не удивился, когда, обернувшись, обнаружил тринити. Тот был в пальто, брюках и шляпе с узкими полями. Из-под верхней правой подмышки торчал планшет в стильном фиолетовом чехле. Традиционная льстивая улыбочка, счастливый взгляд, будто он ни о чем не мечтал так сильно, как об их встрече. И тем контрастнее и тревожнее выглядел стоящий за его плечом громила кводжи в джинсах, короткой куртке с меховой оторочкой и с агрессивно выдвинутой мощной челюстью. – Господин Лагерт, а я вас повсюду ищу, – уголки губ тринити поползли еще выше, образуя невозможный для людей изгиб. – Мое имя Авей Майн. И я представляю компанию «ОнвэйМед». Вы же помните такую компанию, господин Лагерт? Кводжи, который в этом тандеме выступал кем-то вроде охранника, сделал несколько шагов влево, перегораживая Лето дорогу, и оттеснил его к стене дома. – Да, – мрачно кивнул и не собиравшийся бежать Лето. – Я помню компанию «ОнвэйМед». Амэй Онвэй был тем самым агентом, который ссудил ему деньги на операции, а также договаривался обо всех материалах, медицинских манипуляциях и времени их проведения. Тем самым, кто лгал, что Лето будет обожать свою новую руку. Тем, кто хлопотал над ним как родная мать, а теперь, надо думать, послал своих подручных, чтобы стребовать с него за труды. – Отлично, господин Лагерт, замечательно. Тогда, уверен, вы осознаете цель нашей встречи. Видите ли, мой работодатель, уважаемый танн Онвэй, пребывает в волнении. Вы пропустили уже два платежных периода и стоите на грани пропуска третьего. Мы присылали вам уведомления на почту... – У меня нет компьютера, – перебил Лето. – И на телефон, – не утратил радушия тринити. – Разряжен за ненадобностью. – Ну зачем вы так, господин Лагерт? Мы ведь свою часть условий выполнили. Сделали все, чтобы вы встали на ноги. А вы свою часть исполнять не хотите. Делаете вид, что вам все равно. Зарабатываете и тратите исключительно на свои нужды, а мы побоку. – Я не зарабатываю, – пожал плечами Лето. – У меня нет работы. Он и сам поражался тому, с каким спокойствием сводил разговор к крайне неприятным для себя последствиям, но ему было плевать. Искренне и глубоко. Деньги отсутствовали, желание и возможность зарабатывать их – тоже. Сейчас они дадут ему небольшую отсрочку. Несколько недель, может, месяц. Потом начнут прессовать, потом, уж наверное, дойдет до рукоприкладства. А там, может статься, в один из таких заходов громила кводжи перестарается, и не придется долго, мучительно умирать от голода и холода на улице. Не такой уж и плохой вариант, если вдуматься. Лето все устраивало. Маленькие округлые глазки тринити распахнулись в утрированном изумлении. – Но как же прекрасный европейский ресторан и должность повара? Неужели они отказались взять вас обратно? А вот это уже было лишнее. Гнев, внезапно вспыхнувший под пеплом перегоревших чувств, так и заклокотал в груди, заставляя сжиматься зубы и кулаки. – Это у вас на планете юмор такой? Повар, серьезно? Да ваша гребаная рука коротит через раз! Ею подтираться страшно – жопу может оторвать! К тому же она немно-о-ого так больше исходника, крупнее немного, а это не очень легко – готовить блюда высокой кухни рукой и экскаваторной чашей! А вы спрашиваете, почему я не работаю снова поваром в понтовом ресторане?! Да и раз уж мы заговорили о контракте, то я хотел бы уточнить, что ни о какой помощи вашего Онвэя не просил и даже не помню, чтобы подписывал какие-то бумаги! Лето едва сдерживался, чтобы не кинуться на Авея Майна с кулаками, но на того его пламенная речь не произвела никакого впечатления. Всплеснув двумя нижними руками, он взял в верхние планшет, откинул крышку чехла, что-то полистал на экране и, радостно заулыбавшись, сунул ему под нос. – Господин Лагерт, ну вот, вот же она, ваша подпись! Разве нет? Ну, взгляните повнимательнее. Что же касается качества вашего импланта, так нам с вами в такую сумму невеликую уложиться нужно было! А при этом какие расходы мы понесли в связи с вашим хирургом, инструментами, содержанием в стационаре, лекарствами. Что по-вашему лучше, рука, у которой иногда случаются сбои, или бесполезный обрубок? Мерзкое ощущение, возвращающее в душную, забитую такими же, как он, страдальцами палату, стрелой пробило висок, вызывая мгновенную боль и еще более отчаянное желание заткнуть проклятого паука любым способом. – Лучше… чтобы вы… пошли на хрен, – выдавил Лето севшим от ярости голосом. И в тот же момент прямо перед ним вместо длинного тонкого тринити возник бугай кводжи. Лето не успел ни сориентироваться, ни сгруппироваться, как тот правой рукой толкнул его к стене, а левой жестко ударил по ребрам, а затем и под них. Не имея возможности уклониться, Лето согнулся от резкой боли в боку, пытаясь схватить воздух широко раскрытым ртом. Перед взглядом оказались добротные фирменные кроссовки, а сверху донесся недовольный голос Авея Майна. – Карс, ты что творишь? Кто тебе позволил?! – Возмущению тринити не было предела, и Лето успел испытать мстительное удовольствие от того, что кводжи сейчас получит за самоуправство, но дальнейшие слова все расставили по своим местам. – Я же тебе говорил, что у господина Лагерта справа оплаченные нами импланты ребер! Он еще не отдал за них деньги, так что ты портишь собственность фирмы уважаемого танна Онвэя! Слева. Бей этого господина в левую часть туловища. Запомни. Собравшись, Лето сжал зубы и распрямился, за что удостоился притворно-сочувствующего взгляда от тринити и угрожающего – от кводжи. Возможно, стоило изобразить задохлика и побыть в позе жертвы подольше еще, чтобы не нарываться на повторный урок, но Майн свою миссию на сегодня, похоже, выполнил. – Господин Лагерт, – тоном отчитывающей ученика учительницы заговорил он, – пожалуйста, воспримите нас со всей серьезностью. Вы должны «ОнвэйМед» большие деньги, а вскоре с этой суммы пойдут пени, которые вы также будете обязаны погасить. Приведите себя в порядок, устраивайтесь на работу и начинайте жить на благо себе и нашей почтенной организации. Это вам мой первый и последний бесплатный совет. Всего наилучшего. Он еще пару раз ткнул длинным пальцем в планшет, затем закрыл его чехлом, сунул обратно подмышку и двинулся прочь. Кводжи одарил Лето многообещающим взглядом и зашагал следом. Победители. Лето так и подмывало крикнуть им вслед какую-нибудь гадость, но после драки кулаками не машут. Неспортивно, мать его. Хотя какой он теперь спортсмен? Инвалид с железной клешней вместо обрубка. Через силу вдыхая и выдыхая холодный воздух маленькими порциями, он поискал вокруг взглядом. А вот и его блок сигарет – лежит рядом в зимней грязи. Благо, до сих пор в обертке. Усмехнувшись, Лето наклонился было, но прямо перед ним мелькнуло что-то сине-зеленое, и давешний парнишка, которого он приметил по пути в магазин, сел на корточки, подобрал и протянул ему оброненную покупку. – Держи. – Он улыбнулся и тут же поморщился – нижняя губа его оказалась разбита, и на ней сразу же выступила капелька свежей крови. – А ты, нахрен, кто такой? – мрачно поинтересовался Лето.