Закатное Солнце(рабочее)

Это… было, точно, чувство дежавю. Пыльные полки, на которых стоят такие же пыльные, стоящие вплотную, книги. Правда, одна из полок, было видно, пользовалась успехом среди постояльцев дома. А дома ли? Это место похоже на огромную библиотеку, не видно ни конца ни края полкам и книжным шкафам. Указательный палец левой руки поддевает одну из книг на непыльной полке. Старая, на ощупь, кажется, вот-вот рассыпется. Подушечки левой руки чувствуют шершавую поверхность, безымянный чувствует чуть более поврежденную часть. Почему же она запятнана чернилами? Пятна покрывают страницы, снизу и немного сбоку. Осталась небольшая лужа прямо в том месте, где стояла книга. Правая рука нащупывает немного жесткий в нескольких местах платок. Свет из витража падает на серую, с черными пятнами, ткань. Хорошо впитывает влагу, от синевы остались разве что небольшие разводы. Отвести взгляд от цветного стекла сложно. Чернила из книги стекают по немного бледной руке, парочка-тройка падают на пол, остальное течет дальше, впитывается в тёмную рубашку. Ладонь крепко держит испорченную книгу. Зачем он вообще взял её? Открыть совсем не тяжело, будто жидкости и не было. Страницы с аккуратно выведенными кандзи в грязи, но, что совершенно не странно, правая ладонь чувствует лишь сухую бумагу, хотя по виду её хоть отжимай. Это не то, почему ее еще не выкинули? Как раз никто не видит, удобный момент. Но почему тогда на щеке такая приятная прохлада? И вот, с другой стороны. Прозрачные капли падают на нижние части страниц. Щиплет рана на щеке отчего-то. На страницу падает капля, а взор мутнеет. Всхлип. Еще один. Книга в руке медленно начинает возгораться фиолетовым пламенем. Ему не жаль книгу. И всю полку можно сжечь, недостойна быть прочитанной кем-то. Не собирается спасать её. Не видит смысла оставлять её как память. Он знал, что всё обратится в пыль. Всё напрасно. Защищать это подобие книг – нет, даже с таким великим словом оно не стоит. Их никто не смог оценить, значит, оно и не нужно этому миру. Тёмный фиолетовый огонь касается пальцев. Это не больно, доставляет правда небольшой дискомфорт и слабость. Точно, это его книги, написанные его рукой. С которых капают чернила, которые пожирает проклятый огонь. Это не больно, совсем не больно, но почему в душе такая дыра? Почему реальность плывёт и так хочется спать от усталости? Все эти книги должны сгореть с ним, недостойные существования и спасения. Словно как и он недостоин быть живым. Он устал быть здесь, от неведения и от бесконечных битв. Книги, бесконечное количество книг запятнали его душу, теперь особо-то и не больно от осознания бесполезности, после его смерти все продолжат его винить за глупость, и никто не будет оплакивать. Он сам выбрал этот путь. Раз уж нельзя умереть… то он просто исчезнет. Последней мыслей было то, что книга, которая поразила его, выскользнула из ослабленных рук и упала с глухим звуком на пол, открывшаяся на середине. «Закатное солнце», да? Он исчезает, теперь ему больно. Словно в агонии сгорает душа, проклятый огонь за эти минуты продвинулся по рукам прямо на одежду, быстро её сжирая, перекидываясь на волосы. Кожа посинела и почернела. Не как у живого человека. Это верно, ведь он давно мёртв.

***

Слишком ярко. До боли ярко, что пришлось жмуриться. Под одеялом было жарко и удобно, потому выбирать не пришлось. Слабая рука, которую он отлежал во время сна, лениво накрывает его голову, правда не сильно помогает, всё ещё чувствуется некое раздражение от света, не такого яркого, но всё ещё неприятного. Пришлось повернуться на живот, чтобы укрыться уж наверняка. Удобно, мягко. Хочется спать. Левая рука у его лица пошкрябала мягкий футон. Слабость по всему телу окунала его обратно в сон. Так приятно в самом деле. Правда не хватает воздуха, но небольшая асфиксия не омрачала грядущий сон. Как мерзкий звук с полки над ним. Кажется, сегодня он хотел проспать первый урок. Только не подумал, что будильник не выключил. Слабо противясь желанию остаться в той же позе, поднялся на правом локте. Щурясь, правый глаз оставался в закрытом положении, ладонью левой руки накрыл светящийся телефон, указательным и средним пальцами отсоединяя его от зарядки. На черном телефоне прямо на левом углу висел маленький кулончик в виде косы. Мило, ему подарили его родители. Лениво переносит взгляд на яркий экран телефона. 7 утра значит, проснулся за пару минут до будильника. Не в первый раз, но сегодня он так не хотел идти на первый урок из-за того, что это литература. Он любил читать, только обсуждения его не достигали учителя. Но раз уж проснулся, то надо собираться. Судьба та ещё сука, раз заставляет его раз за разом чувствовать холод в собственной семье. Приходится постараться, чтобы встать с кровати. Рука онемела, а ноги не держали. В глазах потемнело от резкой смены положения. Потому он сидит на кровати, а ступни ощущают холод. Неприятно. Красная чёлка падает на нос, на глаза тоже часть падает. Как и каждое утро. И небольшой клочок будет выбиваться из общей кучи. Непослушные волосы! Выдох. Часть из них взлетела. Видимо, сегодня вечером придется их вымыть. Слишком громкий зевок разрывает тишину комнаты. Ему не хотелось вставать – правда, только вот пришлось напрячь ноги. Сегодня он спал пять часов от силы, как всегда. Раньше лечь не может, как бы не старался, да и больше этих пяти часов он не может спать. Пытался, только вот если не школа, так что-то заставляет его не засыпать более. Даже когда валится от усталости его предел это 6 часов максимум. Видимо, этот недосып когда-нибудь его доконает. А пока он застрял между реальностью и иллюзиями о светлом завтра. Заколка, лежащая на шкафу с книгами, который расположился у изголовья кровати, была поднята им, после чего пришлось встать окончательно и прогуляться к зеркалу, где лежала расчёска и весела школьная форма. На самом деле он носит её с некими изменениями, отличиями от основной части, но всё ещё незначительными. К примеру, у них форма белая, то есть штаны и рубашка, чёрный жилет с золотыми вкраплениями и красный галстук. Просто не нравился светлый стиль их школы, потому и пришлось поменять рубашку на тёмно-серую с чёрную полоску. Никто не жаловался, ну, кроме учителя японского и литературы. У них вечные тёрки друг с другом. «До смешного», – выдыхает, выходя из своей комнаты с одеждой и предметами обихода. Если в его комнате было холодно, но тут стоял дубак. В простой юкате домашнего вида было холодней вдвойне, а вот в ванной до приятного тепло: его братья видимо уже посетили эту часть дома, оставив приятное тепло. Холодная вода будет окончательно умершее изнутри тело. В зеркале отражается его бледное лицо, достаточно бледное для мертвеца, яркие янтарные глаза, в которых читался разве что холод, даже вглядываться не стоит. И рыжие волосы, которые при солнечном свете казались красными, а при тьме синели. Непослушные, а прядь слева вьётся, она часто лезет в лицо, потому пришлось убирать её в косичку. Расчёсанные волосы всё ещё напоминали воронье гнездо, но уже лучше. И прядь, вечно стоящая бесила его. Ахог. Ничего не поделаешь. Придётся улыбнуться отражению, напялить одну из своих масок и сказать: – Охаё, Цусима Сюдзи, – а после снять юкату, хорошо в ванной комнате тепло. Его худое тело было до ужаса уродливым, кожа висела на костях. Так казалось юноше. Так он видел себя. Ему следует есть больше, но, к сожалению, сын семейства политика не чувствовал голода, чтобы есть достаточно. Зато чувствовал вечный холод, который пытался глушить, да только оставалось всё больше пятен на его и без того пустой душе. Одежда покрывает неполноценное тело, тёмная рубашка скрывает его душу, светлые штаны покрывают ноги, которые с трудом держат юношу. Жакет, а поверх незаправленный галстук красного цвета, как удавка. Он почти готов, забыл маску разве что. Больно улыбается, уголки рта еле-еле дрожат, а из глаз брызнули слёзы. Очередной день, даже не знает, переживёт ли его. Пусть и привык к боли, предательствам и опустошенной душе. Лживую улыбку успеет надеть в комнате, после того как кинет в сумку учебник по литературе и «Закатное Солнце» – произведение, которое они проходили. В самом деле ужасное чтиво, начав тут же закрыл и кинул на дальнюю полку. Зато русская литература была тем, что стала словно бальзам на душу после этого. Но, Сюдзи казалось, что сегодня они будут проходить биографию писателя. «Ладно уж», – вдохнул юноша, выплюнув зубную пасту и прополоскав рот. – «Скажу, что читал Евгения Онегина, плевать, что она скажет». Поставил щётку на место и улыбнулся себе в зеркале. Уже получше, но чувство неполноценности не ушло, как ни старался. В комнате он взял только две книги, как и задумывал ранее, кинул в рюкзак, а после, стащив «Преступление и Наказание» Достоевского, направился вниз. Лестница вела наверх, на крышу, кончалась люком. Там спальня двух его старших братьев, которые недавно поступили в институт. На его, втором этаже, находились спальни родителей – прямо за стеной Сюдзи, – и ещё две комнаты, в одной жило ещё два брата и рядом была пустующая комната самого старшего брата, который недавно съехал со своей женой в новые апартаменты. В любом случае именно он унаследует всё, все другие в семье будут просто мешать процветанию роду Цусима. Сюдзи всё равно, он самый младший, самый ненужный и поздний ребёнок. Казалось даже, что нежеланный. Это странное чувство отторжения от холодной семьи, которая сейчас сидит на кухне. Точнее, только мать и двое братьев, которые переговаривались о чём-то. И вроде даже понял о чём. – Охаё-оо, – протянул Сюдзи, чтобы отвлечь от неприятной для него темы братьев. – Ока-сан*, Рэйдзи-ниичан, Кэйдзи-ниисан, – улыбаясь поставил сумку у выхода, прежде чем зайти на кухню. – Охаё, – в один голос сказали Цусима-сан и Рэйдзи, первая сразу же отвлеклась на прогноз погоды по телевизору, а второй в телефоне переписывался с кем-то, даже не соизволив посмотреть на спустившегося брата. – Соизволил спуститься, – улыбнулся Кейдзи в ответ, попивая кофе из своей кружки. – Охаё, Сю-ниичан! Решил прийти вовремя на урок всё-таки? – Всё равно не читал ничего для литературы, – драматично выдохнул Сюдзи, немного сгорбившись. – И не называй меня так, я же просил. – Прости-прости, – в извинительном жесте сложил руки Кэйдзи и поклонился. – Больше никогда, Сю-ниичан. Очередной вздох со стороны младшего Цусимы. Он достал свою чашку, побитую – не было части ручки – и заварил туда крепкий чай. Руки дрожали, но незаметно для взгляда родни. Это успокаивало юношу. Хотя, с другой стороны, по телевизору закончили говорить о погоде на сегодня, а значит программа передач сейчас перейдёт на новости, от которых так хотел избегать парень. А именно – о реинкарнации. Сюдзи ненавидел это, но приходится с этим смириться. Положив на стол порцию омурайсу и онигири и чашку с чаем рядом, он сел за стол и, прошептав «Итадакимасу» принялся за еду. Даже абстрагировался на время новости, пока братья не продолжили эту тему, что выводило из себя. – Знаешь, Кэй-ниисан, – медленно начал свою речь Рэйдзи. – Ведь этот Эдогава Рампо был найдет по воле случая, не думаешь? – Думаю, его повезло найти, – кивнул Кейджи, отвлекаясь от телевизора. – Насколько я знаю, найти писателей трудно, особенно, когда часть имени – прозвище. Особенно – когда имя полностью забыто, а есть только прозвище. Странно, что настоящие имена некоторых писателей потеряны. Имя того же Озаки Коё узнали только недавно, как и его ученика, Изуми Кёки. – У Изуми-сана хотя бы фамилия совпадает. – Сюдзи пытается не скрипеть зубами. Эта тема стала такой взрывной, каждый стремится обсуждать её. Что не так? Почему люди так помешаны на этом? Подумаешь, возродившиеся писатели. – Омурайсу* был превосходен, Ока-сан, – пытается прервать беседу Сюдзи после последнего кусочка омлета. К онигири он так и не притронулся. – Готисосама. Я пойду, а то опоздаю, – Цусима-кун вскочил, как ошпаренный и, оставив тарелку у посудомойки, улыбнулся братьям и, махнув, убежал, не дав возможности что-нибудь сказать родственникам. Он слышал шепотки, когда переобувался, а потом выскочил из дома, в котором ему было тошно. По правде говоря, от этих разговоров было ещё более тошно. Ну переродились, что с того? Продолжать писать? Сюдзи рад разве что Акутагаве-сенсею, единственные книги которого он уважал так как русскую литературу. На улице прохладно для начала июня, а вчера прошёл дождь, из-за чего было полно луж. Школа находилась далековато, приходилось раньше вставать и иногда бежать на первый урок, но сегодня литература… можно и не бежать. Можно зато подметить красоту сакуры посреди рисового поля владения Цусимы. В окно автобуса, конечно. Скоро он доедет до Токио из пригорода. Высотки были частью жизни, как и эти вечные поля, окружающие дом. Приходилось ехать около двадцати минут мимо, после чего идти с десять минут до станции электричек, там проехать три станции и оставалось только пять минут дойти до школы. Но сейчас Сюдзи думает только о том, как люди мельтешат, словно в муравейнике, выходя из автобуса вместе с ним – ну и толкучка! Книга в правой руке чуть ли не упала. Вот тут-то он бы по-настоящему бы расстроился. Закладка с веткой сакуры и её цветами, такими красивыми в период Ханами. Пластиковая и прозрачная в местах без цветов. Сюдзи она нравилась. В отличие от тех огрызков, которыми пользуются его одноклассники. Его толкнули в плечо, когда поднимался на станцию. Тут была та ещё толкучка, не такая как в центре, но тоже не продохнуть. Все спешили, бежали, кто-то смотрел в телефоны, кто-то на отчёты, которые должны закончить сегодня-завтра. Заняты, только вот от этого кажутся неживыми. Цусиме кажется он одинок в этом песке города. И правда, взгляды такие стеклянные. Поэтому-то он не важен. В любом случае его существование не изменит кардинально историю. Серые тучи готовы вымести свой гнев, когда юноша садится на – удача! – свободное место в электричке. По правде говоря, у него было ещё время подготовиться к опросу по биографии писателя, точнее сказать, к уроку, на котором должны рассказать о писателе, которого они уже проходили два раза точно. Сюдзи лень тратить своё время на такое. Читать Достоевского в сто крат полезнее. И познавательнее. И потому три страницы и жёсткий анализ их занял как раз три станции до школы. А потом очередная толкучка – недалеко от школы находился офис какой-то компании, многие устремились туда, но часть направилась к торговому центру, который открывается аккурат в 9. У них есть полчаса. Незначительная часть его возраста и поменьше бежала в направлении школы. Время на часах показывало без трёх минут полдевятого. Аккурат вписывается в время, вот о чём думал Сюдзи, переобуваясь. Поставил свою обувь в шкафчик с зонтом и красной кофтой, которую взял с собой в школу на всякий случай. Не забыл нацепить свою улыбку, которой обманывал всех вокруг. Он готов, правда спать хотелось всё сильнее. Накопительное? Вероятно. Юноша медленно идёт в сторону класса. Учителя там ещё нет, пунктуальный человек, приходит со звонком. Зато все одноклассники на местах, даже прогульщица Року Нана, которая тупо спала на последней парте. Зато другие поднимали взгляд и дальше занимались своими делами. Кроме некоторых людей, который со словами «Йоу, Цусима-кун, сегодня явно снег пойдет, тебя точно зовут не Юки*?» пожали руку Сюдзи и в ответ услышали веселый отклик местного хорошиста (только японский и литература пострадала): «Да вроде не обещали, но если что, можете звать меня Ами*». Как раз вовремя дождь забарабанил по крыше. Лица-лица-лица. Фальшивая улыбка. Никто не видит глаз, они не нужны. Как и имена, половину своих одноклассников он просто не помнит. Сюдзи сел на своё законное место, достал учебник по литературе и под заходившего вывалил «Закатное Солнце» с ручкой, карандашом и ластиком. И точилкой, грифель был безжалостно сломан. Ну и ладно, ему всё равно на учителя, который отметил его присутствие с явным удивлением в голосе, ведь сегодня не контрольная и не проверочная, а обычный урок. Бывают же чудеса. – На сегодня надо было ознакомиться с биографией Дазая Осаму, хотя бы немного вспомнить. Я знаю, многое было потеряно, но пожалуйста, это не отговорка. Отвечать будет... – его взгляд тёмных глаз озарил класс и зацепился за одного единственного ученика, который целенаправленно прогуливает её уроки. – Сюдзи Цусима! – ну коне-е-ечно, кто же ещё. Пришлось отвлечься от созерцания точилки и взглянуть скучающим взглядом на учителя – что за профессиональная актёрская игра! – и встать с кряхтением. – Слушаю. – Я не готовился, – прикрыл один глаз Сюдзи, внутренне смеясь. На эти выходки учитель уже не реагировал, наверное, больше года, зная характер паршивца. – Это для начала. И не вспоминал, кинул книгу на дальнюю полку и забыл её название. – Готов отвечать? – старая ёкай! А он что делал сейчас? – Отвечаю же, – О, у Гинзо-сенсей задергался глаз. – Ненавижу этого писателя, знаете ли, но раз вы просите меня, то скажу, что родился он в конец эпохи Мэйдзи, это был 1909 год по григорианскому летоисчислению. Был тёплый июль, только вот ни числа, ни настоящего имени писателя не сохранилось. – Именно поэтому ищут его перерождение, чтобы устранить пробелы в истории данного писателя, – выскочка Мори-кун. – Мори-кун, знаешь, больно в сердце, – театрально ухватился за грудь. – Но я не против, чтобы ты продолжила, правда. Уступлю место, только для тебя! Девушкам уступать надо, – дождавшись сухого взгляда от неё в том числе, продолжил: – Известно, что поступил на французский курс без экзаменов, чтобы хорошо писать по настоянию Ибусэ Масудзи-сана начал читать русские произведения. Пытался покончить собой… – О, Сюдзи сейчас допрыгается, раз делает такие замечания, держа в руках Достоевского.

***

Допрыгался до нуля, задания в виде эссе на собственную тему на неделю для исправления её и того, что учитель взял и начал по-нормальному читать лекцию без самовставок. Его хорошие одноклассники, с которыми он имел счастье общаться и которые считали его другом, подхихикали над Сюдзи в личке, а тому хоть бы хны, обернулся с улыбкой, прошептав настолько тихо, что даже ёкай не услышала: «Мне. Пле. Вать.» Нет. Не плевать. Странное чувство, разрывающее внутренности. – Как и сказал Цусима-кун, родился Дазай Осаму в 1909 году в семье отца-политика, из-за того что многое из бумаг было забыло и подпорчено Эпидемией Начала Двадцать Первого Века, без понятия, ни его имя, ни то, кто из политиков был его отцом. Буквально на днях всплыла информация о его демократических взглядах благодаря его знакомым, – это сопровождалось взглядом, полным скептицизма от Сюдзи, после чего юноша вернулся к Достоевскому. Перевернул страницу и, взяв карандаш в руку начал своим небрежным почерком делать записи между строк. Кандзи расплывались и превращались в мешанину, понятную только Сюдзи. Слушать учителя было тратой времени, но как задний фон она работала на славу. – Из-за чего, как правильно подметил Цусима-кун, – это было сказано через зубы с явной ненавистью. Хорошо, Сюдзи умел читать атмосферу, одноклассники даже не услышали это усилие в сторону Цусимы-куна, который, как ни в чем не бывало, читал русскую классику, – это привело к первой попытке суицида. Правда это была не единственная причина. Так же его явные прогулы в институте и давление со стороны семьи так же послужили его отравлению. – Вопрос, Гинзо-сенсей! – с поднятой рукой привлекла внимание Ояма Хацуё-чан, она не была красавицей класса, но петь и играть умела. Чёрные длинные локоны собраны в пучок, воистину гейша! Сюдзи часто засматривался на неё. Незаметно, совсем на мгновение, держа её образ в голове. Не сказать, что ему одноклассница нравилась, но всё-таки юноша отличал её от других. Проблема не во внешности, а в том, как она двигается, как говорит, о чём она говорит. Не глупая, скажем так. Потому Сюдзи и думал, что им нужно поговорить как-нибудь, пока ещё есть время для этого, прогуляться. Но было большое «но» в виде его происхождения. Родители никогда бы не дали Сюдзи жениться на будущей гейше, – Значит, он выжил? Я слышала, у него было несколько попыток к самоубийству. – Было, – кивнула ёкай, снимая очки. Сюдзи цокнул, когда она протирала линзы тряпочкой, продолжая говорить. – Как видно по автобиографической книге «Повесть неполноценного человека», он был очень скрытным человеком первые годы жизни и не чувствовал тепла от своей семьи, вероятно он претворялся самому себе. И с каждым годом погружался всё в большую депрессию с долгами за спиной. Что и сподвигло его на совершения самоубийств раз за разом. Его тело нашли в точности в его день рождения. Странно, но даже такая мелочь, как день рождения великого писателя была забыта. – А правда, что у Дазая Осаму было тёрки с Накахарой Чуей? – Сюдзи читал об этом, вспоминает, лежа на парте. Накахара в итоге назвал Дазая персиковоцветочным мальчиком из-за его любви к этим цветам или как-то так. Но ему не интересны такие подробности, ему вообще не нравится этот писатель. Просто вгрызлось в память. Ещё надо сравнить, к кому он испытывает большое отвращение – к себе или к этому человеку. Правда, Сюдзи не отрицает одну вещь – они оба Неполноценные. За исключением любви к цветам персика, конечно. Перед глазами – пелена. В зоне видимости есть только рукопись, покрытая каплями слёз, окропил прямо. С каждым морганием видно лучше, но ненадолго, больше капель падает на чёрные иероглифы. Ничего не выходит. Опять и снова попытки остаются попытками. Безрезультатно. В водовороте дней, полных страдания не видно выхода. Отчаяние. Руки в чернилах. Чернила везде, а кандзи расплываются от воды. Ещё одна капля падает на иероглиф «бежать», а руки дрожат. «Ксо,» – едва слышное слово среди всхлипов. В горле застрял ком, который, при попытке проглотить, возвращался. Тыльная сторона левой ладони проводит по левому глазу, сразу после этого – правая ладонь, зажимая край юкаты, вытирает слёзы с правой стороны лица. Мягкая шершавая ткань становится влажной и холодной, такой неприятной. Слёзы правда даже и не думали останавливаться, снова собираясь в уголках глаз, но их было слишком много, чтобы удерживать. Ком в горле стал отвратительным, аж сошёл на кашель. Стало только ужаснее. Кисть в правой руке успела запачкать правый край юкаты, наверное, под глазом будет теперь черное пятно. Впрочем, надо купить новую кисть в любом случае – какая уже эта потрёпанная, оставляет капли. Ме… дальше одной буквы катаканы рука не двигается. Трясёт от бессильных стараний. Правая рука падает прямо на часть с невысохшим текстом. Рукопись ближе. Глаза сами собой закрываются. Темно. Крик, раздирающий изнутри лёгкие, хриплый, полный страдания и боли срывается с губ. Разрывается горло в кашле от крика. Поплохело сильнее, в глазах сухость, а из носа не прекращает течь. Рукава насквозь, а рукопись можно хоть отжимать. Неважно. Этим можно разве что протирать пыль. Хрип слетает с губ и вновь горло раздирают будто кошки от кашля. Хочется выблевать внутренности. Паршиво. Очередная капля падает на рукав. Пальцы зарываются в волосы, сальные и жесткие. Отчаяние. Один глаз открывается и следит за тем, как тени от персикового дерева падают на освещенную стену слева от него. Ещё один приступ накатывает слёз, что медленно скатываются по носу, по виску. Нижняя губа прикусывается – боли не чувствуется, только немного саднит. И что-то стекает, привкус железа, солоноватый и гадкий. Почему-то в груди больно, будто пустота зовёт плоть. Левая рука, что закрывала обзор, сползает с поверхности стола и сминает юкату на груди, сдирая кожу до покраснения. Дышит прерывисто, неглубоко, задыхаясь от рыданий. И снова кашель разрывает лёгкие, это не больно, не больно, не… А-та-та-а, больно! И в самом деле свалится со стула посреди урока было больно. Даже сначала не понял, где он, зажмурил глаза от боли, когда его оглушил, как раскат грома, грохот одноклассников. Точнее, двух из них, другие тихо подхихикивали, а кто-то просто повернул голову, удостоверится, что кто-то упал, и продолжил заниматься своими делами. Сюдзи открыл глаз, взглянув на того, что решил подшутить над местным отличником (давайте говорить на чистоту: литература и японский не в счет, он валился из-за того, что они с ёкаем друг друга не любили, но тесты он писал на твёрдую «А», от соточки до девяносто – его интервал). Как и знал, его столкнули, потревожив сон, которым он так дорожил. Если не врать, то ему было даже в радость спать на уроке этого ёкая – ох, как Сюдзи нравилось её так называть! – этим можно было показать своё неуважение к ней. – Ямагиси-кун, Дан-кун, – медленно, будто смаковал имена одноклассников, молвил Сюдзи. – Уже перемена, полагаю? – Так точно, Цусима-кун, – ответил тёмноволосый Ямагиси Гайси, в то время как темный(с красивым фиолетово-синим отливом) долговязый, Дан Кадзуо, улыбался немного сдержанно, поддерживая книгу, которую он, Сюдзи, читал на уроке. Ямагиси-кун взял её из рук другого и протянул юноше. – Как всегда приветливый после сна. Наконец-таки утомился от классики и уснул? – Никак нет! – вскрикнул юноша, подскакивая и тут же забирая свою книгу. Надо было показать наигранность, но сейчас он показал наигранность на наигранности: одна идёт от сердца, а другая от вечного притворства и выглядело это достаточно… театрально. Будто в роль вжился. Ещё одна маска в его арсенал. – Решил побесить сенсея. Как отреагировала? – Ну, знаешь, – в отличие от Ямагиси, голос Дана был более глубокий и громче, более тёплый, словно закатное солнце. Но Сюдзи нравилось это. – Она сначала даже не заметила, как всегда, а потом одарила жгучим взглядом. Я подумал, что тебе конец. Будь аккуратней в следующий раз, а? То, что она ушла... – А жа-а-аль, – протянул Сюдзи, уже сидя на стуле и покачиваясь. Дан не выглядел возмущённым оттого, что его перебили, а спокойно ждал, пока Сюдзи продолжит. – Кстать, результаты по матану сегодня огласят? Запутался уже в днях недели, каюсь. – Ага, староста пошла сейчас за работами, – пожимает плечами Ямагиси, опираясь на парту Сюдзи. – У тебя всё равно под сотку будет, политический сыночек, – ну что за сюсюкания! Таким голосом это просто противопоказано. – Стрёмно, – ответил за юношу Дан, одаряя янтарным взглядом одноклассников. – А вообще да, тебе-то что бояться, ты же хорошо пишешь все тесты. Не соточка, но никто ж не идеален. – Действительно! – согласился Ямагиси. – А я вот списывал, хотя бы на 60 баллов наскрести… – Мечтай, – в душе ответил Дан, а Ямагиси просто сел на парту под громкое «Эй!» от Сюдзи, которому пришлось ловить все принадлежности для писанины. – Подумаешь, – толкал Ямагиси Сюдзи, но тот как ни в чем не бывало говорил свою явно важную речь, – я и правда тупой, но не настолько, чтобы быть пробкой от... Звонок, под который в класс скользнула староста, а за ней и сенсей. – …вина. Оба, поспешили сесть на свои места: неужели сейчас будет спокойней дышать от этих оболтусов? Сюдзи открыл книгу на нужной странице и лениво посмотрел на сенсея сквозь полуприкрытые глаза. Ёкай была почему-то в явно помятом виде. Будто её добил кто-то до него – какая жалость! По правде говоря, он так показывает своё неуважение, как в его возрасте показывают некоторые особо умные. Просто надел очередную маску. Другие в это время выказывают всем, кто старше, с поводом и без, это самое восхищение. Возраст не делает тебя умнее. Почему-то все об этом забывают. Сюдзи помнил. Он уже встречал людей в возрасте, которые знали только как тратить деньги. И если честно… то как-то это мразотно. Люди продолжают работать, а они живут на их доходах, не делая абсолютно ничего. Выживая буквально на «Мёртвых душах» – юноше очень понравилась эта книга. Анализ книги, конечно, хромал, как бы не пытался Сюдзи осмыслить, но всё же… это намного интереснее того же самого Дазая, которого они сейчас проходят. Староста раздала результаты. 89%. Слабовато, правда тут заслуженная ошибка, по невнимательности пропустил минус. В основном неплохо, дома разберётся с ошибками. Парень сложил листок пополам и убрал в сумку, в учебник по литературе. Ёкай ждала пока староста сядет на своё законное место, проводя её взглядом, после чего выкашлялась – право, старуха! – и одарила каждого взглядом. Сюдзи был не лишен его же. Подсчитала, видно как шепчет под нос. Впрочем, не казалось, что их стало меньше. Юноша сидел на третьей парте второе ряд от окна, порой жалея, что упустил место под солнцем. Там и правда красиво, за стеклянными стенами. И просторнее, нежели в этом душном классе. Что там, что там преследует чувство пустоты и одиночества, своими холодными цепкими лапами вцепляясь в бьющееся в ускоренном темпе сердце. Ёкай открыла рот, Сюдзи прям считал мгновения, прежде чем благодатная тишина закончится, и начала медленно тянуть слова, словно тягучая карамель. Класс наполнился шумом, а юноша, словно громом поражённый, сидел. Ещё один ученик переводится в эту школу? В начале учебного года, когда уже месяц как идут? Странно, впрочем, не Сюдзи возмущаться. Сам сюда перевёлся из-за переезда отца в позапрошлом году, из префектуры Аомори. В аккурат после окончания средней школы, не успел даже попрощаться одноклассниками. В новой школе скучнее, кто-то принял новичка, но многие были знакомы с прошлого года, потому Сюдзи до сих пор тут белая ворона, которая отличается тем, что учится хорошо и выводит учителя японского и литературы из себя. Ведь есть большое «но». Сенсей из прошлой школы, который уволился за год до выпуска привил ему любовь к русской литературе. Но всё же преподавал лучше на порядок, не то, что эта, которая не дала ему и гроша знаний. Потому он по-чёрному гуляет, приходя только на пары с тестами и контрольными. Потому ёкай часто забывает его имя. – Из-за того, что юноша заблудился, как бестактно с его стороны, представляю его сейчас, после первого урока, – ёкай, посмотрев в сторону дверь, которая находилась около доски, разрешила войти. Юноша, который зашёл в класс, был знаком Сюдзи. До ужаса знаком своим кансайским диалектом*, своими тёмными локонами, заплетёнными в косичку. До безобразия длинными. Сюдзи отвернулся. Всё-таки судьба та ещё сука, раз снова свела их вместе. – Йоу! Моё имя Ода Сакуноске, – поздоровался своим привычно веселым голосом, от которого душа Сюдзи посыпалась. До этого была покрыта трещинами, то сейчас она, почувствовав малейшее давление, решила распасться на мельчайшие кусочки. По ту сторону реальности юноша упал на колени и разрыдался, пытаясь схватить остатки и безнадёжно склеить их. По эту пытался успокоить нарастающую панику и желание убежать. Мелок скрипит. Пишет имя, ну конечно. Как на груди вырезает. – Пасибо за внимание! Надеюсь, на перемене переговорим? Сюдзи чувствует, как воздух вокруг наэлектризовался. Громкие шаги, чтобы явно привлечь внимание каждого в этом классе: сзади юноша слышал, как девочки шепчутся о новичке. Краем уха слышит, как доходит до него шепот одной из них – Казуо-чан? Видимо, ей по вкусу пришёлся он. Сердце защемило, когда мимо него, судя по звукам, прошёл Ода-кун. Этот момент, когда мимо тебя прошла будто сама смерть и одарив своим леденящим дыханием, но прошла мимо, словно так и нужно. Сюдзи не привык танцевать с тенью, но сейчас его передёрнуло от страха, сглотнул образовавшийся ком. Только не опять, он думал с этим покончено. С теми… …тёплыми днями, когда они собирались для душевных разговоров и критики, а нахождение в их компании дарило покой душе. Юноша пытался смотреть куда угодно, лишь бы не на место, где сел новичок. Слышать стук своего пульса, который звучит в висках и не дать волю слезам окропить тетрадь японского. Просто держать себя в руках и не видеть, что происходит вокруг, абстрагироваться за книгой, почувствовать, как лёгкий весенний ветерок из окошка треплет яркие волосы, которые с яростью лезут в глаза. Всё замерло, время и пространство. И нет никого в этом классе никого, кроме их троих: Оды Сакуноске, Сюдзи Цусимы и всепоглощающего пространства вокруг них. Рука, спешившая успевать за сенсеем, дрожит, отчего ужасный почерк становится ещё хуже, кандзи дрожат. «человек» стал неожиданно «входом». Настолько разнервничался, что начал писать черты вразнобой, забыл к «сто» одну, что стало в итоге «безупречностью». Всё валилось из рук, а чёрная ручка решила закончиться так не вовремя, а карандаш не заточен. «Ксо», – вот, что сказал юноша про себя, пытаясь дрожащими руками вставить в точилку тупой сломанный предмет. До смешного. Надо успокоится, только вот сердце разрывается от мысли, что человек сзади смотрит в затылок, чуть не дышит. Правда, Сюдзи не знал, где сидит новый одноклассник. Он ничего не знал. Со звонком, не дождавшись задания, он бросил всё в рюкзак и выскочил из кабинета, пытаясь скрыться с глаз всех одноклассников. Слишком резво и быстро. Сейчас физкультура, остаётся переодеться в тишине и побыстрее, чтобы не встречаться даже взглядом. Не дышать одним воздухом, от которого он начал задыхаться. В туалете, в попытках отдышатся от недолгого бега и от страха закрывается в кабинке и чуть не садится на унитаз, точнее, мимо унитаза. Почти упал. Лжец, лжец, лжец. И трус. Скорее, он тут виновник, ведь боль вгрызлась в грудь, передаваясь не от Оды-куна, а от него самого. Как грозный зверь своими лапами оставил на коже глубокие раны. Юноша почти слышит, как в памяти губы Оды-куна шепчут что-то. «Са». Нет-нет, нельзя думать, но чувство, будто в память вгрызться решил цепень и не отпускать. «Йо» – слишком больно вспоминать дела былых дней. Сюдзи пригнулся, цепляясь худощавыми пальцами, точнее, их ногтями, в щёки, царапая белоснежную аристократическую кожу до красных царапин. Это не притупляет боль, но суммируется, отчего хочется кричать. «На», Сюдзи чувствует, как слёзы градом стекают к носу и падают на кафельный пол. «Ра». Он кричит. От душевной боли и от раны, которая не заросла в груди. Школьный шум приглушает его крик, но не воспоминания, которые он пытался закрыть на замок. Ключ оказался не потерян, а лежал в паре шагов. Сюдзи его просто не видел, занимаясь эскапизмом. Это слишком больно, чтобы помнить. Одежда, свежая и пахнущая лавандой, была сменена на немного поношенную спортивную форму. Шорты до коленей были красного цвета с белой полоской на правом боку. Двумя, одна потоньше. Белая футболка и кроссовки, тёмно-синие, в лепестках персика в тех же мрачных тонах. На самом деле он не готов выйти из туалета, только вот кроме литературы он зарёкся не прогуливать. Как бы не было трудно. Да и что это, такой обычный и лёгкий предмет. Скрутило в животе от нервов. Но вышел он достойно, не шлёпнувшись и улыбаясь. Осталось кинуть сумку в раздевалке и идти в спортзал. Уже прошло почти время перемены, пришлось пробежаться. Сюдзи немного задыхался, только вот всё равно опоздал на полминуты: успел кинуть сумку и влететь в закрывающуюся дверь. Сенсей ухмыльнулся – мол, вовремя. – Мои извинения, Кобаяши-сенсей, – улыбнулся через силу Сюдзи. Трудно улыбаться через силу, только, вот незадача, юноша уже привык к этому. Под контролем держать эмоции невозможно, но улыбаться – всё, что он сейчас может. – В первый и последний раз! – Уж постарайся, – молодой учитель сказал своим звонким голосом. Ему вряд ли было больше тридцати, отбеленные волосы ложились нехотя, скорее торчали в разные стороны и сзади небольшой хвостик. Черные глаза и смотрели сквозь, будто Сюдзи и не было, а тёмно-фиолетовые мешки под глазами стали неотъемной частью его образа, как учителя, который никогда не спит. Кожа была немного смуглой, а губы бледными, потрескавшимися. Привычка кусать губы, пока никто не видит – он не завязал с ней. Смешно, какой же сенсей офигенный. Не его конечно, ну, эта физкультура, только вот в отличие от ёкая этот учитель знал своё место, ха, действительно, кто он такой, чтобы рассуждать, что ёкай не на своём месте? Он встал ближе к концу, рост Сюдзи, конечно, был чуть ниже среднего, но, взглянем правде в глаза, у него в классе все долговязые. На их фоне все будут казаться низкими. Юноша улыбался проникающему сквозь окна свету, подставляя своё лицо под ласковый свет и закрывая глаза, явно наслаждаясь секундами спокойствия. По правде говоря, длилось для него время как вечность. Шаги сенсея глухим эхом распространялись по спортивному залу, в котором им повезло находиться одним. Пол не скрипит, дерево недавно поменяли, буквально летом прошлого года. Тут и до этого было уютно, то сейчас стало ещё более теплее. Кофейные тона красиво сочетались друг с другом. И на участке пола, освещённом лучами, так приятно приземлившимися на середину зала, стоял Кобаяши-сенсей. Грозно, что подметил не только Сюдзи. Некоторые одноклассники начали переглядываться между собой. Послышались шепотки, а на ухо юноше чуть ли не прошипел Дан о чём-то, на что Сюдзи решил промолчать, смотрел на то, как блестят волосы сенсея. – Бег по залу, – молвил Кобаяши-сенсей. – На счёт три, вы бежите пять кругов. Готовы? Как будто к этому можно подготовиться, мысленно возникал Сюдзи, аж на лице отобразилась эта кислая мина. – …три! Вот тут-то и началась суматоха, все пытались обогнать друг друга, толкались, пытались урезать круги, за что резонно получали замечания от сенсея, что ещё один раз и придётся бежать ещё пять кругов штрафных. Так как Сюдзи был чуть ли не в самом конце, ему было до ужаса неудобно, народу слишком много, так ещё и топчутся. Шум стучащих о деревянный пол кроссовок и крики столкнувшихся тел – всё было в глазах у юноши, который, оббежав тройку одноклассников, пытался успокоить дыхание и при этом не оказаться в конце и не столкнуться ни с кем. Кто бы что не говорил – Сюдзи хрупкий, слабый и быстрый. Он скорее увернётся от удара, нежели примет его как полагается юноше. Поэтому и петляет между одноклассников, пытается найти лучший путь, даже момент подворачивается, когда двое впереди него расходятся – Сюдзи в тот момент протискивается между ними, чуть боком, подвинув левое плечо вперед. От этого дыхание сбилось, а ноги почувствовали сильное давление, довольно приятное. Сегодня утром он не бегал до школы, потому пришлось наслаждаться тем, что имеет. Если дышать полной грудью, то почувствуешь лёгкость, только вот так дышать неудобно, лёгкие активно сопротивляются, как холодная резина. Юноша пытается держать ритм, петляя в нужные углы, между неповоротливых одноклассников, пытаясь вырвать себе хотя бы третье место (они пробежали только два круга, а тратить все силы было бы непозволительной роскошью, лучше подождать момента). Они не сбавляли темп, никто из юношей, в то время как некоторые девушки перешли на слабую трусцу и шарахались от догнавших их по кругу парней. Ну а что они хотели? Впереди было по крайней мере ещё шесть одноклассников, но троих из них Сюдзи, захлёбываясь в собственной слюне, смог обогнать и прочно урвать за собой четвертое место на четвёртом круге. Силы оставались. Достаточно для того, чтобы рвануть со всей силы на последнем круге и догнать юношу, бегущего впереди всех. Как только достиг отметки начала пятого, он рванул. И достаточно быстро, размах ноги был большим, как и быстрота их перемещения, стал даже дышать чаще от этого, но не стал захлёбываться воздухом, не сбивать темп. Он слышит, как сзади пытается его кто-то догнать, только бегать-то он умеет. Осталось немного, совсем чуть-чуть до финиша, впереди бегущий одноклассник не успел заметить, как его обогнали. Дважды, за Сюдзи держалась какая-то тень. Юноша почувствовал, как раздирает лёгкие кашель. Как только финишировал – сбавил темп и в конце концов, после легкой трусцы в один круг, упал на пол, громко выдохнув. Чем, впрочем, испугал одноклассниц, которые стояли рядом. …и подскочил. Вот так, быстро и непринуждённо, будто ничего и не было. – Я живой! – улыбнулся он как-то виновато, прежде чем вернуться на своё место. Теперь была разминка. Кобаяши-сенсей оставил их, поэтому разминкой занимались все в своём темпе. К Сюдзи подошли Дан и Ямагиси, прямо протопали, нарушая внутренний покой юноши. – Цусима, – протянул Дан, что за панибратство*?, стукнув ранее названного по плечу кулаком, несильно, но всё-таки больновато, о чём решил незамедлительно сообщить. Прямо протянул. – Аккуратнее. – Подумаешь, – наигранно отвернулся, но тут же быстро повернулся обратно. – Я ведь не специально! – Да-да, мистер я-люблю-литературу, – с пониманием дела закивал Ямагиси, поворачиваясь к Дану, который выглядел, будто в его светлой голове тяжёлые думы. – Мы тут подумали, в квартале от школы открылся книжный магазинчик. Мы хотели в соседнем магазине прикупить кроссовки, а потом зайдем туда. Ну, как идея, Цусима-кун? – Дан лишь повернулся вполоборота к Сюдзи, словно хотел что-то сказать, но передумал, как только встретился с его тусклыми глазами. – Ямагиси-ку-у-ун, – протянул, закрыв глаза Сюдзи. – Это нечестно. Мне ещё эссе готовить по литературе. – Сказал человек, который прогуливает её, – парировал одноклассник. – Дан-кун! – обратился рыжеволосый к другому. Глаза, в которых было явно желание вытащить парня куда-нибудь. Тут Сюдзи понял: точно пропал. Придётся идти. – В прошлый раз и позапрошлый ты ушёл домой, – Дан подошел к левому плечу (у другого стоял Ямагиси, оперившись локтем, что за панибратство, они даже не друзья!) – В этот раз не отвертишься. И, да, идём мы не одни. – И с кем же на перемене вы договорились пойти? – грустным голосом спросил Сюдзи, выдыхая воздух из лёгких с такой силой, что казалось, они слипнутся. – Мы сказали Казуо-тян, но она сказала, что пойдёт только при условии, что пойдёт новичок, – слух отчаянно уцепился за слово «новичок». Да, так не больно. – Ода-кун же согласился, но только предупредит родителей. И Хацуё-чан выявила интерес пойти. Так что мы потом даже сможем посидеть за чашечкой чая, – кофе, вот о чём подумал Сюдзи. Голова отказывала работать. Бенто он забыл, а денег… даже если были, их придётся собирать в виде мелочи по всем карманам. Впрочем, он не чувствовал голода. Кстати, а почему Ода-кун? Не "-сан"? – Только если вы мне купите напиток, – смирился Сюдзи, замечая краем глаза, как заходит Кобаяши-сенсей. – Я и правда сегодня ничего не взял. Юноши отошли от рыжеволосого, оставив в размышлениях. Конечно, вместо того чтобы заниматься разминкой они проговорили эту часть урока, как обычно бывает, когда сенсей уходит. Интересно, чем теперь они займутся. Вероятно, волейбол. О, и правда, уже вешают сетку. Сюдзи сел у стенки с лестницами, где обычно подтягиваются, наблюдая за тем, как одноклассники пытаются согласовать свои действия. Солнечный свет светил прямо в глаза, было ярко даже сквозь полуприкрытые веки. Ресницы сияли не хуже свежевыпавшего снега, а рыжая прядь, которая лезла на глаза, сейчас покоилась на носу. Хотелось спать, только, будем честны, после литературы не заснёт, не сможет задремать. Зато хотелось откинуться в свой мир, свою комнату, закрыться от мира и читать свои любимые книги по русской классике. Если не комната, то хотя бы семейная библиотека. Там спокойно и уютно. И он никому не мешает. – Йо, Сюдзи-кун, – услышал он знакомый голос со знакомым акцентом. Он ни разу не был в Осаке, зато много слышал о ней. – Не думал, что мы так скорейше встретимся. Ты так рванул на перемене, что я не смог тебя перехватить. Ода Сакуноске стоял в свете лучей и казалось, что он и есть солнце. Сюдзи тяжело вдохнул, пытаясь успокоиться. Паника накатила слишком рано. – Одасаку, – сказал Сюдзи, отчего новый одноклассник непроизвольно дёрнулся, очень незаметно, но для глаза рыжеволосого подростка это было ясно, как день: чем-то удивил. Он даже встал, улыбаясь, склонил голову слишком уж смешно. – Мы и правда давно не виделись, – и не видится бы ещё вечность, но от этой мысли стало только больнее почему-то. – Не подумай, что я не рад тебя видеть! – кажется, он слишком буйно реагирует. Почему он готов простить, но при этом боится? Что скрывает за бурной реакцией? Что боится открыть этому миру… – Я просто слишком не верю этому, – рука как-то сама потянулась к шее и потекла, после чего взъерошила волосы. – Ааааа, блин, я даже не знаю, что сказать! Сюдзи не заметил, как за своей скороговоркой засмеялся Ода-кун. – Ты никогда не называл меня Одасаку, – объяснил длинноволосый, убирая косичку назад. Сюдзи почувствовал, как горят щёки. А ведь да. Ни разу. Но его лицо слишком серьёзное для того, кто хочет молоть чепуху, поэтому юноша попытался успокоиться, что не получалось, а впивающиеся в них обоих взгляды казалось только ухудшали положение. – Мой телефон утонул, как только мы переехали. – Могу представить, – кивнул Сюдзи, откинувшись на лестницу всей спиной. Лопаткам было неудобно, но всё же намного удобней. – Вы опять сменили место жительства? – Так получилось, – кивнул он. – Нас выгнали с квартиры, которую мы снимали. Сюдзи загляделся на то, как друг смотрит на играющих одноклассников. Никто не следил за ними. По правде, как бы юноша не был бы обижен на своего собеседника, при разговоре с ним кажется, что грусть возрастает, а с ней и чувство зарастающей дыры в его груди. Предательство слишком громкое слово чтобы назвать его отношение к Ода-куну, просто недопонимание, которое прочно засело в душе рыжеволосого. Им надо поговорить по душам. На перерыве, уйти подальше от глаз – что не выйдет из-за того, что, как новичка, его просто раздавят предложениями пообщаться. И пообщаться поближе, пока есть время. Они и так непозволительно много времени отняли у Кобаяши-сенсея, который недовольно смотрел, как лучший бегун класса и новичок стоят в сторонке и переговариваются. Сейчас Сюдзи было всё равно, правда было кое-что тревожившее его душу. Ну, помимо других причин. Как червяк сомнения посреди других червячков. Юноша смотрел, как улыбается длинноволосый. Слишком добрая улыбка и ни капли боли и грусти в ярких глазах, которые на свету отливали красивым малиновым оттенком. Как же много недоговорённостей между ними. – Назови причину, настоящую в этот раз, почему ты здесь, – спросил Сюдзи, медленно переводя взгляд с Оды-куна на летящий мяч. Дан отбил и умудрился этим броском забить гол. Улыбка этого бандита светилась как закатное солнце может осветить находящийся в тени лист. Никак. Казалось, именно эта улыбка из тысячи была наигранной. – Меня признали перерождением писателя, и я даже припомнил частично моменты прошлой жизни. – Это не ответ. Ода-кун хмыкнул, на мгновение отрывая взгляд от того, как Казуо-чан – а Сюдзи был уверен в своих доводах – отбила мяч, который, вот незадача, принёс поражение их команде, улетев в потолок, задевая люстру. – Он зависит от того, что ты хотел бы услышать, Сюдзи-кун. Он даже не кивнул, а просто направился к полю, на котором менялись игроки. Ода-кун поспешил следом, пытаясь не отставать и на шаг от друга. Одна из команд освободила место не игравшей до этого времени команде. Сюдзи встал под саму сетку, в угол, прямо там, откуда дольше всего идти от позиции подающего. Но есть ещё кое-что, ответ, дать понять Оде-куну, что им не нужно читать мысли друг друга для понимания ситуации. Просто повернутся и посмотреть в глаза готовящемуся к подаче Сакуноске. На мгновение их взгляды пересеклись. Этого было достаточно. «Ты знаешь, что я хотел услышать» осталось завуалированным, но они оба поняли эту мысль. Сюдзи это просто знал. Второй раунд начался.