Снег на смятых простынях

      Потерянная Пэнси бесцельно бродила по осточертевшим коридорам Хогвартса. Чувство полнейшей изоляции, словно выедающее изнутри что-то очень важное и невозвратное, стало неотъемлемой частью новой повседневности. Вокруг было слишком много людей, но никого рядом.       Драко на её письма не отвечал и, по всему, не желал больше знать. Впрочем, после майской заварушки он вообще ни с кем не поддерживал связи, предпочитая отсиживаться под арестом в гордом одиночестве. Вернее, вместе с миссис Малфой. Сёстры Гринграсс чурались ото всех, как от прокажённых, и от неё в том числе. Нотт погрузился с головой в учёбу, не замечая ничего и никого вокруг. Забини кривил нос пуще прежнего. Булстроуд и Дэвис крепко задружили, не желая принимать в свой маленький коллектив кого-то ещё. Гойл проявил удивительную способность к рефлексии, и теперь нёс траур по Крэббу. Для меркантильного Слагхорна она не представляла никакого интереса. Для остальных преподавателей — и подавно.       Пэнси впервые в жизни оказалась не у дел. Совсем.       После заключения родителей-фанатиков в Азкабан, смерти сговоренного жениха — такого же фанатика Волдеморта — и ареста сейфа в Гринготтсе, она, избалованная аристократка, готова была прыгнуть с самой высокой башни этой жалкой школы. Или хотя бы заорать во всю глотку до срыва голоса. Падение с пьедестала… Что может быть страшнее для находящейся там по праву рождения? Золотую ложку во рту сменили презрение окружающих, нужда и унижения.       Не донимали только ленивые. Как ни странно, среди «ленивых» оказалась и косматая заучка. Даже нищая подружка грязнокровки не чуралась иной раз ехидно напомнить Пэнси о её новом статусе — ниже дна. Даже самые заядлые тихони и дурацкая мелюзга не стеснялись швырнуть в спину мерзкое проклятье или, что ещё унизительнее, смешки. Отбиваться надоело, правда.       Факультетская гостиная, несмотря на праздничный вечер, была забита слизеринцами всех возрастов: на бал решились отправиться только единицы самых отчаянных. Пэнси места не нашлось ни среди чужих, ни среди своих. Потому она и улизнула из подземелий, крадясь вдоль стеночки и стараясь слиться с обстановкой, лишь бы не схлестнуться ни с кем из озлобленных сокурсничков. С одним она таки столкнулась на выходе, но Гойл, едва скользнув равнодушным взглядом, обошёл её и скрылся из виду. Что же, зато её ждала припрятанная бутылка огневиски. Уж она-то точно выслушает душевные излияния, никуда не денется.       Но даже эти безобидные планы оказались нарушены.       На Астрономической башне лобызалась какая-то парочка, которой, видимо, было мало сотен других тёмных уголков треклятого Хогвартса. Пэнси досадливо поморщилась, услышав любовное сюсюканье. Уже было развернулась обратно к лестнице, когда различила голоса Уизела и грязнокровки, мило воркующих и обсуждающих совместное будущее.       Вонючие нищуки. Ха, гораздо более богатые на данный момент, чем она.       Почувствовав себя замаранной, — хотя, казалось бы, куда уж больше, — Пэнси с сожалением отправилась обратно в свою спальню. Едва не оказалась сбитой с ног бегущими навстречу по лестнице мелкими змеёнышами. Останавливать она их не стала: пусть тоже ослепнут от мерзкой картины. Не одной же ей страдать.       Невыносимая всезнайка — мерлиново исподнее, как же Снейп в точку-то попал! — с некоторых пор донимала её жалостливыми взглядами. Нечасто, правда. Откровенно говоря, всего пару раз, но этого вполне хватило для лютой ненависти к её персоне. Уж лучше бы просто игнорировала, дура!       Ничего, она ещё всем им покажет! Вся эта чернь ответит за каждую её слезинку — и пролитую, и сдержанную в себе.

* * *

      — Слышали? Подружка Поттера выходит за Уизела. Гармоничная парочка получится — тупица и заучка! Видели бы вы, как они исступлённо сосались на Астрономической башне! — какой-то дерзкий пацан изобразил рвоту, приставив два пальца к горлу.       — Фу, замолчи!       — Как тебе не стыдно!       — Придурок! — хором набросились на него младшекурсницы.       Блейз замер в тени, занеся ногу над световой границей, но вернул её обратно во тьму после услышанного. В общей гостиной чистокровные малявки мололи языками, точно безродные шавки. Но какая разница, если их трёп оказался так кстати?       Он разозлился. И самую малость разочаровался. Дракклова всепрощающая Грейнджер!       Блейз знал, что рано или поздно это случится, однако, фокус с тем зельем должен был отвадить ненужного поклонника раз и навсегда. А ему дать фору в несколько месяцев для ненавязчивого вторжения в её жизнь. Выждать идеальный момент и начать общение, войти в доверие, утешить, отвлечь от бывшего, задарить всякими романтическими глупостями, соблазнить, подарить пару редких книг и, пока она находится под сильным впечатлением, быстренько жениться. А теперь неизвестно, есть ли оно вообще — время.       Стратегия провалилась. Придётся действовать гораздо более радикально.       Иронично, но против никчёмного предателя крови у него — чистокровного и богатого волшебника с большими перспективами, разнообразными связями, широким кругозором, кучей возможностей и так ценимой Грейнджер жаждой открытий — не было ни единого шанса. Любопытно, как бы Гермиона отреагировала, узнай правду? Наверное, разорвала бы его на части. А заодно с ним и продажную крысу из школы Авроров. Подлить Уизелу коварное зелье, не замарав собственных рук, обошлось ему всего лишь в двадцать галлеонов. Магическая клятва о неразглашении стоила ещё десять. Зато зрелищности — на целый миллион. Эмоции никчёмыша обострились, все обиды выползли из недр подсознания. Заколдованный рот повторял всё сказанное самим Блейзом. Он беззвучно шептал гадости, сидя за стойкой, а озвучивало их «рыжее чучело». Подходящее прозвище, кстати.       Грейнджер так быстро сбегала в тот вечер, что потеряла бдительность и влетела в него на полном ходу. Разумеется, и это он подстроил, войдя вдруг в азарт и желая почувствовать её прижимающееся к нему тело. Ощущения оказались волнующими. Впрочем, она даже не заметила, кто именно встал на её пути, тут же двинувшись дальше.       Дементор задери, ну невозможно такое простить! Просто невозможно! Почему Гермиона простила? Неужели она настолько сильно влюблена?       От злости Блейз впечатал кулак в стену, тут же зашипев от боли. Малышня замолчала, подозрительно прислушиваясь. Болезненные ощущения в кисти руки отвлекли от воспоминаний. Он незаметно пробрался в спальню.       Необходимо как можно скорее выдёргивать её из цепких лап семейства нищебродов. Да так жёстко, чтобы сама обрубила все связи с ними. Тщательно поразмыслив, он решил сыграть на её чрезмерной гордости и стремлении всё контролировать. Может быть, именно это её самое слабое место? Ведь даже пытки и нехилая такая возможность погибнуть не сломили её дух. Наверное, он слишком жесток, как и большинство чистокровных волшебников, но… Грейнджер примет его со временем. Смирится. Неспособную прогнуться под обстоятельства Блейз бы не заметил в толпе. С её тягой к справедливости и непокорностью он, конечно, намучается, но… В конце концов, Забини он или где?       Придётся прибегнуть к методам дорогой бабушки Вивиан.

* * *

      Весь следующий день после бала Гермиона сияла, как начищенный галлеон. Не заметить её загадочной улыбки Уизли никак не могла, а потому с самого утра пыталась докопаться до причины, преследуя по пятам.       Пожениться с Роном они решили ближайшим летом — в августе, скорее всего. Правда, договорились пока держать предстоящее событие в тайне. Ощущение неправильности своего решения она загоняла как можно глубже, игнорируя настойчивый крик здравого смысла. Отключив голову, наслаждалась обычными человеческими эмоциями. Она простодушно верила в раскаяние Рона, не уставала надеяться на смягчение его темперамента с годами. Любила… Наверное. Он так давно стал её наваждением, что даже представить жизнь без этого разрушающего и до боли привычного чувства было страшно. Хотя они настолько разные, что должны бы отталкиваться друг от друга, будто два магнита с одинаковыми полюсами.       Но человеческие отношения и научное — вещи никак не взаимосвязанные, об этом Гермиона почему-то забывала, когда Рон оказывался рядом.       Настойчивая Джиневра в очередной раз добилась своего. Услышав новость, аж завизжала от восторга, подпрыгивая на месте и несколько истерично хлопая в ладоши. Гермиона рассмеялась, подумав про себя, что давно грезила влиться в семью этих невероятно — иногда даже слишком — живых и уютных людей.       — Только больше никому! Особенно Гарри, Джинни! Мы хотим устроить сюрприз.       — Да поняла я, поняла. За кого ты меня принимаешь?! — с напускным возмущением воскликнула та в ответ.       Гермиона только многозначительно вскинула бровь, еле сдерживая улыбку: они обе прекрасно знали, какой болтушкой может быть Джин. В ответ на дерзкий жест подруга швырнула в неё подушку. Завязалась шуточная баталия.       Чуть позже, утомлённые, раскрасневшиеся, заваленные белоснежными перьями, они лежали в обнимку на одной из кроватей. Гермиона впервые за последние месяцы чувствовала истинное блаженство. Да и Джинни, кажется, тоже.       — За это мы и боролись, правда? — будто прочитав её мысли, задала подруга риторический вопрос.       Она лишь согласно кивнула, а в следующий миг внезапно отрезвела от очередного приступа неуверенности в том, что подростковые мечты не остались в прошлом.

* * *

      Следующая неделя пролетела до безобразия быстро. Показавшееся из-за громоздких туч и вязкого тумана солнце чуть пригрело землю, так что все обитатели школы в преддверии морозов старались чаще дышать свежим воздухом. Гермиона не отставала. Она любила гулять по окрестностям, правда, пройтись в одиночестве ей не давали друзья и приятели. Зато на выходных планировалась вылазка в Хогсмид. Жизнь шла своим чередом.       В воскресенье Гермиона зарылась в библиотеке, стараясь учёбой вытеснить из головы навязчивые мысли. Подобным образом она пыталась решать любые свои проблемы, хотя не всегда такой способ срабатывал. Ни сложные теоремы, ни разучивание новых заклинаний, ни зубрёжка зельеварческих формул не помогли.       Устало откинувшись на спинку стула, Гермиона раздражённо размяла шею и помассировала ноющие виски. Зевнула. Взгляд случайно скользнул по часам на стене, сердце ёкнуло, пульс участился: она снова забылась, а оба Уизли, Гарри, Невилл и Луна уже полчаса как ждали её в заведении мадам Розмерты. А ведь туда ещё добраться нужно! Лишь бы Рон не устроил очередную, прости господи, сцену!       Как раз в этот момент в зал библиотеки влетела серебристая лошадь, голосом Джинни оповещая Гермиону о том, что если она не явится в течение десяти минут — её ждёт кое-что малоприятное.       О, Мерлин! Неужели всё-таки истерика Рона? Или, что ещё страшнее, тыквенно-сливочное пиво?!       Выругавшись, Гермиона бросилась спешно расставлять фолианты по местам, затем подхватила куртку, заранее — и как кстати! — прихваченную на случай своего опоздания. И стремительно помчалась к выходу из Хогвартса.       Спустя как будто целую вечность она вдруг осознала, что не знает, куда бежит. И вообще ощущает себя так, словно очутилась в сновидении. Коридоры петляли, как змеи, как проходы в лабиринте. Ноги несли куда-то не туда. Света и воздуха становилось всё меньше. Давление в висках усиливалось с каждым шагом. Разум противился телу, а останавливаться не хотелось. И это совсем не походило на действие Империуса, но где-то очень глубоко внутри часть Гермионы понимала, что что-то происходит. Что-то не то.       Но за очередным поворотом она просто выпала из этого состояния и едва не упала от резкого торможения: сложив руки за спиной и задумчиво глядя в окно, здесь стоял докучавший ей слизеринец. Облитый разноцветными бликами сквозь витраж, он представлял собой настолько волшебное зрелище, что Гермиона невольно засмотрелась. Даже на миг забыла об опасности, исходящей от этого человека.       Однако, вновь опомнившись, растерянно побрела дальше по тёмному и подозрительно незнакомому коридору, пытаясь вспомнить, когда же свернула не туда. И ненароком отмечая пустоту на портретах. Словно нечто прогнало или напугало их обитателей. В животе неприятно кольнуло — тело вновь отреагировало быстрее разума.       Странно. Казалось, они втроём с Гарри и Роном облазили каждый уголок Хогвартса… Впрочем, какая сейчас разница? У неё есть дела поважнее, чем обдумывание всяких странностей. И плевать, что она оказалась с Забини наедине в безлюдном месте. Это случайность! Слизеринцы не найдут в себе смелости воплотить в жизнь свои пакостные идеи. Не внутри этих стен. И не в ближайшие пару лет.       Гермиона уже отвлеклась на выдумывание оправдания для друзей, но, поравнявшись с Забини, вновь была остановлена, на сей раз — безэмоциональным голосом:       — Ты не выйдешь за Уизли.       Эти слова вынудили застыть на месте и серьёзно задуматься, к ней ли сейчас обращались. Но повернуть голову в сторону сказавшего эту глупость и уточнить Гермиона побоялась. Волнение значительно усилилось, пройдясь вдоль позвоночника мурашками.       Убедив себя в том, что от усердия в учёбе и недосыпа у неё просто разыгралось воображение, она двинулась было дальше, попутно незаметно освобождая палочку из рукава. Но, не успев сделать и двух шагов, оказалась прижата к стене с неожиданной силой.       Непреднамеренный вскрик исчез в чужой ладони, бесцеремонно заткнувшей рот. Руку грубо выкрутили, волшебная палочка отлетела куда-то в темноту. Волнение перевоплотилось в страх.       — …Ты выйдешь за меня. И сейчас я буду делать тебе предложение, отказаться от которого не получится, — безотрывно глядя прямо ей в глаза, уже вполне твёрдо закончил этот подонок, теперь абсолютно точно обращаясь к Гермионе.       Она отчаянно сопротивлялась, изо всех сил стараясь вырваться из крепкой хватки. Тщетно. Противник оказался гораздо сильнее физически. Здравые мысли стремительно покидали голову, заменяя себя лишь ярым и слепым инстинктом выживания.       — Грейнджер? Посмотри на меня. Знаешь, что это такое? — спросил Забини, повертев прямо у неё перед носом какой-то страшной, задрипанной куколкой явно ручной и совсем неумелой работы. — Это кукла Вуду с небольшим количеством твоих волос, которые ты вечно роняешь повсюду. Именно она привела тебя сюда. Необычные ощущения, да? Мне также удалось добыть некоторое количество волос твоего… жениха. Бывшего. И его сестрёнки. И Поттера. И этой двинутой блондинки, Лавгуд. Ты понимаешь меня, Гермиона?       Она перестала дышать, руки повисли плетьми — и заклинания связывания не понадобилось. Страх сменился паникой. Забини аккуратно отнял ладонь, но закричать бы не получилось при всём желании: глотка онемела.       — Повторяю вопрос: ты поняла?       Пришлось согласно кивнуть, и это движение будто отняло остатки сил. Даже на банальную злость их не осталось. Урод закопался в её шею и стал горячо шептать прямо в ухо:       — Дело в том, что такие же куклы на твоих друзей уже готовы. Они заколдованы таким образом, что я могу управлять ими на расстоянии. Даже без палочки. А в случае моей смерти… Они убьют своих жертв, всех разом. Моя бабка была родом с Гаити, равных ей в магии Вуду нет. И она передала мне свои знания. Бессмысленно бороться со мной, потому что ни одна библиотека мира тебе не поможет.       Он выпрямился, схватил её за щеки и твёрдо добавил:       — Ты будешь послушной девочкой. Иначе!..       Гермиона задыхалась. Сделать глубокий вдох никак не выходило. Навалилось узнавание: уже целую минуту — или вечность? — свербящий в носу тяжёлый парфюм оказался тем самым, что она однажды учуяла в «Трёх Мётлах».       «Три Метлы»… Увидит ли она ещё когда-нибудь Рона, или ей не покинуть этот коридор живой? Она согласна терпеть его выходки хоть по сто раз на дню, лишь бы всё происходящее сейчас было кошмарным сном!       Гермиона едва сдержала рвотный рефлекс. Настолько дезориентирующего ужаса ей не доводилось испытывать даже наедине с Беллатрикс Лестрейндж. Может быть, дело в том, что она оказалась застигнута врасплох?..       Подонок завошкался внизу. А потом одним движением сорвал её джинсы, немного присев. И, судя по тому, насколько стало холодно, трусы были стянуты вместе с ними. Она задрожала всем телом. И хотелось бы провалиться в бессознательность, но реальность, как назло, словно замедлилась и стала чётче.       Почувствовав его там, где не посмели прикасаться даже озабоченные егеря и самые низкие отродья Риддла, пискнула от неожиданности. Урод же не стал ни медлить, ни давать ей времени свыкнуться с неизбежным. Он просто ворвался внутрь и беспрекословно задвигался, не позволяя отвести взгляд. Гермиона зажмурилась что есть мочи, перед глазами заплясали искры. В промежности резало так сильно, что всё тело конвульсивно вздрагивало при каждом толчке. Она мычала во вновь заткнувшую рот ладонь. Дважды прикусила язык. Глотала кровь. Дёргалась в бессмысленной попытке освободиться, но насильник держал слишком крепко, и не только физически. Налипшие на мокрое лицо пряди волос усугубляли и без того мерзкое положение.       Гермиона предпочла бы сейчас долгие и куда более изощрённые пытки психованной Лестрейндж, но только не насильственно-похотливые действия этого изувера.       Надежда никогда не покидала её, как и любого истинного гриффиндорца. Надежда заложена в таких, как она, природой. И когда возникают ситуации, вынуждающие утратить её, розовые очки разбиваются и осыпаются стеклянным крошевом прямо в глаза. Вот самое страшное. Это испытывают жертвы маньяков-садистов; танцующие в петле, передумавшие умирать; обнаружившие на месте целого ещё несколько часов назад родного дома руины, похоронившие под собой всех близких. Это не смирение. Это животный ужас, наполняющий разум до краёв. Отчаяние, опутывающее тело холодными колючими щупальцами. Подобное страшно даже представить, но Гермиона испытывала это прямо сейчас на себе. И ей не верилось. Её догмы просто обломали, а шаблоны разорвали.       В районе шейных лимфоузлов жгло, в глотке застрял огромный давящий ком, внутренности менялись местами. Она резко вытолкнула через ноздри весь-весь горячий воздух, освободив лёгкие. И вдруг осознала, что находится уже внутри процесса разрушения. Не рядом, не смертельно близко, а внутри. А самое страшное — она разуверилась в спасении, которого просто не может не быть!       Она в липком кошмаре, от которого невозможно проснуться. Он здесь, в реальности. И, наверное, это лишь очередное испытание для кого-то, но для неё — падение ниже дна. И ещё ниже. И ещё.       «…и ещё, и ещё, и ещё…» — проносилось в лихорадочных мыслях при каждом толчке. Ноги онемели, мышцы рук свело, вдоль позвоночника и под языком горело. Оторвись насильник от неё сейчас — Гермиона бы просто рухнула на пол.       Грёбаные минуты полового акта казались вечностью. Два лица против друг друга были искажены: его — слепым блаженным экстазом, её же — наверняка болезненной гримасой. Их тяжёлое дыхание смешивалось в единый раскалённый клубок.       — Бессмысленно… пытаться… смыть меня… с себя, — бормотал урод на каждом выдохе, когда всё наконец закончилось.       Голова болела так сильно, что эта боль напрочь перебивала все другие неприятные ощущения. С минуту он ещё удерживал её, а потом отступил, позволив съехать по стене вниз. Застегнул брюки. Поправил пиджак. Сунул волшебную палочку в рукав. Глубоко вздохнул. И снова обратился к ней:       — Надеюсь, я доходчиво объяснил свои намерения. Ты никому не расскажешь и даже не намекнёшь о том, что сейчас произошло. Иначе за твой длинный язык ответит… ну, ты знаешь. Не советую подключать аврорат и дружков из Министерства. Тебе не помогут, Гермиона.       Воистину, её выворачивало от этого голоса. Лучше бы она и дальше его не слышала! Лучше бы умерла по дороге сюда, поскользнувшись на лестнице, лишь бы никогда не слышать этот голос!       Гермиона обхватила колени, прижимая их к дёргающейся в спазмах грудной клетке. Звук удаляющихся шагов принёс мизерную каплю облегчения. На запястьях и предплечьях уже успели налиться разноцветные — где светло-голубые, где багровые, а где почти чёрные — гематомы.

***

      Он не стал принимать душ. В порах поселился одуряющий запах чистоты и невинности, и идея так скоро заменить его ароматом травяного мыла показалась кощунственной. Завалившись в прохладную постель прямо в мантии, закрывшись от всего мира за заглушающими чарами и закинув руки за голову, Блейз по десятому кругу прокрутил воспоминания.       Как наяву вновь закопался носом в горячую шею, наткнувшись на истерично колотящуюся артерию, в которую отчего-то захотелось вцепиться зубами намертво. Странно, но кожа девчонки пахла обычно, заурядно, едва ощутимо — молоком. Не амброй, не миррой, не туберозой, не сандалом, не бурбонской ванилью, которыми порой нестерпимо несло от знатных дамочек. Обычным, мать его, молоком. И непривычно простой запах неожиданно вскружил голову, сметая барьеры, здравомыслие и умение контролировать себя. Когда же он попробовал её на вкус, Грейнджер ещё больше напряглась, проливая слёзы. Блейз чувствовал себя конченой мразью, потому что слёзы лишь сильнее завели.       Он правда — честное слизеринское! — пытался сохранить остатки трезвости рассудка. Но оргазм накрыл глухим куполом, снёс крышу, унёс по самым охренительным на свете волнам. На несколько секунд помутил сознание, вырывая из глотки неконтролируемые утробные стоны и вынуждая отдаться ватной истоме целиком и полностью. Едва не уронил на колени…       Дьявол. Как бы банально и вульгарно это ни звучало, но подобного с ним ещё не случалось. Пусть он и не являлся героем-любовником, но сравнить с чем было точно. Настолько мощная разрядка даже несколько испугала: как бы не подсесть, ведь повтора хотелось уже сейчас, когда девчонка ещё даже не отошла от шока.       Блейз едва нашёл в себе силы закончить начатое — приблизиться к маленькому аккуратному уху и впервые с грубейшего переступания границы нарушить молчание, прерывисто прошептав всего несколько слов. А потом наконец отлипнуть от Грейнджер.       Он был уверен: Гермиона не настучит. Будет подыхать от боли и отчаяния, но молча. Ей чисто по-грейнджеровски претит поведать кому-либо о своём позорном падении. На то и расчёт. И всё-таки, исключительно для подстраховки, он наподдал ненужную порцию шантажа, за что девчонка его, несомненно, сильнее возненавидит. И это отнюдь ему не на руку. Моргана! Нужно было раньше об этом думать, тактик недоделанный. Сам позволил себе впасть в какое-то беспамятство с той самой минуты, как услышал мерзкий трёп в общей гостиной.       То, что произошло в коридоре, делом показало бы серьёзность его последующих слов. При ином раскладе, видавшая кровавое месиво героиня войны сочла бы их пустой угрозой. Принуждение должно было сбить с Гермионы спесь, уведомить о его намерениях, в конце концов, а превратилось в банальное удовлетворение похоти. Его мотивы она поймёт превратно. Видимо, впервые за многие годы верх над ним взяла папенькина итальянская кровь.       Блейз досадливо поморщился.       Он всегда гордился наследственным хладнокровием, доставшимся от матушки, а теперь сорвался, как бешеный пёс с цепи. Вернее, вырвался на волю, как та змеюка из террариума, что погубила его отца.       В груди кольнуло нечто сродни жалости к своей избраннице. Нет, он не считал совершённое ошибкой, но жуть как хотелось вернуться обратно и утешить Гермиону. Она уж точно не заслуживала такого обращения, и виновата лишь в том, что на неё позарился жадный эгоист, привыкший получать всё самое лучшее. Блейз прекрасно понимал низость своего поступка, но отступать как-то… малодушно. Нельзя проявлять слабость и распускать нюни, не сейчас. Да и не зря же он подопечный салазарова факультета. Скользкий меркантильный змей. Подонок и беспринципное чудовище. Но его преданность Грейнджер когда-нибудь обязательно оценит.

***

      «Я его когда-нибудь обязательно убью!», — как мантру повторяла она про себя раз за разом.       Эта мысль стала единственным стимулом двигаться дальше, пока Гермиона, глотая слёзы, размазывая сопли и еле-еле переставляя ватные ноги, плелась в гриффиндорскую гостиную. Преодолев добрую часть пути, чертыхнулась, осознавая, что в таком виде на глаза лучше никому не попадаться. Слава богу, большинство учащихся сейчас в Хогсмиде, а преподаватели наверняка чаёвничают в директорском кабинете. Вот что бы она делала, встреть кого-то по дороге? Хотя, ещё ведь оставалась малышня, любящая исследовать замок…       Гермиона остановилась и попыталась думать, впервые не особо преуспевая в своём любимом занятии. Виски взрывались болью. Животный страх при мысли о близких людях, которым угрожали расправой, поглотил целиком и полностью, отрубив способность мыслить логически.       Как-то внезапно и очень вовремя снизошло озарение о Выручай-комнате, что стало спасением. И хотя в мае её безжалостно поедало Адское пламя, выбора не оставалось. Необходимо было просто добраться туда и проверить, осталось ли от неё хоть что-то.       До портрета с троллями Гермиона ползла не меньше получаса, показавшихся бесконечно долгими. Мышцы сопротивлялись. Связки выкручивало. Между ног жгло и омерзительно липло. В местах с синяками тянуло. Из-под носа текло. Хотелось сдохнуть. Хотя нет, сначала запытать ёбаного Забини круциатусом, а потом уже выйти в окно, только бы не разгребать последствия. Гермиона была уверена, что способна сейчас на всё — и на Непростительное, и на суицид. Даже на убийство.       Не успела она оформить в голове чёткую картину того, что ей надо, как дверь появилась в стене словно сама по себе. Отнюдь не грациозно ввалившись внутрь, Гермиона с облегчением обнаружила небольшое помещение, утопленное в полумраке. Немного попахивало гарью, но в общем и целом комната осталась невредимой. Взгляд сразу выцепил камин, огромный бордовый диван — точно такого же оттенка, как интерьер гостиной её факультета, — и наполненную до краёв огромную ванну. От воды поднимался манящий густой пар, разнося по помещению запахи целебных трав. Нос вычленил явные ноты горького тысячелистника, тошнотворной ромашки и пряной календулы.       Отдавшись инстинктам, она скинула одежду, с остервенением забросив её в пламя камина. Тряпьё со следами крови тут же вспыхнуло. Гермиона забралась в ванну и сразу погрузилась с головой. И когда едва не захлебнулась — наконец протрезвела.       В воде просидела бог весть сколько. Как будто всю ночь, по ощущениям. А может, меньше часа, она не знала. Лишь долго и грубо натиралась жёсткой мочалкой в истерическом припадке, местами сдирая верхний слой кожи. К изрядно воспалённым особо нежным участкам тела невозможно было прикоснуться, но, превозмогая боль, Гермиона раз за разом намыливалась, ожесточённо смывая давно смытую кровь с примесью чужих выделений. Не помогало. Желанная чистота не возвращалась. Сними она с себя всю шкуру — не спасёт. Внутренняя поверхность бёдер саднила, низ живота поднывал, внизу щипало от мыла. Ухо, услышавшее непотребство, нарывалось на ампутацию. Всё тело и волосы провоняли чем-то чужеродным, табачно-амбровым насквозь. Чужой запах ввинчивался в виски.       Уже после безуспешных попыток отмыться, Гермиона тщательно обдумывала произошедшее, не покидая пределов воды.       Как он посмел?! Как вообще люди могут так поступать?! Или он не человек? Или он зверь какой? Ведь это не человеческий поступок! Звериный! Она никогда не переходила ему дорогу, даже имени его не знала. Так за что?! Может, именно за то, что не знала? Была высокомерна по отношению к нему? Абсурд.       Почему он пялился? Выбирал жертву? Ага, с девяносто шестого. Тогда что-то другое? Что-то большее? Он таким грязно-первобытным образом заявил свои права на неё? Как пещерный человек? «Сделал предложение, от которого невозможно отказаться»? Или меньшее? Решил развлечься, надругавшись над подругой избранного? Она не замечала, чтобы Забини обращал внимание на кого-то ещё. Ни на шестом курсе, ни теперь. Он вообще всегда был до неприятия отрешён. Так что изменилось в нём? Что в ней особенного? Посмеет ли он снова?..       На последнем вопросе, заданном не вслух и в никуда, Гермиона поёжилась. Так вот, что он имел в виду! «Бессмысленно… пытаться… смыть меня… с себя». То, что являлось завуалированной угрозой… предупреждением… — нет, обещанием! — она восприняла слишком буквально. Как стремление ещё больше уязвить. А на самом деле… Так что же ему нужно?! Глупо полагать, что лишь разовое удовлетворение низменных потребностей. Это был только первый ход в большой партии, она поняла!       В носу снова защипало от квинтэссенции негативных эмоций, осознания поруганности и нежелания вступать в завтрашний день, заранее окрашенный в чёрно-серые оттенки.       Как смотреть друзьям и всем тем, с кем воевала бок о бок, в глаза? «Умнейшую ведьму» и «героиню войны» так просто нагнули, растоптали, вдавили в землю. По-маггловски лишили оружия и по-скотски обесчестили прямо в Хогвартсе. Да её бы засмеяли всем обществом.       Какую причину расставания придумать для Рона, чтобы уберечь его? Как жить без него дальше?       Каким образом не умереть от страха, боли и унижения, где найти силы на борьбу, если подонок Забини и вправду попытается взять её снова?       Волшебница, называется! Храбрая гриффиндорка, называется! Позволила отобрать волшебную палочку даже без боя. Глупая самонадеянная курица. Дружба с Джинни её, видите ли, напрягает! Если бы отправилась в Хогсмид с ней вместе — сейчас бы лежала в своей уютной постели, вспоминая робкие поцелуи Рона, а не зализывала раны — господи, неужели, это действительно произошло с ней? — в Выручай-комнате.       Она не помнила, каким образом сумела оторвать себя от воды, добраться до дивана и завалиться на него плашмя, зарываясь в огромный плед. Не помнила и того, как провалилась в сон, что не принёс ничего, кроме доброй порции кошмаров.

* * *

      С пробуждением мир стал восприниматься острее и резче. Так всегда бывает, когда против воли вырывают из зоны комфорта. Будто сорвало какой-то врождённый ограничитель со всех органов чувств. Нечто подобное, хотя и гораздо менее острое, Гермиона ощущала в первые недели прошлогодних «захватывающих приключений».       Приняв сидячее положение, она упала обратно в постель: боль между ног явно не предвещала ничего хорошего. Гермиона не была слишком уж осведомлённой в подобных вопросах, и про связь такого рода знала лишь за счёт штудирования страниц медицинской литературы, болтовни сокурсниц да сухого просветительного монолога матери. Но всё же понимала, конечно, что такая сильная боль не нормальна. Определить самостоятельно, есть ли какая-то серьёзная травма, она не могла, как и обратиться к мадам Помфри за помощью. Следы насилия вызовут вопросы, а ответы на них погубят её близких. И это тупик.       Гермиона позволила пролиться новым слезам, стараясь выплакать их как можно скорее, ведь Джинни наверняка её обыскалась. Сразу устроит допрос. Лишь бы подруга не подняла шум.       Мало-мальски приличная трансфигурация вышла лишь с третьего раза. Закутавшись в мантию, в которую превратила уже знакомый плед, она с опаской покинула помещение, тихонько пробираясь в гостиную. Судя по угрюмо-синему горизонту, было около шести-семи часов утра.       Ей повезло незаметно прошмыгнуть в спальню. Уизли и остальные соседки по комнате спали без задних ног, даже не догадываясь о произошедшем в стенах школы преступлении. Счастливое неведение. Гермионе стало завидно. Впервые.       С ней вообще очень многое за последние сутки произошло впервые.       Быстро схватив школьную форму, полотенце и расчёску, Гермиона скрылась в ванной комнате.       В зеркале отражалось измученное нечто с потухшими глазами. Жалкое, поруганное и никчёмное. Она с отвращением отвела взгляд.       Кое-как приведя себя в порядок и неумело наложив косметические чары, Гермиона пощипала щёки, надеясь вызвать румянец, но те упрямо оставались бледными, очень скоро потухая после каждого варварского прикосновения.       За дверью на удивление терпеливо ожидала Уизли, гордо восседающая на гермиониной кровати и своим горящим взором вполне способная испепелить на месте любого провинившегося перед ней. Гермиона сглотнула вязкую слюну, стараясь выглядеть как можно увереннее. Слова, с трудом вытолкнутые из глотки, звучали хрипло:       — Прости, Джинни, я ненадолго отправилась в Выручай-комнату с… с надеждой, что она предоставит кое-какую литературу по… по Рунам, которой нет в библиотеке, и действительно обнаружила парочку интереснейших экземпляров. Я зачиталась, и не заметила, как уснула. Извини.       Судя по недоверчивому выражению лица Уизли, экспромт вышел не слишком убедительным. Но выбора ей не предоставили, приходилось играть роль до конца.       «Господи, Джинни, ты даже не представляешь, что произошло с твоей непутёвой самоуверенной подругой… Мне так нужно, чтобы хоть кто-нибудь выслушал…», — думала она про себя, пока вслух произносила совсем иное.       — Послушай, я провела ночь в крайне неудобной позе, у меня затекло всё тело, я устала, голова болит невероятно, а ещё я дико хочу есть… — последнее утверждение было единственной ложью. Мысли о пище вызывали тошноту, а высокая вероятность встречи с ублюдком в Большом зале навеяла панику. — Давай, все разборки потом. А лучше — никогда.       — Кхм, так Выручай-комната цела?       — По всей вероятности, раз я ночевала в ней.       — Ладно уж, мисс Заучка. Живи пока, — оттаяла Джин. — Только мальчишкам Патронус отправь, а то они волнуются.       Выдра так и не появилась. Ни единой искорки. Складывалось ощущение, что над воспоминаниями потрудились дементоры, высосав всё хорошее подчистую. То, что даже в самые тёмные времена вызывало трепет в душе, просто истаяло, сменившись пугающей опустошённостью. Поездки всей семьёй на природу, письмо из Хогвартса, первые настоящие друзья, Святочный бал, реальность с примесью сказки, победа в войне, первый поцелуй с Роном, греющие объятья мамы и в равной степени родной Молли, — все эти важные моменты превратились в серую пыль. В пепел.       Гермиона всегда была очень чуткой девочкой, способной простить любого. Даже почившую психопатку, оставившую невыводимый шрам на предплечье. Но несколько минут погружения в ад, казалось, отравили ядом её огромное сердце навсегда.

* * *

      Виновник её ненависти спокойно поедал тост, аккуратно намазанный тонкими слоями свежайшего сливочного масла и красного джема — земляничного ли, клюквенного, либо сваренного прямо из крови невинно покалеченных… На месте бутерброда как-то слишком чётко представилась её воспалённая душонка. Вчера он так же вгрызался в самое дорогое и невосстановимое острыми зубами, оставляя лишь бесполезные клочья вместо привычной целостности. И ради чего?       Гермиона села спиной к слизеринскому столу, едва сдержавшись, чтобы не подскочить от боли между ног. С трудом выдавила улыбку Невиллу, отсалютовавшему бокалом с тыквенным соком. Дрянь с мякотью. Сейчас бы залиться каким-нибудь пойлом — хоть брагой какой — да забыться. Но приходится давиться набившей оскомину оранжевой жижей.       Гермиона машинально проглотила несколько ложек пустой овсянки, краем уха слушая навязчивую болтовню Джинни с парнями из команды. Она уже намеревалась тихонько убраться отсюда, когда в зал влетели почтовые совы, и одна невзрачная неясыть приземлилась прямо перед ней, протягивая небольшую коробочку, привязанную к лапке. Безучастно приняв посылку, Гермиона повертела её в руках и, не удосужившись проверить на проклятья, вскрыла. Внутри оказалось несколько пузырьков с зельями — очень дорогое обезболивающее, очень дорогая заживляющая мазь и… сука! Очень дорогое противозачаточное.       Спину и затылок засыпало мурашками, выдох застрял где-то в верхних отделах лёгких, в районе щёк запылало от ненависти. Она быстро сунула коробку под мантию, теперь страшась выходить отсюда в одиночестве.       — Что там?       Гермиона вздрогнула, услышав голос подруги. Отозвалась моментально и предсказуемо, зная, что такой ответ удовлетворит и погасит интерес:       — Книги. Уменьшенные.       — А. Ясно всё с тобой, — добродушно усмехнулась Джинни, отворачиваясь обратно к гриффиндорским квиддичистам.       Лучшая подруга. Слишком глупа или слепа, чтобы не заметить пиздеца, творящегося у неё в глазах? Или ей просто не хочется замечать? Ненависть вспыхнула ярче, перекидываясь теперь и на грёбаную Уизли. Поменяйся они местами — Гермиона бы сразу догадалась, что что-то не так. И обязательно допыталась. Либо сама нашла ответ, чтобы помочь.       Слава Мерлину, совместных пар со слизерином в сегодняшнем расписании не было. Во время обеденного перерыва она черкнула Гарри пару строк и, прибившись к группе третьекурсников с хаффлпаффа, направлявшихся в совятню, отправила записку тотчас же. Письмо Рону решила составить ночью, чтобы никто не отвлекал. Гермиона знала, что друзья просто уничтожили бы Забини, доверься она им, но на кону стояли их жизни. Да и, признаться, она нутром чуяла, что этот соперник им не по зубам. Возможно, он её окончательно сломал, уничтожил, но… На сопротивление и прочие обязательные атрибуты любой уважающей себя поруганной девицы у неё просто не осталось ни уверенности, ни сил.       Оставшееся до отбоя время она безликой тенью следовала за Уизли повсюду, стараясь слиться с окружающей средой. Гермиону обуяла паранойя. Казалось, абсолютно все знают о её унижении. Знают и насмехаются. Разве что пальцами не тычут. Дышать становилось всё труднее, лоб покрылся холодной испариной, руки тряслись, под языком образовался сосущий узелок, губы пересохли, а облизнуть их не хватало духу — вдруг это покажется кому-то вызывающе похабным? Самого мерзкого взгляда она на себе не ощущала, но легче от этого не становилось.       Влетев в спальню, Гермиона с силой захлопнула дверь, сползла по ней зудящей спиной и позволила себе расплакаться. Впервые за долгий-долгий день… Из-под пера вылетали строки, за которые она возненавидела себя навеки. Ведь практически всё написанное являлось правдой — кроме того, что встретила другого. Скорее, это другой человек… вернее, нелюдь встретил её, безоговорочно утащив в свой личный ад.       Её недоверие, неуверенность в их совместном будущем, роново неприятие такой естественной для Гермионы потребности двигаться вверх, а не стоять на месте… Она бы смирилась, а может и нет. Скорее всего, расставание с ним было неизбежным, с её-то педантизмом. Как можно ценить идеальный порядок во всём, и жить при этом с человеком, не разделяющим твоих стремлений и целей, грёз и надежд? Но время на постепенное отдаление и облечение претензий в ту форму, что позволила бы им остаться друзьями, безвозвратно утекло в чужие руки.       Измучившись муками совести, Гермиона так и не смогла уснуть. Письмо вышло грубым — не в её манере, — но Рон поверил, как всегда верил в удобную ложь. Вместо рысканья в поисках истины, вместо необходимой, как воздух, помощи. И за это Гермиона вычеркнула его из своего остывающего сердца.       Ответ так и не пришёл. Никогда.