Глава 1. Между грозами
14 апреля 2020 г., 18:42
Базилика Забини была той ещё скользкой змеёй, безжалостно избавляющейся от несчастных богатеньних муженьков. Конечно, погибали они все «случайно» — скатившись с лестницы, подхватив тропическую лихорадку во время медового месяца, неудачно поперхнувшись устрицей, поскользнувшись в ванной комнате на запотевшем полу… Доказательств её причастности не нашлось ни в одном из семи эпизодов, а слишком принципиальным аврорам просто выкручивали руки. Одного даже выпнули прочь из профессии.
Но, вместе с тем, все всё прекрасно понимали.
Чёрная вдова. Так матушку нарекла элита волшебного мира, и вполне обоснованно. Блейз точно знал. Но чего у матери было не отнять, несмотря на десятки скелетов в её шкафу, так это прямо-таки маниакальная преданность тем немногим, кто ей по-настоящему дорог. Долгое время этим пользовалась циничная злобная тварь, а также заядлая почитательница культа Вуду — Вивиан, ныне покойная родительница матери и его родная бабка по совместительству. Затем влияние одержимости ощутил на себе второй муж Базилики и, собственно, его отец. После смерти обоих остался лишь Блейз, став средоточием любви и верности.
Базилика любила его безмерно, и позволяла ему буквально всё, готовая ради него пойти на любую грязь, на самую низменную пакость. Она не раз шла по головам, и уничтожила бы весь мир, если понадобится, лишь бы единственный её родной человек был доволен. Благо, меру Блейз знал, ведь аристократическое воспитание совсем не ерунда. Но, впитав искажённое понятие любви, единственное, что он научился ценить в людях — одержимую преданность. Не идеям либо принципам, ведь они сменяют друг друга со скоростью света. А истинно любимым — от любящих. Вопреки всему.
Ко всем прочим, не способным на подобное самоотречение, он с самого детства испытывал отвращение. К примеру, зарвавшийся Малфой-младший воспринимался им, как инфантильный, тявкающий по делу и без щенок, никак не желающий заиметь собственное мнение. Паркинсон — пустой шестёркой выше названного, старающейся лишний раз обратить на себя внимание белобрысого идиота посредством причинения гадостей его врагам. Поттер — жалким и ленивым глупцом, изо всех сил стремящимся отправиться на тот свет раньше срока.
Всем окружающим он мог бы дать подобную ёмкую характеристику, раскрывающую суть их главных недостатков одним махом.
Но однажды он заметил яркий пульсар среди всего этого бедлама, битком набитого скудно отсвечивающими однообразными недозвёздами.
Гермиона Грейнджер — грязнокровка, выскочка, узколобая зазнайка — встала на защиту одного из своих недругов. Той самой Паркинсон, если быть точным. Компания семикурсников с Гриффиндора и Райвенкло довольно жёстко задирали эту недотёпу посреди одного из пустых школьных коридоров. И когда посыпались откровенные оскорбления, она стала хаотично бросаться заклятиями. Старшекурсники потешались, в итоге лишив Пэнси оружия, обступив со всех сторон и унизительно толкая её друг другу в руки. Блейз уже собирался вмешаться, — лишь для того, чтобы не подрывать видимость сплочённости факультета, конечно же, — но на сцену вышла главная зубрила всея Хогвартса, создательница самой ущербной в мире аббревиатуры и главный номинант на обладание ордена занудства первой степени. Она просто раскидала всех по углам, ловко взмахивая палочкой. А напоследок наорала на нарушителей, едва ли не брызжа слюной, словно цепная моська. Маленькая фурия произвела впечатление на каждого из зрителей, кроме виновницы представления: Пэнси, не поблагодарив защитницу, молча уползла с гордо задранным носом. Чего и следовало ожидать от высокомерной дурёхи.
Но, в отличие от Паркинсон, он заинтересовался.
И, спустя некоторое время наблюдений, пришёл к интригующему, неординарному и, как оказалось, судьбоносному выводу: Грейнджер была предана Поттеру. Предана Уизли. Скорее всего, родителям и наверняка остальным своим близким. Но прежде всего, она была верна себе самой. И это его по-настоящему зацепило.
* * *
1998 год, сентябрь
Наступила первая действительно спокойная осень за последние семь лет. Казалось, всё вокруг должно соответствовать этому покою и освобождению от затянувшейся войны, но тусклое небо бунтовало едва ли не с конца августа. Дождь лил без передышки, навевая сонную меланхолию и неприятное чувство дежавю. Что-то неуловимо чужеродное копошилось на краю сознания, не давая себя поймать за скользкий хвост. Сидя на каменном подоконнике в своей факультетской спальне и глядя в до боли знакомое окно на всполохи молний, Гермиона была уверена, что однажды уже испытывала подобное эфемерное беспокойство, навеянное… грозой? Гложило необоснованное чувство вины: идеально заправленная кровать некогда ненавистной Лаванды Браун казалась упрёком лично ей. Ведь она могла попытаться спасти однокурсницу от такой чудовищной погибели. Могла бы по-честному погибнуть сама. Потому что стыдно быть живой, пока другие мертвы. Гермиона осознавала абсурдность таких рассуждений, но поделать с ними ничего не могла. Вернее, не хотела, если честно. Порядком измучившее самобичевание после той майской мясорубки казалось справедливым воздаянием за возможность тяжело дышать, с трудом вставать по утрам и, вроде как, радоваться победе. Видеть бредовые сны, вперемешку с кошмарами. Поглощать потерявшую вкус еду. Слушать переставшую вызывать хоть какие-то эмоции музыку. Танцевать странные танцы под дождём. В три часа ночи. Как Полумна. Гермиона нахмурилась, наблюдая за свихнувшейся приятельницей, кружащейся по освещённой наколдованными огоньками полянке. И чем дольше она смотрела вниз сквозь мокрое оконное стекло, тем сильнее осознавала, что судить о чокнутости Луны не имеет никакого права, ведь сама готова была бы присоединиться к ней прямо сейчас. Прямо в глупой пижаме с Микки Маусами. Прямо в три часа ночи. Но всё же осталась лишь зрителем: как-то несолидно, что ли, Гермионе Джин Грейнджер, «героине войны и умнейшей ведьме», плясать под дождём по ночам. Даже если никто не увидит. В черепной коробке копошились сумбурные воспоминания, что напрягало аналитический ум. Она привыкла к порядку во всём, и в первую очередь — в голове. За вспышками мимолётных мыслей шёпот интуиции был привычно проигнорирован. Подумать только, а ведь однажды она едва не уверовала! Доказательством её глупости являлся тот факт, что на шестом курсе превращать в слизь флоббер-червя никого не пришлось.* * *
Сдачу ЖАБА для выпускников девяносто восьмого года в британском Департаменте образования справедливо решили отложить до Рождества. Пробный экзамен показал необходимость такого решения, ведь даже те, кто провёл в Хогвартсе весь прошлый учебный год, толком знаний не обрели. Что говорить об отсутствующих — по своей или чужой воле. Да и чему там могли научить детей Пожиратели и до полусмерти напуганные профессора?.. Исключением являлась их неразлучная троица, всем участникам которой Кингсли предложил бесплатную учёбу с последующим предоставлением мест в Аврорате либо Министерстве. Да ещё Малфой, вместе с матерью посаженный под домашний арест. Ну и те немногие, кто был удовлетворён успешно сданными СОВ. Она отказалась от щедрых привилегий, решив поступить по совести и не ставить свою персону выше прочих. Выше тех, с кем воевала бок о бок. Рон закатил истерику, она тоже завелась не на шутку. Живоглот возмущённо шипел, а Гарри молча наблюдал из угла одной из комнат Норы, не рискуя вмешиваться в очередную ссору новоиспечённой парочки. Гарри вообще стал более осторожным. Но вскоре всё больше и больше накаляющаяся обстановка поостыла — стоило лишь промелькнуть силуэту Джорджа мимо открытой двери. В конце концов, они пришли к миру, а Рон признал: несколько месяцев разлуки — это не так уж и много. Впереди — вся жизнь. Вот их главная привилегия! Так и вышло, что первого сентября Гермиона впервые отправлялась в родной Хогвартс одна, без мальчишек. Однако, помахав им рукой на прощание из окна купе, в котором расположились также и Джинни с Невиллом, она ощутила лишь облегчение. Вынужденность отношений на расстоянии ни капли не тяготила. Послевоенная эйфория рассеялась, оставив мягкий шлейф кислорода, позволяющего не только принимать одиночество с мудрым спокойствием, но и наслаждаться им. Ведь весь предыдущий год они с ребятами находились в компании друг друга практически круглосуточно. Назвать Гермиону закоренелым интровертом было нельзя, и тем не менее, она давно ощущала острую потребность в уединении. Впрочем, с Роном они переписывались ежедневно — несчастные совы едва успевали работать крыльями. Гермиона прилежно училась, но время в библиотеке коротала не ради школьной программы, а в поисках хоть какой-то зацепки насчёт возвращения памяти родителям. Пребывая в некой прострации, она только под конец первого учебного месяца стала замечать некий дискомфорт, чуть позже осознав: подобные ощущения возникают от того, что на тебя кто-то смотрит. И когда удосужилась наконец обратить внимание на окружающее пространство во время очередного ничем не примечательного обеда, споткнулась о взгляд одного слизеринца, о котором давным-давно и думать забыла. Он вновь пялился. Как и на протяжении почти всего шестого курса. Не оглядывал с ног до головы и не препарировал визуально, а просто и прямо прожигал пугающе чёрными радужками. Будто намеренно стараясь доставить неудобство. От смутного беспокойства знакомо свело живот. Гермиона озадаченно нахмурилась, слишком резко опустив голову и направив всё внимание обратно к тыквенному соку — бессмысленная попытка сделать вид, что ничего такого не происходит. Стоило бы уставиться в ответ, вопросительно вздёрнуть бровь и попытаться победить в битве взглядов, но она почему-то не смогла. Обеденная ситуация оказалась лишь малой частью проблемы. Навязчивое внимание преследовало не только во время приёмов пищи, но и в коридорах, на общих парах, в библиотеке, в теплицах, на прогулках с друзьями и даже в Хогсмиде. Отдохнуть от этой вопиющей назойливости удавалось лишь в общей гостиной факультета, ванной комнате да спальне. Не витай она в облаках бо́льшую часть сентября — давно бы заметила. Это было уже не просто наблюдение, а самое настоящее преследование. Гермиона стала часто и нервно коситься на Забини исподтишка, каждый грёбаный раз натыкаясь на ответный взор вместо желанного игнора. Однажды даже хотела поделиться происходящим с Джинни, но что та могла бы сделать? Наябедничать Макгонагалл? Проклясть сраного созерцателя летучемышиным сглазом? Подойти и спросить напрямую? В последнем случае он бы послал их обеих нахрен. В остальных… Да он ведь, по сути, ничего и не делал такого. Просто, мать его, смотрел. Смотрел, смотрел и смотрел! Гермиона, параноидально боящаяся увязнуть в новой войне, не решилась беспокоить директрису по вроде как пустячному делу. Она упрямо отказывалась верить, что когда-нибудь придётся корить себя за упущенную возможность. В конце концов, ни он, ни его мамаша в рядах Пожирателей не состояли, а значит, личных счётов с ней у семейства Забини нет и быть не может. С помощью подобных рассуждений и самовнушения Гермиона просто-напросто старалась абстрагироваться, что не всегда выходило удачно. Точнее, чаще всего — скверно. Зыбкое ощущение безопасности сменилось чувством абсолютнейшей наготы. Острым и мерзким. Слизеринцы, ставшие ещё более отчуждёнными, чем всегда, вели себя тихо, почти забито. Но Забини, казалось, ни капли не смущался презрительных взглядов, смешков и заклятий в спину, кои временами непринуждённо, даже лениво, блокировал, не желая вступать в противостояние с кем бы-то ни было. Расчётливый гад явно понимал, что победа в одном бою обернётся проигрышем по всем фронтам. Гермионе он показался не по годам сдержанным. Остальные рано или поздно поддавались на провокации — особенно, младшекурсники. Сама Гермиона никогда не участвовала в линчеваниях, как и множество других учащихся, но назойливому — пускай и безмолвному — вниманию подвергалась почему-то одна она. И пока Гермиона пыталась решить эту сложную задачу, попутно избегая любых столкновений с виновником своего беспокойства, где-то далеко отсюда решалась её судьба.* * *
В светлом Забини-маноре, архитектурой ненавязчиво намекающему на имя его нынешней владелицы, царствовала тишина. В исполинские окна врывались солнечные лучи, оседая на изысканных коврах рассеянными лужицами света. Во чреве тех лучей не танцевали хороводы пыли — хозяйка особняка её на дух не переносила. Чистый воздух не замутнялся никакими посторонними запахами. Лишь выпотрошенные ящики старинных комодов и шкафов портили общую картину. Глухой покой помещения нарушили неторопливые шаги. Его шаги. Мать, извещённая о его прибытии домовым эльфом, спустилась поприветствовать единственного и горячо обожаемого ею сына. Не успев выбраться из объятий, он задал вполне резонный вопрос: — Что. Это. Матушка манерно усмехнулась. — Небольшие издержки. Немногословно, но ёмко. Блейз понял. Семьи всех Пожирателей неожиданными аврорскими обысками стали щедро «потчевать» ещё с мая, попутно конфискуя множество ценных реликвий, книг и якобы подозрительных драгоценностей. Исключением стало семейство Забини, к которому подступиться было не так-то просто. Меток они не принимали, ни на каких рейдах и нежелательных встречах замечены не были ни разу. Но все члены нынешней верхушки знали, что изворотливая чёрная вдовушка без зазрения совести откупалась от интереса Волдеморта и его шайки кое-какой информацией, да ещё галлеонами. Шеклболт давно точил на неё зуб, и вот теперь, к своему счастью, дорвался. Правда, Министр никак не мог уразуметь, что противник ему попался не по зубам… — Я по делу. Мать жестом пригласила его присесть за стол и велела домовикам подать кофе. Чёрный, крепкий, тягучий — как он любил. Блейз задумчиво уставился в стену, усиленно размышляя, стоит ли погружаться в этот омут с головой. Ведь ещё не поздно повернуть назад, но… как же не хочется! Даже не можется! Нет, не так. Кажется, он просто-напросто задохнётся, если ничего не предпримет. Матушка не прерывала ход его мыслей. Она вообще всегда была самой понятливой из всех, кого он знал. И, быть может, именно это молчание подтолкнуло его. — Не так давно ты заикнулась о поиске подходящей партии для меня, — наконец принял окончательное решение Блейз. Игнорируя кофе и невозмутимо потягивая скотч среди бела дня, она даже не поперхнулась на не обещающее ничего хорошего начало. Он видел по глазам, что мать ожидала подвоха, а потому ждал хоть какой-то ответной реплики. — И? Зелёный свет. Отлично. — Я нашёл. — И?! Блейз, не томи. — Есть одна… магглокровка. Она затмит большинство чистокровных, поверь. Уверен, что эта кандидатура более чем приемлема для роли твоей невестки, — после очередного глотка продолжил Блейз. Нарочито спокойно, стараясь не выдать внутреннего напряжения. Ей не понравилось. Естественно. Было бы странно, отреагируй она иначе. Оставалось уповать лишь на маменькину либеральность. — Вот как. Грязнокровка, значит. Замеча-а-ательно, — поапплодировала ему мать. — И чего же ты хочешь от меня, дорогой сын? Ты ведь уже сам всё решил. — Хм… Дай подумать… Родительского благословения? — ответил Блейз с игриво-вопросительной интонацией, на долю секунды приняв ангельский вид. Всё-таки, потерять наследство и положение в обществе из-за девчонки, если матушка его выпнет пинком под зад за такую выходку, не хотелось бы. Хотелось всего и сразу. Мать потрепала его по макушке, перекинувшись через стол, и не разочаровала: — Маленький стервец! — предсказуемо оттаяла она. — Пользуешься моей добротой. Ну, давай, расскажи о ней. Кто такая? Блейз нахмурился, делая вид, что задумался, и выдал совершенно точно неожиданное для неё: — Подружка Поттера. Героиня войны! — с ироничной гордостью отозвался Блейз. На этом моменте, на один короткий миг, мамочка всё же утратила самообладание, уронив маску, но быстро взяла себя в руки, продолжив однако слушать с куда большим скептицизмом. Он выдохнул, сделал глубокий вдох, и заговорил, не давая ей вставить ни слова. — Грейнджер амбициозна, усердна, умна и остра на язык. Немного узколоба, но это нормально для гриффиндорцев, ты же знаешь. Её манеры, может быть, и оставляют желать лучшего, но… В ней есть характер. И хитрость. Иногда она чересчур эмоциональна, как и все магглорождённые, а ещё — не по статусу заносчива, но главное, что она знаменита и водит дружбу с важными людьми, а это всегда можно использовать с толком. Уверен, она тебе понравится! Салазар, а он не на шутку разошёлся! Даже вспотел под конец тирады. Мать же, откинувшись на спинку стула, внимательно скользила по его лицу взглядом, словно пытаясь найти там ответ на некую загадку. — Хм. Всё это пустое, — спустя какое-то время напряжённого молчания вынесла она вердикт. — Грязнокровка тебе по душе, вот и весь секрет. И дело здесь вовсе не в её характере, связях или амбициозности. В любом случае, я не Малфой, не Нотт и даже не Гринграсс. Поступай, как знаешь. Твоя жизнь, твоя зона ответственности — тебе и отвечать за свои поступки, Блейз. Но я поддержу тебя и в этом. Он поднялся, чтобы обойти стол и опуститься вновь, в этот раз — у её ног. Взял холёные руки матушки в свои и поцеловал обе по очереди, тем самым выражая уважение и благодаря за понимание. — Она хоть знает? — Ещё нет, — так просто принял он решение за Грейнджер. — Но в ближайшее время узнает. Вскоре он поднялся в свою комнату, намереваясь остаться дома до понедельника и поработать над одним интересным зельем, которое поможет ему в достижении цели. Мать отправилась на поклон к новому Министру магии: в маноре нашли кое-что не совсем законное, но она обещала разобраться с этим очень скоро, отказавшись от сопровождения. Блейз настаивать не посмел.* * *
— …а он, такой: «На себя посмотри, чучело рыжее!». Нет, ну ты представляешь, Герм, какое зазнавшееся хамло? Так я ему, такой, говорю, мол, давай на поле выйдем и посмотрим, кто из нас чучело! Ну мы и вышли — прогуляв лекцию, правда, но это не важно! Зато он в итоге, конечно, продул и с позором рето… ретиве… — Ретировался? — подсказала Гермиона. — Точно! — щёлкнул он пальцами. — А потом оказалось, что это все наши из окон видели. Вот так-то! — с гордостью поведал о своей квиддичной победе Рон. Гермиона аж закашлялась от возмущения и, хорошенько прочистив горло, заговорила максимально строгим тоном: — Во-первых, Рональд, я тысячу раз просила не называть меня Герм… — Да ладно тебе, Миона, я ведь… — …И тем более, Миона, Рональд! Ну как можно настолько не уважать мои границы! Во-вторых! Ты поступил предсказуемо безответственно, неужели ты сам этого не понимаешь?! Тебя вообще могли исключить за подобные проделки… — Да гриндиллоу тебя задери, предсказуемо, значит?! — покраснев от злости, перебил Рон вновь. — Ты бы хоть раз меня поддержала по-человечески, без вот этих своих!.. Только и умеешь что пилить и пилить, пилить и пилить! — Что-о-о?! — Да у меня от твоего занудства голова скоро взорвётся, как котёл Лонгботтома! Ты провокаторша и скандалистка, Грейнджер! Самая натуральная! Гермиона резко подскочила с места, уперевшись в столик обеими руками и от ярости едва не сломав его. Рон повторил её движение, копируя позу. — Это я скандалистка?! Да ты… ты!.. Невзначай она заметила, как Гарри с Джинни переглянулись и синхронно тяжело вздохнули, наверняка морально готовясь к очередной перебранке, и это немного остудило её пыл. Но Уизли, по всей вероятности, заканчивать не собирался, всё больше заводясь сам и распаляя её. Они вчетвером провели такой замечательный выходной в Хогсмиде, а под конец зашли в «Три Метлы» — погреться и выпить сливочного пива, как в старые добрые времена. И вот, как всё паршиво закончилось. Мальчики с трудом смогли вырваться сегодня, и, судя по его обречённому виду, Гарри допустил крамольную мысль об ошибке этой вылазки. Краем глаза она заметила, что друг пытается полностью переключиться на свою возлюбленную. Но его попытка потерпела крах: услышав кое-что ошеломляющее, произнесённое с непривычно едким, по-змеиному тихим, по-слизерински желчным шипением прямо ей в лицо, Гермиона не раздумывая влепила Рону смачную пощёчину. Растерянное «прости» из его уст она проигнорировала, едва ли не бегом бросившись к выходу из заведения. Слёзы уже искажали обзор, поэтому она не могла видеть, в кого врезалась. И даже не извинилась. В носу засвербело от запаха тяжёлого и явно дорогущего мужского парфюма. Рон, помимо самого страшного, наговорил ей много обидных вещей, пройдясь и по характеру, и по внешности. Складывалось впечатление, что у него сорвало какую-то планку. Может быть, она действительно настолько невыносима? — Гермиона! — то и дело раздавалось где-то позади, пока она трусливо сбегала от точки невозврата куда-то… в никуда. — Гермиона, подожди! Да стой же, глупая! Джинни всё больше отставала, а она искренне не понимала, откуда в теле вдруг взялось столько прыти, что даже талантливый игрок в квиддич не способен её, совершенно не спортивную заучку, догнать. Гермиона цеплялась за эту неуместную мысль, как за спасительную соломинку. В какой-то момент удалось окончательно оторваться, добраться до Чёрного озера и рухнуть на холодный прибрежный песок, размазывая по щекам влагу. Слава богу, того времени, что Джинни искала её, почти хватило, чтобы как следует прореветься и пережить самый пик истерики. По всей видимости, подруга нашла её по отвратительному звуку остаточных завываний. Джинни тут же закудахтала вокруг неё, словно курица-наседка. Набросила ей на плечи что-то тёплое — точно, она же забыла в кафе куртку; наколдовала носовой платок, заставив как следует высморкаться; запричитала о вреде сидения на холодном; пыталась оправдать Рона. Последнее откровенно взбесило. Когда Уизли наконец угомонилась и просто уселась рядом, Гермионе стало чуть легче. Впрочем, тишина длилась не долго. Очень скоро Джин стала внаглую прощупывать почву: — Понимаю, что мой тупой братец сегодня превзошёл сам себя и наговорил тебе много всего неприятного. Хотя за что именно он получил по морде не знаю, но это ведь точно не стоит того, чтобы пытаться утонуть в слезах. Глупая смерть, не находишь? И тогда до неё дошло. Джинни не слышала. И Гарри, скорее всего, тоже. Никто не слышал, кроме неё. В ответ на шутку подруги Гермиона так и не сумела выдавить улыбку, хотя честно пыталась. Хотя бы в качестве благодарности за утешение. Удалось лишь промямлить что-то малопонятное даже ей самой. Навалилась апатия. Джинни пообещала задать брату хорошую трёпку. А Гермиона так и не решилась сказать, что Рон обозвал её грязнокровкой. Человек, воевавший против этого понятия и фанатиков идей чистокровности, обозвал магглорождённую — преданную подругу, боевую соратницу и свою девушку, к тому же, — грязнокровкой. Это даже могло бы быть забавно. Но не было. Чуть позже она, окончательно успокоившись, пробормотала в плечо Джинни: — Ваш мир никогда не примет таких, как я. Зачем вывалила наружу это дерьмо, не понимала, равно как и не знала, как вообще допустила возникновение этого в голове. Поэтому за крепкий подзатыльник оказалась благодарна, пускай Уизли и смутилась своего порыва. Гермиона лишь отрешённо усмехнулась от абсурдности ситуации и недоумения на веснушчатой физиономии, потирая пострадавший затылок рукой. Она твёрдо решила, что о произошедшем в «Трёх Мётлах» не расскажет никому.* * *
Следующий месяц тянулся невыносимо медленно, словно стекающая по стволу больного дерева смола. Погода всё портилась, к проливным дождям и грозам присоединился липкий холод, от чего большинство обитателей Хогвартса походили на сомнамбул. Первый послевоенный год представлялся совсем не таким — не могильно тихим, траурно-серым и меланхоличным. Ко всеобщему удовольствию, директор школы решила разрядить обстановку, взбодрить учеников и преподавательский состав. Судя по её светящимся глазам, она была уверена, что новость встретят восторженно, и конечно не прогадала. Очередной скучный октябрьский завтрак не отличался чем-то особенным, пока профессор Макгонагалл не постучала ножом по бокалу с молоком и не объявила о подготовке к Хэллоуинскому балу. Большой зал разразился радостными улюлюканьями, кажется, даже раздался свист. Все, за некоторыми угрюмыми исключениями, оживлённо загалдели. Парни тут же стали обсуждать, кого бы хотели видеть в качестве своей партнёрши во время танцев. Девчонки затараторили о нарядах. Гермиона уныло ковыряла овсяную кашу в тарелке, думая о своём. Она остыла и была вполне готова к конструктивному диалогу, но Рон до сих пор не попросил прощения. Его сестра утверждала, что он наверняка раскаивается в своём поведении, просто не решается высунуть нос, и Гермиона ей даже верила, но осадок становился всё гуще. Забини вдруг перестал изводить её прокля́тыми взглядами, что ей очень не нравилось. К сожалению или счастью, она не понаслышке знала, что затишье обычно бывает перед бурей. И тем не менее, со всем истинно грейнджеровским упорством она отвергала подозрения. Пошёл этот Забини! Ей не до него. Джинни старалась не покидать её, проявляя заботу и участие. Вдвоём они сидели на всех общих парах, жили в одной комнате, ходили в гости к Хагриду и частенько гуляли по окрестностям замка. Но почти все мысли подруги занимали Гарри, предстоящая семейная жизнь с ним и квиддич. Абсолютно нормальные желания и интересы для волшебницы её возраста, просто у амбициозной Гермионы они априори были иными. К своему огромному стыду, она всё больше тяготилась этой дружбой. И разумеется, продолжала делать вид, что всё в порядке. Джинни ведь не виновата, что она вот такая. В предвкушении торжества остаток месяца пролетел незаметно. Профессор Флитвик с директором и старостами постарались на славу, украшая Большой зал. Утром тридцать первого октября Гермиона имела счастье самолично лицезреть их старания. Но участвовать в этом развесёлом балагане с танцами, пуншем, омерзительными летучими мышами и тыквенными рожицами желания не возникало совершенно. Даже несмотря на то, что её приглашали несколько парней с разных факультетов, получая твёрдый отказ. Конечно, она ведь теперь известная личность. Почему бы и не поправить положение за счёт неё?! Гермиона начинала их всех ненавидеть. Впрочем, шансов у неё не оставалось, ведь любой из семейства Уизли доконает и мёртвого. Джиневра наседала на неё круглосуточно ещё со дня речи Макгонагалл, и за пару часов до бала Гермиона таки сдалась. В бездонной бисерной сумочке как раз отыскались красное платье с туфлями со свадьбы Билла и Флёр. Те самые, в которых Рон впервые разглядел в ней не только друга — его восхищённый взгляд Гермиона запомнила очень хорошо. И даже порой видела во снах. Джинни помогла ей разобраться с волосами и немного подкрасила её, уделив особое внимание синякам под глазами. Безучастно оглядев себя в зеркале напоследок, Гермиона нехотя спустилась в гостиную, не замечая ничего вокруг. Но, едва ступив на последнюю ступеньку и подняв взгляд, тут же вознамерилась ретироваться обратно. Ей почти это удалось, если бы только она не была остановлена крепкой хваткой со спины и едва слышными оправданиями: — Прости меня, идиота, Гермиона! Ты же знаешь меня всю жизнь, глупо злиться. Мой несносный характер… — И именно из-за твоего дурацкого характера ты столько молчал?! — перебила она, вырвавшись из объятий и развернувшись к Рону лицом. Он стоял, понурив голову, словно первокурсник перед Снейпом, то ли действительно опасаясь её гнева, то ли намеренно всем своим видом демонстрируя, какой она монстр в его глазах. Неужели её гнев настолько страшен? Что же, пускай. Сделав глубокий вдох, затем медленный выдох, Гермиона заправила волосы за уши и уже спокойнее произнесла: — Знаешь, Рональд, я десятки раз закрывала глаза на твои выходки, хотя всем известно, что предатель снова предаст, и ты не устаёшь подтверждать это собственным примером. И я, как дура набитая, простила бы снова, если бы ты извинился сразу. Простила бы даже то слово. Но ты проигнорировал ситуацию, предпочитая отсидеться. И это последняя капля, правда! Голоса в гостиной постепенно стихали — все прислушивались к ссоре, что начинало изрядно напрягать. Рон боялся поднять взгляд, только как-то чересчур горько усмехнулся, выслушав тираду. У него покраснели уши. Гермиона видела, что его ранили эти слова, и даже успела пожалеть, но от осознания их правдивости на душе стало ещё гаже. Переступив через гордыню, Рон медленно и нерешительно опустился на колени, явно боясь выставить себя посмешищем — слишком часто в своей жизни ему доводилось молча давиться насмешками. Однако, как оказалось, её, Гермиону, он боялся потерять гораздо сильнее, если решился на подобное. Кто-то из девочек ахнул, остальные зашептались. Гермиона взволнованно отступила на шаг назад, не веря своим глазам. Весь гнев тотчас улетучился и ей стало неловко, ведь никто и никогда ради неё такого не делал. Оглядевшись вокруг и наконец-то заметив количество наблюдающих за зрелищем подростков, она тут же попыталась поднять Уизли, изо всех сил дёргая его за плечи вверх и гневно шипя от стыда: — Поднимайся, Рон, быстро! Вставай, соплохвост тебя… ну же! Что ты творишь?! Тот нехотя поддался и безвольно потащился к выходу в коридор, ведомый уверенной твёрдой рукой. Едва проход закрылся, Гермиона со всей силы толкнула его в грудь, сердито накинувшись: — Что за цирк ты там устроил, скажи на милость?! Опозорил и меня, и себя! Ты ведь знаешь, как я ненавижу выставлять свою жизнь и отношения с кем бы то ни было напоказ! По правде сказать, цирком она произошедшее совсем не считала, всего лишь прикрывая уязвимость жёсткими нападками, словно щитом. — Я не специально. Остынь, — пробормотал он в ответ. — Остыть?! Чёрт возьми, да ты просто… Уф! Достало! Как же меня всё это достало! Тяжело дыша и раздражённо скрестив руки на груди, Гермиона отвернулась. Жест был по-детски наивным — этого не отнимешь, но слишком сильно она оказалась задета его поведением в «Трёх Мётлах». А то, что произошло в гостиной, и вовсе выбило из колеи. Рон молчал с минуту, будто собираясь с духом, а после выдал неожиданность: — Знаешь… А я ведь тебе предложение собирался делать на Рождество, и сам всё испортил. Как же я жалею, если бы ты знала! Гермиона поражённо развернулась обратно и нахмурилась, ища подвох в выражении его лица, в мимике, позе. Он говорил чистую правду, но… Надо же. А мальчик вырос до манипуляций! — Зачем ты сейчас мне это говоришь? — давать спуску Гермиона ему пока не собиралась. Рон, насупившись, ковырял мыском кроссовки каменный пол. Словно шкодливый малыш, а не взрослый мужчина, ей-богу. — Затем, что безумно боюсь, что ты не простишь и будешь всю жизнь презирать меня. Этого она никак не ожидала услышать, полагая, что Рон начнёт изворачиваться и юлить. И искренность оказалась ему чертовски к лицу. Но когда же он успел так повзрослеть? Каким образом она умудрилась это пропустить? В который раз проглотив обиду, Гермиона подошла и молча обняла этого непутёвого конопатого парня. Такого родного, но невероятно бестолкового. Он, кажется, расплакался от облегчения, что изо всех сил старался скрыть, но одна-единственная слезинка всё же добралась до её плеча, выдав уязвимость Рона с потрохами. И это окончательно растрогало Гермиону. — Прости, прости, Мио… Гермиона! Я сам не понимаю, как это могло вырваться, клянусь! Будто не в себе находился. Не отдавал себе отчёта в том, что несу. Я так не думаю и никогда не думал! — Рон… Это в последний раз, веришь? Он молча кивнул, принимая единственное, но беспрекословное условие. Они стояли в обнимку до тех пор, пока портрет Полной Дамы, умильно вытирающей белоснежным платочком уголки глаз, не стал пропускать спешащих на бал гриффиндорцев. Праздник действительно удался. Они с Роном будто ещё больше сблизились.
