Чудила

– Не убивайтесь вы так, - повторял умытый и трезвый Сева, - В конце концов, это же я начал... Лучше скажите, чего вы так боитесь? – А сам как думаешь? - говорил Никита Иосифович, держась за голову, - Ты пятнадцатилетний мальчик, которого я сначала развратил, а потом ещё и напоил. Ты знаешь, какой за это срок? Сева заалел. – Об этом ведь никто не знает. И не узнает, если вы не скажете... – Дело не в этом, Всеволод, - лицо у Никиты Иосифовича было напряженным, - Дело в том, что это неправильно. И то что мы сделали, и то что чувствуем. Всё это - неправильно. Говоря на чистоту, - он набрал воздуха в легкие, а вместе с воздухом и мужества, - Я не хочу этих чувств. Сева замолчал. И Никита замолчал. В конце концов Севе молчать надоело первому, и он заговорил: – Знаете... Если вы не хотите этих чувств, то давайте о них забудем. И вы, и я. Сделаем вид, что ничего не было. Как будто люди в чёрном посветили в глаза. А? – Так будет лучше, - согласился Никита Иосифович. – Только... - парень опустил голову, - Можно я буду к вам иногда приходить? – Если ничего такого больше не будет - приходи. Ты интересный малый, - учитель потрепал его по голове и выдавил улыбку. – Спасибо. Марина Ульянова-Ленина старательно открывала дверь квартиры. Старательно - потому что пакеты продуктов давили на руки, а ставить их на пол - чистой воды кощунство. – Ма, ты чего? - спросил появившийся сзади сын. – Не видишь, гимнастикой занимаюсь? И ты давай руки качай, на, - она сунула ему в руки пакеты, и тот едва не согнулся под их тяжестью. – Ну вот, теперь где ты был и привет? - спросила она, вытирая пот со лба. Обычно сын встречает её у подъезда и сам тащит пакеты от старенькой Марининой лады. – У соседа... Мама вгляделась с лицо Севы и вздохнула. Опять глаза красные. И ревел он где-то в закоулке подъезда, прячась и стараясь не всхлипывать. Сын был плаксой, ну не то чтобы прям совсем плаксой. Просто «не сдерживал эмоции». И стеснялся этого. – Разбитое сердце? - спросила мама понимающе. Сына выдавил из себя какой-то скрип и разревелся. – Меня отвергли! - рыдал он, утыкаясь в мамино плечо. – Вот мужики гадкие создания! – Глупый Никита Иосифович! Ой, - сын поднял красные глаза, - А ты откуда знаешь, что это из-за мужика? – Я же не глупая, ты к нему едва ли не каждый день бегаешь, и возвращаешься сверхъестественным. Даже дрочничать начал, - сына закрыл руками лицо и завыл ещё громче. – Ну вот, и сын у тебя теперь гомосексуалист! Не жизнь, а сплошное разочарование! Мама гладила его по голове и вздыхала. – Зато в постель ссать перестал, это ли не счастье? – Ма, - Сева вытер сопли о мамино платье, - Скажи, что делать?.. У нас чувства, и он меня любит, я знаю! – А почему тогда отверг? - уточнила ма, усаживаясь с Севой на диван. – Не зна-а-аю! – У меня есть две версии! - мама взяла лицо сына в руки и принялась утирать ему слёзы, - Первая - ты настолько потрясающий, милый мальчик, что он чувствует себя рядом с тобой ущербным. – Давай вторую, а то легче не становится... – А вторая - это незаконно и он боится уголовной ответственности! – Какая ты понимающая, ма, он тоже что-то такое говорил. Севочкина голова уютно утроилась на маминой груди, поглаживаемая её же нежной рукой. Сева успокаивался, а мамино сердце разрывалось. – Ну и чего делать-то? - спросил Сева, успокаиваясь наконец. Мама задумалась. – Можно сделать так, чтобы это было законно. – Как? - захлопал мальчик глазами, - Юриста наймём или подделаем документы? – Достаточно просто вырасти. Сева вздохнул. Мама принесла ему холодный чайник воды, восполнить запас слез. Сева долго думал. И сильно. Он даже по школе бродил, как чумной, в попытках найти какое-то решение. Решение очень хорошо спряталось. Всеволод так бы и ходил неприкаянным, если бы не встретил на своём Никиту Иосифовича. Тот мило ему улыбнулся, приветственно махнул рукой и скрылся в учительской. Сегодня Сева к нему точно не пойдет. – Сев, а ты помнишь, что у тебя послезавтра день рождения? Что тебе подарить? - задала Олечка внезапный вопрос. Даже два. – Не помню, - ответил Сева честно, - Не до этого мне сейчас, Олечка... – Как же так?! - возмутилась отличница, - Шестнадцать лет - они один раз в жизни бывают, и вообще... Столько всего нового можно будет делать законно. Севины глаза едва не вылетели из орбит. Он медленно развернулся к Олечке и, схватив её за плечи, крепко прижал к себе. – Ай! - взвизгнула девушка, ощущая хруст собственных рёбер. – Ольга! Олечка! Олюсечкачкачка! Ты - гений! - воскликнул Сева радостно, присасываясь к её щеке. Сева подхватил свою сумку и вылетел из класса под недоуменные взгляды одноклассников, Никиты Иосифовича и Олечки. Никита Иосифович волновался. Сам-то не в первый раз страдает от законодательной системы и недугов сердца. А вот у Севочки всё в первый раз. И математик видел, как задумчиво и неясно подросток к этому отнёсся. Ну вот, думал он, теперь он ещё и с уроков сбегает. И так нагло. Ох уж этот подростковый бунтарский период. Говоря честно, сказав что не хочет чувств, Никита Иосифович лукавил. Проще говоря напи*дел по-крупному. Ему эти чувства нравились, и он хотел быть с Севой. Только вот портить жизнь ещё не сформировавшемуся подростку не хотел. Следующие два дня Никита Севочку не видел. А судя по журналам, Севочка был школе. А следовательно - прятался. Ну, так даже лучше. Легче будет пережить старую любовь. Телефон Никиты Иосифовича зазвонил. Высветился незнакомый номер, и он даже засомневался, стоит ли брать трубку? Странное предчувствие. – Москвич! - раздался женский голос из трубки, - Случилась беда с сынишкой, и без вас - никак! – Кто? Вы ошиблись номером... – Да нет, мой чудила в беду попал, и только вы поможете! Как вас, прости господи? Сталин! У Никиты в голове прояснялось. «Москвич» и «мой чудила». Сева! Точнее, его мама. В душе поселилось тревожное чувство. – Называйте адрес, я еду! – Выходите к подъезду, я вас встречу и пойдём вместе, - женщина повесила трубку. У подъезда, переминаясь с ноги на ногу, его ждала таинственная мама Севы. Никита Иосифович удивился - до чего похожи. – Ой, вот вы какой. А я думала вам под пятьдесят... Ну и ладно, я Марина Викторовна, можете звать меня мамой, - женщина рассмеялась и подхватила учителя под руку, затаскивая в свой подъезд. Никита Иосифович растерялся. Во-первых, чего такого могло случиться с Севой дома, что без него - никак? А во-вторых, для переживающей матери она слишком беззаботно хихикает. Мама Севы отперла дверь квартиры и пропустила Никиту Иосифовича вперёд. Было темно, и учитель замялся на пороге. – Вы трус, Сталин! - проворчала она и силой втолкнула его, тут же захлопывая дверь и закрывая снаружи. Стало страшно. – Никита Иосифович! - послышался шёпот откуда-то из глубины квартиры, - Сюда идите, вперёд, не бойтесь. – Сева, какого черта происходит? - почему-то тоже шепотом спросил учитель, вытягивая перед собой руки. – Щас, ещё чуть-чуть пройдите и всё... Математик попал вперёд на дрожащих ногах, стараясь хоть что-то нащупать впереди себя. Наконец он упёрся во что-то твёрдое и тёплое и едва не закричал. Свет резко включился, ослепляя математика, и он закрыл руками глаза. – Вы чего? Глаза-то откройте. – Сева, мать твоя орешек, что ты делаешь?! Перед Никитой Иосифовичем предстала крайне странная картина. Конечно, до этого она была тоже не очень, а вот сейчас - странная совсем. Посреди комнаты стоял, полностью обнаженный, Сева. В руках у него был плакат, закрывающий то самое. – Та-дам! - воскликнул Сева радостно. – Что это такое, я спрашиваю?! - истерично замахал руками учитель. – В смысле? Вы по-русски что ли читать не умеете? - Сева наклонил голову. Никита Иосифович вгляделся, наконец, в плакат. «В деяниях, предусмотренных частями 1 и 2 статьи 134 УК РФ, потерпевшим может быть только лицо, достигшее возраста 14 лет, но не достигшее 16-летнего возраста!» выло выведено мелкими синими буковками. – Я ни черта не понимаю! - возмущённо воскликнул математик. Севино лицо побледнело, потом покраснело, а потом расплакалось. Плакат выпал из рук Севы, обнажая его совсем. – Вы такой дурак, Никита Иосифович! – Господи, прошу тебя, просто объясни что происходит, - взмолился учитель. Сева сел на корточки и обхватил колени руками. – Могли бы и знать, что у меня день рождения. И вообще, мне теперь шестнадцать. А согласно плакату, это значит, что под статью я больше не подхожу. А вы - дурак. Никита Иосифович шокировано молчал. Он смотрел на свернувшейся комок Севы и не смог сдержать улыбки. – Какой ты чудила, Сева, - сказал он наконец, опускаясь рядом, - Мог бы просто сказать, что очень сильно хочешь встречаться. – Хочу, - поднял голову Сева, - Я ради этого даже повзрослел! Никита Иосифович подхватил хрупкое голое тельце на руки и посадил на диван. – Всеволод. Ты самый странный и самый милый подросток, которого я когда-либо встречал. И знаешь, наверное я тоже странный, потому что не могу выкинуть тебя из головы. Я люблю тебя, чудила. – Я кажется начинаю вас понимать, -улыбаясь ответил Сева, - Вы хотите предложить мне гомосексуальную связь? – Хочу. – И я вас люблю, Никита Иосифович. А что вы мне подарите?