Чудес не бывает... А вдруг?

«Слишком много людей мне пришлось похоронить, и горечь их жизни слилась с моей собственной» . Не знаю, чем меня так зацепила эта фраза, вычитанная из книги. Там – в книге – было вдосталь и других, более хлёстких, цепляющих, стоящих того, чтобы их цитировать. Однако ж вцепилась в эту. Может потому что слишком знакома. Психика – занятный механизм, и работает весьма причудливо. То рождает фантомы, и вот ты просыпаешься среди ночи, а на тебе сидит нечто злобное, незримое и душит, душит, душит… пока ты не скинешь оцепенение, не перевернешься на бок, не встанешь и не отдышишься. Потому что это не монстр невидимый, не кара чья-то там, а просто сонный паралич. Тут и сказке конец. И почему-то от того, что сказкам всегда наступает конец, становится грустно. Ещё в детстве самым большим обломом оказалось, что вместо водяного и мавок в лесных озёрах водятся холодные течения, водоросли, в которых путаешься и рыбы агрессивного свойства. А мертвушек нет. И люди, утонувшие в болоте, не возносятся над них скорбным духом и не прилетают верхом на северном ветре к любимым или презираемым живым. Совсем. Ни чтобы попрощаться, ни чтобы посмертно пояснить ситуацию. «Милые кости» – тот самый роман, который вцепляется в душу и врёт, что всё иначе, что есть ещё один мир, и ушедшим не всё равно. Но это не так. Умер – и ничего от тебя не осталось. Всех призраков придумали живые. И с ними они исчезают. Жизнь одна и она конечна. И со временем что-то идёт не так. Ты не можешь взять своего и влить в другого. Причём качественно влить, чтобы и болезнь отступила, и всё плюшки вкусными были, и сказка оказалась былью. Я помню, как умирала моя бабушка. Девяносто один год. Онкология. Зачем-то её несколько раз возили в онкологический центр. Наверное, для того, чтобы на себе выяснить, насколько мы всё ещё уязвимы и незначительно в глазах этого мира. Естественно, никакой терапии. Она бы бабушку убила бы. Сразу. Поэтому бабушка осталась дома. Там её убивал рак. И всё, что оставалось, это делать то, чтобы последние месяцы было чуть легче. Всем. Тогда я научилась ставить уколы, объяснять детям, что когда человек очень болен, его психика меняется и крики и обвинения не стоит принимать на свой счёт. Дети поняли, я нет. Порой накатывала бесконечная усталость и досада, на стену лезть хотелось. Особенно, когда полчаса спустя после солидного обеда бабушка по телефону жаловалась подруге, что её не кормят, она питается в сухомятку и её окружают сволочи, которые жаждут её смерти. И этих её подруг хотелось просто выселить на Луну, чтобы перестали впаривать бабушке свои чудо-чаи, что в сочетании с пилюлями дают странные непредсказуемые эффекты, интересные наркологам и любителям психоделических глюков, но опасные для старого человека. А потом за неделю до смерти в бабушке изменилось что-то. Вновь вернулся ясный ум, а вот туман из установок и клише исчез. На место жесткого авторитарного человека пришла… веселая задорная женщина, да такая, что небезызвестная Раневская казалась бы зашоренной. Бабушка включала телевизор и высмеивала то, чему раньше верила, перечитала своего любимого Паустовского, играла с детьми… Казалось, болезнь отступила, но… Нет. Я помню этот вечер в конце января. Дети играют в комнате, я думаю, что на ужин готовить. Бабушка собирает вещи, чтобы планово лечь в больницу. Напевает, шутит. Идиллия, какой давно не было. И вдруг… Ребенок прибегает на кухню и сообщает, мол, бабушка как-то странно сидит на полу и смотрит в окно. Бегу в комнату. Оба ребёнка следом. Бабушка сидит у стены, глаза стеклянные, тихий утробный стон. Говорю детям, что бабушка плохо себя чувствует, сейчас я её уложу и будем звонить доктору. «Ой, бедненькая, – реагируют дети. – Ну ничего, ещё подлечится и всё хорошо будет». Не будет. Переношу бабушку на кровать, вызываю скорую. Понимаю, что это конец. Через полчаса начинается агония. Скорой, естественно, нет. Зачем-то оказываю первую помощь. Как автомат. Толку ноль. Позже я узнала, что тут никто вообще ничем бы не помог. Это уже финал. В результате скорая приехала и констатировала смерть. А я начала бояться старости. Не хочу доживать до неё. Старость – это когда ты мучаешься сам и мучаешь других, одновременно ненавидя себя и любя и жалея родных. Старость – это когда ты просто ждёшь финала.