Многоцветье

      За сотни лет Фэн Синь видел множество выражений на лице Му Цина: злость, ненависть, отчаяние, даже радость, но никогда не видел такого растерянного удивления. Фэн Синь не ожидал. Он совсем не готов к тому, что брови Му Цина выгнутся в остром изломе, а губы приоткроются, слегка кривя его лицо. Будто Му Цин сам изумлён своей реакции.              Мгновение — и всё по-прежнему. Му Цин опять мрачный, холодный и невозмутимый. Только пальцы одной руки едва заметно подрагивают, а второй он вцепился в предплечье Фэн Синя, удерживая на месте.              — Какого чёрта ты творишь? — от неожиданности Фэн Синь даже голос не повышает. Смотрит непонимающе и ждёт ответа, не обращая внимание на боль от стискивающих пальцев.              — Не смей, — цедит сквозь зубы Му Цин.              Фэн Синь ничего не понимает. Он переводит взгляд на сжавшегося за спиной Му Цина Гу Цзы, который заслужил оплеуху, вторгшись во владения Фэн Синя без разрешения и оснований. Этому ребёнку вообще не место на Небесах. Он таскался с демоном, называл его отцом и теперь носится со своей лампой, словно кто-то поможет ему сделать из бесполезного огонька внутри ещё более бесполезного Ци Жуна во плоти. Будь воля Фэн Синя, он бы растоптал этот фонарь к чертям собачьим, избавился от того, что осталось от раздражающего Ци Жуна и забыл о нём навсегда.              — Он влез в мой дворец, — Фэн Синь первым делает шаг назад и вновь смотрит на Му Цина, выдёргивая руку из его хватки.              — Я слышал, что там хранятся книги, которые могут помочь мне вернуть отца! — пискнул Гу Цзы. Он распрямляется, не ожидая теперь удара, и выглядит решительно. — Я должен найти способ!              — Видишь? Он даже не чувствует своей вины, — Фэн Синь щурится и едва сдерживается, чтобы не отпихнуть Му Цина и не дать заслуженную затрещину этому невозможному ребёнку, с которым все так носятся, будто он принц, хотя обычный бродяжка, который ничем такое отношение не заслужил.              Фэн Синя раздражает и Гу Цзы, и его желание воскресить Ци Жуна, и его вера в то, что Ци Жун должен вернуться. Он бы не ударил слишком сильно. Даже синяка бы не осталось, но охоту забираться во дворцы богов отшиб.              На лице Му Цина видно, как ходят желваки. Он молчит ещё мгновение, а потом бросает через плечо:              — Уходи.              — Но… — Гу Цзы вскидывается и мотает головой. — Я должен знать.              — Уходи, — припечатывает Му Цин. В его голосе слышна резкость, и Гу Цзы, ссутулившись, повинуется. Бредёт в сторону дворца Лан Цяньцю, прижимая к груди проклятый фонарь, и Фэн Синь невольно провожает его взглядом.              — Что ты делаешь? — снова спрашивает он, когда Гу Цзы скрывается из виду.              — Тебя не касается, — Му Цин разворачивается, чтобы тоже уйти, но Фэн Синь успевает схватить его за локоть и силком развернуть. Хочется спросить у него: «разве ты не понял, что иногда нужно говорить прямо?» или «неужели после всего тебе так сложно хоть немного объяснять мотив своих действий, потому что никто не понимает, что творится в твоей бедовой голове?». Но вместо этого говорит лишь:              — Му Цин.              Тот не отвечает. Молчит, словно воды в рот набрал. Его бы встряхнуть за плечи, а не вытаскивать каждое слово клещами. Закричать, заставить научиться нормально общаться, донести наконец, что Фэн Синь не умеет читать мысли. В его божественные силы такой талант не включён.              Фэн Синь глубоко вздыхает. Му Цин — невозможен, и к этому он привык. Сейчас привыкает быть терпеливым, потому что сближаться и делать робкие шаги навстречу к взаимопониманию приходится делать Фэн Синю, а потом тащить Му Цина за собой. Фэн Синь бы отчаялся давно, если бы не знал точно — будь Му Цин против, он бы возмущался, а не молчал, отворачиваясь и поджимая губы.              Если у Фэн Синя проблемы с подавлением эмоций, то у Му Цина — с умением эмоции выражать. Будто он заблокировал в себе всё, кроме бесконечного потока сарказма и упрямства.              Это раздражает. Утомляет. Откровенно бесит.              Но Фэн Синь пытается быть терпеливым. И, может быть, совсем немного чувствует себя виноватым.              — Зачем ты вмешался? Ты же знаешь, что я только преподал бы урок этому назойливому ребёнку. Нечего шляться по чужим дворцам. Или решил спасти чёртов фонарь, который давно пора разбить и выкинуть?              Му Цин наконец смотрит на него, но понять выражение, мелькнувшее в его глазах, невозможно.              — Я спасал не фонарь, — отрезает он, стряхивая ладонь Фэн Синя и уходя так быстро, что кажется ещё чуть-чуть — и он побежит.              Фэн Синь провожает взглядом и его, чувствуя неясную тревогу и ещё одну поднимающуюся волну раздражения. Му Цин не просто невозможен, он грёбаный трус, который сбегает от любых разговоров, стоит им зайти хоть немного дальше привычных переругиваний.              Их — переругиваний — стало меньше, потому что Фэн Синь старается быть терпеливым, а Му Цин сбегает всё чаще.              — Слышала, Гу Цзы пытался залезть к тебе во дворец? — Лин Вэнь поднимает голову от стола, когда через пару дней Фэн Синь заходит к ней за несколькими свитками.              — Да, несносный ребёнок, — Фэн Синь морщится. Инцидент исчерпан, но горькое послевкусие не покидает до сих пор. Не из-за Гу Цзы, чёрт с ним, а из-за Му Цина, который с тех пор избегает встреч и игнорирует все попытки связаться с ним по сети духовного общения.              — Ещё я слышала, — Лин Вэнь смотрит проницательно, будто знает гораздо больше Фэн Синя. Скорее всего, так и есть. Признавать не хочется, но она действительно осведомлена обо всех и обо всём. Обычно это нервирует, но сейчас Фэн Синь слишком погружён в собственные мысли. — Ещё я слышала, — повторяет Лин Вэнь, — что генерал Сюаньчжэнь вступился за Гу Цзы.              — Это же не вопрос? — Фэн Синь приподнимает брови и берёт протянутые ему свитки.              Лин Вэнь качает головой и продолжает смотреть таким взглядом, от которого слегка не по себе. Фэн Синю не нравится. Фэн Синю хочется поскорее уйти. Он и делает шаг к выходу, когда голос Лин Вэнь нагоняет его.              — Также я слышала, что генерал Сюаньчжэнь очень щепетильно относится к молитвам матерей и детей, в которых они просят избавления от побоев мужей и отцов.              Замерев на пороге, Фэн Синь медленно оборачивается и несколько мгновений смотрит в непроницаемое лицо Лин Вэнь. Спрашивать, где Лин Вэнь это слышала — бесполезно. Она не скажет, а Фэн Синь и так знает, что у неё слишком много связей, через которые передают довольно достоверную информацию, чтобы ей не верить.              — Спасибо, — кивает он, и ему чудится, будто уголки губ Лин Вэнь слегка приподнимаются.              Му Цина он находит в одном из тех храмов, самых первых, которые ему воздвигли многие сотни лет назад. Тот часто сюда приходит, несмотря на не слишком изящную статую и богатое убранство. Храм небольшой, почти тесный, но с горсткой ежедневных пожертвований. Фэн Синь знает, что Му Цин здесь появляется, когда чем-то озабочен или хочет остаться наедине со своими мыслями.              Как много и одновременно мало он знает о нём, думает Фэн Синь, заходя внутрь храма и оглядываясь. Тут ничего не изменилось. Даже Му Цин, сидящий на высоких ступенях, невидимый человеческому глазу, в той же позе, что и в те пару раз, когда Фэн Синь находил его здесь, но совершенно по другим, менее мирным причинам.              — Тебя сюда никто не звал, — Му Цин недовольно цокает языком.              — От тебя и не дождёшься, чтобы ты позвал, — легко парирует Фэн Синь, опускаясь рядом с ним. Одновременно с этим в храм входит женщина со свёртком в руках. Фэн Синь, открыв было рот, не говорит ни слова, решив подождать, когда верующая закончит молитву. Всё равно нет смысла говорить, пока Му Цин делает вид, что поглощён обращениями к нему, цепляясь за шанс избежать разговора или хотя бы потянуть время.              Вздохнув, Фэн Синь переводит взгляд на женщину, которая раскладывает нехитрое подношение из фруктов и овощей на алтаре, а после складывает руки в молитве.              — Генерал Сюаньчжэнь, прошу тебя, услышь эту верующую, что взывает к тебе. Услышь мою просьбу, несмотря на скромные дары.              Фэн Синь косится на Му Цина, и у того на лице извечное выражение скуки. Он даже не смотрит в сторону молящейся. Но по тому, как напряжены его плечи, Фэн Синь точно знает — он слушает и слышит каждое слово. И будто заранее знает, о чём его попросят.              Фэн Синь, кажется, тоже. Лин Вэнь дала ему слишком очевидную подсказку, и потому он совсем не удивляется, когда женщина просит избавить её мужа от тяжёлых кулаков и вспыльчивого нрава. Когда прерывается на судорожный вдох и поправляет сползшие рукава. Фэн Синь замечает на тонких руках следы синяков и видит, что и Му Цин хмурится.              — Почему ты выполняешь именно эти молитвы? — спрашивает он, когда женщина уходит, посидев немного подле алтаря.              Му Цин молчит и не смотрит, даже когда Фэн Синь трогает его плечо. Напрягается только сильнее — под пальцами Фэн Синя будто сталь.              — И почему ты вступился за этого глупого ребёнка? — интуиция Фэн Синя звенит во все колокола и говорит, что это важно. Важно знать причину и услышать о ней от самого Му Цина, а не догадываться снова самому и наверняка прийти к неверным выводам. Фэн Синь может предположить, но не хочет.              Вместо этого он соскальзывает ладонью по плечу Му Цина к его локтю, аккуратно, но уверенно, хватается за него и осторожно дёргает на себя так, чтобы развернуть лицом.              — Му Цин, — он действительно старается быть терпеливым. Каждый день. Му Цин не может этого не понимать. А Фэн Синю не хочется слишком давить, чтобы не сломать то хрупкое и зыбкое, что успело появиться между ними. — Я никогда не пойму, если ты сам мне не скажешь. Ты же помнишь, что случается, когда ты ничего не объясняешь и молчишь?              Му Цин кусает губы и отводит взгляд. Фэн Синь продолжает испытывающе смотреть и ждать.              — Мой отец, — наконец открывает рот Му Цин, и Фэн Синь почти физически чувствует облегчение, которое его охватывает. Он был уверен, что и в этот раз будет долбиться в закрытые двери, потому что Му Цин просто не знает, как пользоваться замками. — Мой отец, — говорит Му Цин, — ещё тогда, когда мы были людьми, а я не попал к Его Высочеству, часто поднимал руку на мою мать.              Слова звучат глухо, и Му Цин всё ещё не смотрит. Но то, что он сказал хоть что-то — уже огромное достижение. Фэн Синь отпускает его локоть и складывает ладони на коленях. Немного неловко, но внутри горячо и радостно. Не от того, что Му Цин говорит. А от того, что он вообще говорит.              — А на тебя? — спрашивает Фэн Синь, когда тишина затягивается и становится понятно, что дальше Му Цин ничего объяснять не намерен. Впрочем, и сказанного достаточно для выводов.              — Это не имеет значения.              — Но ты защитил того ребёнка.              Му Цин нервно комкает края рукавов и тут же себя одёргивает. Фэн Синь всё равно замечает.              — Он всего лишь ребёнок. Он не виноват, что тоже вынужден кого-то защищать.              Фэн Синь понимает. Может быть, не так хорошо, как стоило бы, но не слишком поздно, чтобы снова свернуть не на тот путь, по которому обратно уже не вернуться.              — Что стало с твоим отцом?              На мгновение ощущается, что воздух становится спёртым. Фэн Синю кажется, что Му Цин не ответит вовсе, но Му Цин отвечает — глухо и твёрдо. Почти с вызовом и с привычными нотками яда.              — Умер. Лёг спать и не проснулся. О такой смерти многие мечтают.              В этот раз Фэн Синь понимает слишком хорошо. Прикусывает внутренние стороны щёк и даёт себе немного времени, чтобы обдумать услышанное. Он не ожидал, но не удивлён. И, может быть, на месте Му Цина поступил бы так же, но, скорее всего, у него не хватило бы смелости.              — Знаешь, — говорит Фэн Синь в воцарившемся молчании, — я тоже могу выполнять такие молитвы, если кто-нибудь обратится с ними ко мне.              В этот раз Му Цин действительно не отвечает, но напряжение, которым веяло от него всё это время, растворяется. Фэн Синь неожиданно чувствует лёгкое, едва заметное прикосновение к руке. Му Цин сразу же убирает пальцы и так ничего и не говорит. А Фэн Синю всё равно чудится повисшее в воздухе «спасибо». И ради этого он готов и дальше стараться быть терпеливым.              И, может быть, однажды он действительно услышит то, что сейчас почувствовал.