Многоцветье

      — Ты точно свихнулся, — говорит Ойкава              — Тебя посадят, — говорит Ойкава.              — Я сам тебя сдам полиции, и ты сгоришь со стыда, — говорит Ойкава, — и попадёшь прямо в ад.              Впрочем, ни один из его доводов не мешает ему активно помогать расстёгивать его джинсы и стаскивать через голову майку. Куроо рывком вжимает его лопатками в зеркало, и контраст холодной поверхности с разгорячённой кожей вызывает волну мурашек.              — Ада не существует, — Куроо лыбится во все сколько-там-у-него. — Поэтому ты тоже сгоришь от стыда. Может быть, даже раньше меня.              Он лезет руками в расстёгнутые джинсы, сразу пробирается под резинку белья и сжимает член Ойкавы. Тот шипит и кусает полезшего целоваться Куроо за нижнюю губу, продолжая вяло делать вид, что против, но его возбуждённый член в тёплой ладони Куроо говорит об обратном.              — Плохой мальчик Ойкава-кун.              — Заткнись, — Ойкава упирается руками в его грудь, но не отталкивает. Скользит вниз, легко щипает за сосок через ткань футболки и забирается под неё же, щекотно и дразняще поглаживая бока.              Идти с Куроо Тецуро по магазинам — плохая идея.              Спрашивать у Куроо Тецуро, идёт ли ему эта футболка — ужасная идея.              Трахаться с Куроо Тецуро прямо в тесной примерочной кабинке — отвратительная, самая отвратительная идея.              Но Ойкаве нравится. Ойкава расставляет шире ноги, позволяя теснее прижаться, забирается пальцами под пояс штанов Куроо и сжимает ягодицы, дёргая ещё ближе к себе. До шумного и довольного выдоха возле уха.              Куроо трётся пахом о его бедро, прикусывает кожу в изгибе шеи и продолжает неторопливо двигать ладонью по члену. У Ойкавы всё плывёт, едва сдерживая протяжный стон, когда большой палец проходится по его головке.              — Тише, — голос Куроо должен звучать укоряюще, но вместо этого в нём только удовлетворение. — Ты же не хочешь, чтобы тебя услышали? Тогда нам точно грозит штраф за нарушение общественного порядка. Придётся тебе заплатить не за новые шмотки, а за собственное удовольствие.              — Ненавижу тебя, — Ойкава откидывается затылком на зеркало, больно бьётся и ойкает.              Прилежный и отзывчивый персонал магазина тут же откликается. Услужливый девичий голос из-за тонкой хлипкой двери спрашивает буквально через мгновенье:              — У вас всё в порядке?              Изо всех сил вцепившись в запястье Куроо, чтобы тот перестал двигать своей чёртовой рукой, Ойкава с трудом выговаривает:              — Д-да, — голос подводит, срывается. Потому что проклятый Куроо Тецуро тоже подводит и срывается — несмотря на хватку Ойкавы, продолжает скользить пальцами по всей длине члена в тесноте джинсов и вылизывает шею, заставляя колени Ойкавы подгибаться. Если бы не нога Куроо, втиснутая между его бёдер, он бы и вовсе уже сполз вниз.              Возбуждение — крышесносное.              Ситуация — полный отстой.              Девушка-консультант не уходит и продолжает озабоченно спрашивать:              — Извините, если вам нужна помощь…              — Нет-нет, — наверное, Ойкава говорит слишком поспешно и с нескрываемым ужасом. Очень хочется сказать, что она очень поможет, если сейчас же куда-нибудь уйдёт на ближайшие десять минут. — Всё х… — Куроо пробирается глубже и слегка оттягивает мошонку, пережимает член у основания, и Ойкава почти стонет: — Х-хорошо. Всё хорошо.              — Извините, — повторяет консультант. — Не могли бы выйти? Мне нужно убедиться, что…              Что покупатель прямо сейчас не пытается трахнуться в тесной примерочной кабинке с идиотом, который только усугубляет ситуацию?              Выйти всё-таки приходится. Вдвоём. Ойкава думает, что если собственные горящие щёки не испепелят его сиюминутно, то он точно провалится в тот самый ад, который обещал Куроо. Куроо, кстати, заберёт с собой. И засунет в самый большой и жаркий котёл. Он заслужил, пусть расплачивается.              — Это ты виноват, — заявляет Ойкава, когда они идут по улице. Ойкава — до сих пор красный, Куроо — довольный, будто ничего не произошло. Будто не на них смотрели с осуждением целых семь минут, когда Ойкава с перепугу всё-таки покупал футболку, смявшуюся и — какое счастье! — чистую, потому что с Куроо станется.              Солнце припекает так, что и ада никакого не надо, но Ойкава всё равно почти бежит к станции метро — подальше от торгового центра, подальше от позора, подальше от Куроо бы ещё, но, к сожалению, нельзя. Иначе за снимаемую вдвоём квартиру придётся платить одному. В бюджет Ойкавы это не вписывается.              — Виноват, — соглашается Куроо, когда они с трудом втискиваются в наполненный вагон. — Виноват в том, что мы так и не закончили.              Ойкава подозрительно щурится, потому что снова замечает на лице Куроо ухмылку. А потом с ужасом осознаёт, что рука Куроо опять — опять! — в его джинсах.              — Ты будешь гореть в аду, — шипит он.              Куроо ощутимо сжимает его член, пользуясь тем, что в такой толпе на них никто не обращает внимание, и шепчет на ухо:              — Нам и там будет круто, обещаю.