Что случилось в Академии?

      От постоянной тряски железная чайная ложка то и дело постукивала о стенки пустого стакана из-под кофе. За окном, около которого — единственного в целом вагоне, а то и поезде — не болталась застиранная тряпка, смело называвшаяся занавеской, не было ни единой звезды или лунного луча, — только кромешная темнота и пустота. По астрономическим прогнозам луна на сегодняшнюю ночь находилась в самой полной ее фазе, но этого абсолютно не было видно из-за отвратительных туч.       Прислушиваясь, можно было разобрать раздражающие, тихие, но слившиеся в один-единственный невыносимый гул, сопение и храп пассажиров. Это была долгая ночь: часы показывали два, но время ощущалось так, как будто вот-вот должно было взойти солнце. Минута тянулась за минутой, и каждая следующая, казалось, была в два раза длиннее прошедшей. Спать очень хотелось, но на каждую попытку заснуть приходилось одно подобие мерзкого озноба, поэтому Марша предпочитала тихо сидеть на кровати, поджав ноги под себя и закутавшись в плед. Она ничего не вспоминала, ни о чем не жалела, никого не судила и даже не грустила — у нее просто-напросто не было сил и желания на весь этот спектр, который обычно описывается в подобных ситуациях. Ее веки налились и свинцом, и всеми самыми тяжелыми металлами, которые есть в природе, но глаза по-прежнему были открыты и смотрели в темноту.       Марша зевнула и в очередной раз прокляла отопление в этом поезде. Она откинулась на жесткую тонкую подушку, и тут послышался протяжный стон. По телу пробежала легкая дрожь: услышать подобное в абсолютно спящем вагоне — не самый приятный случай, в конце концов. Она повернула голову на звук и прислушалась. Через несколько секунд она услышала еще один и поняла, что это был Блейз. Марша потянулась за кнопкой, чтобы включить свет, но в эту же минуту раздался звон вперемешку со стуком, некоторые «соседи» сверху и напротив недовольно зашевелились. Марша легла на кровать, сделала видимость крепкого сна и тем самым отгородила себя от возможных неприятностей. Она выждала несколько минут и, наконец-то, когда все снова заснули, щелкнула выключателем. В тусклом свете она увидела опрокинутые чашку с ложкой (видимо, задетые взмахом руки) и самого Блейза. Покрывало было скомкано и сброшено на пол, он дрожал словно при лихорадке, на лбу выступила испарина. Блейз не спал. — Что случилось? — тихо, почти робко, спросила Марша. Ответа не последовало. — Эй, — она сказала громче и, так как места было совсем немного, перегнувшись через столик, дотронулась рукой до его плеча. Блейз медленно повернулся в ее сторону. — Кажется, паралич… — прошептал он, — сонный.       Марша нахмурилась: она ни разу не испытывала такого, но много слышала, и, исходя из того, что знала, понимала, что это действительно жутко. Блейза же наоборот они мучали уже очень долго. — Расскажи мне, что там было?       Блейз сделал глубокий вдох (до этого он дышал прерывисто, и его тело иногда подрагивало), привстал на кровати и тихо ответил: — Как будто кто-то один гладил меня по волосам, а другой тянул меня за ногу. Хрень такая, знаешь. — Он обнял себя руками. Марша не знала, что ответить. Воцарилось молчание, и они оба знали, что уже заснуть не смогут. — И как, слишком страшно? — она прочистила горло и спросила. — Скорее неприятно, когда это случается уже третий раз за два месяца, вот… Это тупо, на самом деле, хотя, я уже почти привык. Не так страшно, как в первый раз. — Не спи на спине, — сказала Марша, а потом добавила: — и ложись вовремя. — Если бы. Вообще-то я… — Блейз хотел что-то сказать, но его прервали. — Вы чего это не спите? — перед ними стояла миссис Блэк — сопровождающая — противнейшая женщина во всем мире. У нее были выжженные кудрявые волосы, а челюсть временами дергалась. — По-вашему, это нормально? Все давно спят, нет, надо включать свет и шептаться! Чтобы я не слышала ни единого звука! — она шепотом кричала, и Марше казалось, что Блэк скоро начнет плеваться. — Надеюсь, до вас хоть как-нибудь дойдет то, что я говорю, особенно учитывая, то, откуда вы… — Мы сейчас ляжем, — тихо и коротко сказал Блейз — было видно: он старался сделать так, чтобы его голос не дрогнул. И он, и Марша понимали, к чему клонила женщина, и Блейз не хотел снова услышать подобное. Марше же было совершенно все равно — веки все еще были тяжелыми, спать все так же хотелось, и совсем не волновало, что там надумала говорить эта Блэк. — Выключайте свет и сидите тихо, мы должны приехать к утру, — шикнула она напоследок и ушла к себе. Блейз потушил свет, накрылся одеялом и отвернулся к стене. Он прошептал недовольно: - Почему она вообще обращается с нами вот так? Как приедем, я все им напишу про эту дуру старую... Но Марша ничего не ответила - лишь потерла глаза, уставилась на верхнюю кровать и продолжила измученно дожидаться конечной станции.

***

      Был рассвет. Слабые, тусклые лучи ноябрьского солнца растворялись в густом, липком тумане, потихоньку освещая сухую серую землю, покрытую остатками пожухлой травы. Редкая погода в этих местах, когда до зимы остается всего пара дней, но ведь и вся осень в этом году была необычайно теплая, — настолько, что местные студенты могли до последнего носить любимые твидовые жакеты, не надевая ничего поверх. Обычно снег выпадал уже в середине ноября. Над пустым садом с голыми деревьями и пустыми романскими фонтанами пролетела большая черная ворона и уселась на плече одинокой каменной скульптуры, гордо возвышающейся над такими же каменными скамейками.       Ближе к зиме солнце, как и положено, поднималось поздно, поэтому много кто уже давно не спал, а, может быть, даже и не ложился, ведь сейчас — конец первого семестра, а значит все канители с зачетами, экзаменами, просиживанием до поздна в библиотеке или склонившись над столом в своей комнате под тусклым освещением лампы не избежать никому. Некоторые студенты, небрежно накинув поверх пижам вязаные блейзеры или махровые халаты, маленькими группками или по одному, то тут, то там, курили на балконах своих комнат. Смотритель Джо — непривычно долго задержавшийся на этой работе, — вяло подметал мощенные дорожки, ведущие от сонного общежития к пустому, мрачноватому, но довольно симпатичному учебному корпусу. Эта частная школа-пансион некогда пользовалась огромным успехом, и удостовериться в этом можно было, хотя бы посмотрев на ее внешний облик. Она занимала огромную территорию с часовней и лесом в придачу. И большой сад, и изящные фонтаны, и высокая скульптура, уже во всю облюбованная вороной, чистившей свои пыльные перья, — всё это принадлежало школе. Вряд ли всеми этими богатствами могло владеть среднестатистическое учебное заведение. Так что же пошло не так? Школа была закрытой, общество шагнуло вперед: более прогрессивные решили, что отрывать детей от дома и родительской заботы — просто-напросто неэффективно, как начали говорить современные психологи; приверженцы же традиций — эти чопорные снобы — искренне считали, что методы, используемые в школе, — далеко не на высшем уровне, ведь, подумать только, мальчики и девочки учатся вместе, какой тут толк? Споры об этом ходили еще с давних времен, но в итоге вышло так, что большинство родителей полагало: раздельное обучение — лучшее, поэтому предпочитали Итон или Эбби, которые, кроме всего прочего, были всегда на слуху. Вдобавок к этому, многих настораживали здешние методы обучения — достаточно странные, поэтому с каждым годом учеников становилось все меньше и меньше, настолько, что руководству пришлось повысить стипендию и снизить плату за обучение. Но несмотря на все описанные трудности, школа никогда не пустовала: обучающихся было, пусть не так много, как в самый ее расцвет, но довольно прилично; все еще оставались те люди, которые находили в школе и ее программе очень не малые плюсы, а так же были те, которым нужно было отправить своего ребенка подальше от дома, не затрачивая на это слишком много средств. Так или иначе, заведение продолжало свою работу, а уроки должны были начаться уже через полчаса, поэтому к учебному корпусу уже начали подходить люди.       Школа представляла собой громоздкое (скорее вширь, а не ввысь, так как в нем было всего три этажа), каменное здание, мрачное, как уже говорилось, но при этом чем-то цепляющее, совершенно не отталкивающее. Вход внутрь осуществлялся через высокую, двустворчатую, резную дверь из металла, которая казалась очень тяжелой; над дверью расположился подвесной кованый фонарь, отдающий приятной стариной; стены были выстроены из серо-коричневого камня польской кладкой. При взгляде на это здание на ум приходили строки из книги Эмили Бронте, где описывался Грозовой перевал в ранних и лучших его годах: готический и не то, чтобы роскошный, но тщательно убранный, почти уютный. Кроме того, студенты с профиля литературы уже который год звали директора Хитклиффом и поговаривали, что ему — мистеру Эйбрамсону, всего лишь замотанному и от того чуть больше нормального вспыльчивому и резкому — самое место в психдиспансере. Да, Эйбрамсон, возможно, был слишком строг и одним своим видом очень настораживал первогодок, но с каждым годом ученики все больше к нему привыкали. Скоро должны были начаться уроки, и местные «Эллен Дин» сонно протирали полы перед приходом обучающихся и преподавателей. Под конец семестра все, кроме преподавателей, конечно же, давали себе расслабиться: подростки все чаще засиживались в местном кафетерии и в целом атмосфера становилась тягучей, как утренний туман этим днем. Все ждали каникул, а учиться не оставалось сил.       К восьми часам классы и коридоры заполнились учениками: кто-то шел к своему кабинету, кто-то сидел на подоконнике, на одном из тёмно-зелёных жестких диванов и даже у стены, на покрытом ковром полу. К таким «ковровым посиделкам» абсолютно все относились нормально, несмотря на то, что эта школа — не простая общеобразовательная, финансируемая государством, косо на это смотрел лишь один Эйбрамсон, который, кстати говоря, совсем недавно пронесся к себе в кабинет, даже не заметив целующуюся парочку с факультета иностранных языков. Стоило ему скрыться за углом, прозвенел звонок, и все нехотя разбрелись по своим кабинетам.       Джонни Майлз несся по широкой деревянной лестнице на третий этаж, стук от его новых черных челси отражался эхом от стен (он как раз забыл туфли в общежитии, невыносимо проспал, так как до сих пор не мог отоспаться после своего дня рождения в минувшую пятницу, бежать за ними — даже эти несколько десятков метров — просто не было времени, так как он уже опоздал, а первым уроком стояла анатомия, которую, как назло, должен был вести Эйбрамсон, потому что мисс Фердинанд схватила ангину). Он приехал в эту академию в начале года из Пенсильвании. Годом ранее отсюда выпустился его кузен, поэтому, некоторые, после одного инцидента, поговаривали, приводя в доказательство знакомство с его родственником, что он вообще натворил у себя дома что-то такое мутное, что его отцу пришлось отослать его сюда. Впрочем, за этот семестр Джонни успел сдружиться почти со всеми и, несмотря ни на что, никто всерьез эти разговоры не воспринимал. Сам он учился на факультете естественных наук, и ему это очень нравилось. До кабинета (его любимого кабинета после ботанического, между прочим, ведь он очень просторный, в нем есть большое витражное окно, на стенах висят портреты Наполеона, Отто Фон Бисмарка, Альфреда Великого и многих других, а справа от учительского стола даже стоит бюст Цезаря. Обычно здесь проходит базовая история) оставалось совсем немного, Джонни глянул на часы и начал готовиться к смерти, потому что прошло уже десять минут урока. Вдруг он услышал скрип двери и обернулся — на другом конце коридора, где был учительский корпус, Эйбрамсон вместе со своей заместительницей, неизвестной женщиной, девушкой и юношей вышли из директорского кабинета. Неизвестные стояли с этим иродом, как он сам и его отец в начале года. Парень постоянно поправлял свои темно-рыжие волосы (сразу видно, что он взволнован), девушка была андрогинно худая, знаете, как Твигги, брюнетка, ее волосы были собраны в неаккуратный хвост. Джонни задержал на ней свой взгляд — уж больно ему нравилась эстетика шестидесятых последнее время и окончательно убедился, что точно не был с ними знаком, ведь знал он здесь всех, если не лично, то визуально — точно (его фотографическую память с самого детства хвалила няня: он отлично запоминал расположения кубиков, картинки на карточках, и всё в этом духе). Майлз спрятался за угол и ждал, когда Эйбрамсон отвернется, чтобы быстро добежать до открытого кабинета. Какое же ему выпало счастье, что директор благополучно отсутствовал на уроке и решал какие-то дела с этими незнакомцами. Майлз задался вопросом: почему они тут. Да, может быть новенькие, но кто вообще меняет учебное заведение, когда до конца семестра остается меньше месяца? Странно, но, в любом случае он это узнает, а сейчас Эйбрамсон, вместе с остальными, повернул до окна, показывая что-то во дворе, и Джонни быстро проскользнул в класс.

***

      Запах в столовой был не самый приятный — кажется, сегодня готовили морепродукты, но по утрам обычно все ходили сюда. Во-первых, кафетерий был за пределами здания, и многие просто могли бы не успеть на уроки (а посреди дня обычно по расписанию стояли самые важные, профильные), во-вторых, завтраки многие брали с собой — кому что вздумается, от сэндвичей с рукколой до сырных чипсов, — а со своей едой в кафетерии сидеть было нельзя; к тому же, в столовой был неплохой зеленый чай и несколько видов меда на выбор. Гарфилд и Ангела стояли в очереди как раз за ним. Их вторым уроком была профильная история, на котором проводили зачет по экономике древнегреческих полисов, а через две недели планировался полугодовой экзамен по всем темам. Мистер Пайнс, обычно открытый и дружелюбный, в проведении зачетов немногим уступал Эйбрамсону, так что сейчас было просто необходимо успокоить нервы. — Я тебе говорю, монофлерный мёд лучше. Ну возьми его, — сказала Ангела, указывая на полку. Гарфилд безразлично посмотрел на баночки с симпатичными этикетками и янтарным содержимым и помотал головой. — Ты в курсе, он дороже? Я говорил тебе, откладываю на джемпер, да и какая разница, что класть в чай, лишь бы сладкий был, и Саяна вообще сказала, что тогда он теряет свойства, — сказал он, поправив очки на переносице. — Я и не говорю смешивать — можно просто есть. И Саяна бы сказала, что ты дурачок, и «...кто вообще откладывает на джемпер?» — Ангела продвинулась вперед, вслед за ним. — Вообще-то, он от "Gucci"… — Вообще-то, пора бы помириться с отцом и попросить уже нормально денег. — Ангела вздохнула, она уже устала повторять одно и то же, до него ничего не доходило. — Он идиот. — Гарфилд закатил глаза, — Как тебе мои волосы? — Они были разделены пробором, выглядели мягче обычного, а некоторые каштановые пряди падали, время от времени, на глаза. — Ну да, переводишь тему, — Ангела недовольно поджала губы. — Прелестные волосы. Из какой книги Оскара Уайльда ты вылез, или ты и есть он? — Я уже второй месяц на тридцатой странице «Дориана Грея», не напоминай о нем пожалуйста. — Не смей забрасывать ее, ты должен прочитать, это же… — но она не договорила — кто-то, стоявший впереди, забирая стакан, оступился и половина выплеснулась прямо на белую рубашку Гарфилда! Он вскрикнул и выругался - кофе был ну очень горячим, на них обернулись. — Извини, — неуверенно сказал парень, который пролил кофе, но Гарфилд ничего не ответил, кинул на него самый злобный взгляд и устремился к уборной. — Этот кофе очень въедливый, вперед надо смотреть, — цокнув языком, осмотрев его с ног до головы, сказала Ангела и заказала два чая.

***

      День у Блейза с самого утра задался неважный. После неприятных сновидений нормально заснуть так и не удалось. Он постоянно вскакивал на кровати, а в шесть утра уже были на вокзале. Позже Блэк заказала такси, которое, почему-то, весь пусть подозрительно тарахтело. Эта карга ну точно заказала его за пол цены, а остальное - себе в карман. Спустя час они наконец-то добрались до школы. Сказать, что Блейз был впечатлен — не сказать ничего. Как же она была не похожа на прошлые его места учебы. В отличие от них, обычных построек, с единственными владениями в виде стадиона и автостоянки, от нее просто веяло викторианством. Этот сад, фонтаны, дорожки, забор, аккуратные домики с общежитиями и огромный смешанный лес в перспективе — были просто потрясающие. Он не мог оторвать глаз от этого всего, ему казалось, что вот-вот из шеллы выйдет какая-нибудь леди Джейн в богатом, изумрудном, закрытом платье. Ему на ум приходили все те фильмы по романам сестёр Бронте, которые он, десятилетний, смотрел с бабушкой. Блейз все время до кабинета директора приставал к Марше со своими восхищениями, но ей, на этот момент, было все равно, и он очень сожалел. Впечатления были незабываемые, ему захотелось написать книгу, это было глотком свежего воздуха после двухнедельного затишья, что было перед этим. Правда вместо ожидаемой леди Джейн их встретили двое мужчин, на вид им было лет пятьдесят; тот, что повыше — мистер Эйбрамсон, директор, а пониже и седовласый — мистер Боул, завуч. Они все вместе зашли в здание. Внутри школа произвела не меньший эффект: широкая лестница с резными перилами, бордовые ковры в коридорах, небольшие диванчики, портреты директоров в красивых рамах, широкие окна (позже он обнаружил, что во всех частях школы из них хороший вид: в северной части можно увидеть общежитие, в южной — сад, на верхнем этаже виден лес). Также сказали, что библиотека просто огромная, и, хоть он и не сильно любил читать, посидеть там или побродить среди стеллажей он всегда был непрочь. Здание было пустым, когда они зашли, и после небольшой словесной экскурсии они направились в директорский кабинет, на верхний третий этаж. Библиотека, к слову, была напротив него, на другом конце коридора. Посещение кабинета было не таким увлекательным. Первые полчаса внимание было уделено им, Блейзу и Марше: выдали расписание, пояснили некоторые нюансы, так же, дали изучить школьный устав. Остальное время Эйбрамсон и мисс Чемберлен — замдиректора, она пришла вместо Боула, который отправился на урок, — беседовали непосредственно с миссис Блэк. Блейзу особо ничего и не говорили о школе до того, как он приехал сюда. Он узнал, что школа была построена в конце восемнадцатого века и была невероятно популярной в середине девятнадцатого. Изначально она определялась как юношеская, но потом к образованию в ней допустили и девушек. Также заведение специализируется на двух профилях (еще их называли факультетами) — естественные и гуманитарные науки. Да, физике здесь не уделяли особого внимания. У естественных наук были какие-то подпрофили - что ли анатомия, ботаника, - его это не особо интересовало. А вот у гуманитарных же: иностранные языки, литература и история. Блейз выбрал историю, а Марша — естественные науки. Кроме того, можно было посещать факультативы, Блейз сразу же выбрал драму, Марша не выбрала ничего. Первый и второй уроки они определенно пропускали, потому сейчас нужно было заселиться. Когда был решен вопрос с общежитием, Блейз спросил у Чемберлен (она произвела на него впечатление не более приятное, чем Эйбрамсон) насчет сегодняшнего дня. Они остановились на том, что Блейз может сходить на пару уроков, а потом спокойно отдохнуть после приезда и разобрать вещи; кстати, он сам об этом попросил, потому что обычно, в таких случаях, день делают свободным от всех занятий, но уж очень ему было интересно посмотреть на преподавателей, учеников и на жизнь здесь. Он уговорил и Маршу пойти с ним, хотя бы на один урок, она же все равно поспала в такси, и, по её словам, больше не хотела. Она наконец-то согласилась. Так как они пропустили два урока и попали на большую перемену, то сразу направились в столовую (пришли самые первые). После того, как еда была съедена, Блейз захотел еще кофе. Стоило ему забрать стаканчик, как он споткнулся и целую его половину вылил на кого-то сзади. От этой ситуации Блейз сам был в шоке: он извинился, да, правда был виноват, надо следить за ногами, но «пострадавший» был серьезно неадекватный. Ну прямо улетел к этим умывальникам или куда он там пошел, и лицо такое было, как будто ему под нос подсунули собачьи фекалии. Еще и эта, которая была с ним… А Марша говорила, что здесь будет своеобразный контингент! Кофе было жалко, в стакане осталось совсем немного. Блейз поплелся к столику, разозленный, как вдруг увидел, что напротив Марши сидел какой-то парень и что-то рассказывал. Он обильно жестикулировал, у него было очень подвижное лицо; одет был в замшевую черную куртку поверх терракотового цвета джемпера, в клетчатые брюки — прилично, одним словом. Наверное, закупался в том же магазине, что и тот стервозный. Блейз плюхнулся на скамейку рядом с Маршей и нахмурился. Незнакомец поздоровался и представился. Это был Джонни Майлз, и он сам учился здесь только с начала осени. Блейз поздоровался, а потом сказал: — Я тебя уже видел. Опаздываешь, Джонни. Джонни рассмеялся: — Ну, что есть, то есть. День рождения был два дня назад, все еще не могу отойти. — Бурно отмечали? — спросил Блейз, создавая заинтересованный вид. — Еще как, мы поехали в город, и там, целых два дня… — Видимо, новый знакомый хотел рассказать о своих приключениях, но Марша, абсолютно безразличная, его перебила. — Чего кислый? — Она повернулась к Блейзу, который сидел рядом с ней совсем не такой воодушевленный как раньше. Джонни же явно был раздосадован, ведь он уже всерьез надеялся очаровать эту «Твигги» своими историями (что-что, а рассказывать их он умел), а потом, возможно, и позвать ее куда-то. «Ничего, — подумал он, — все еще завертится.» — А? — Блейз сначала не понял, что вопрос был адресован ему, — Да так… Встретил одного придурка. — И Марша, и Джонни спросили, кого. — Да мне откуда знать. Ну стоял там какой-то, в рубашке белой… Ну, а что я сделал? Я споткнулся, пролил кофе, извинился, — так нет, обязательно же вести себя как… Не знаю, как кто. Пошел, пошел, полетел, — ну плаща ему только не хватает! — Он был сконфужен и, хоть ситуация была пустяковая, в какой-то мере оскорблен — слона из мухи Блейз делал отменно. Джонни пожал плечами. — Кто же это мог быть? Ладно, если что, покажешь, я тут всех знаю. Так вот, поехали же мы в город… — И он пустился в рассказ о том, как у них сломалось такси, как они пешком добирались пять километров до академии, и как перед этим он и еще какие-то люди с гуманитарного, чьих имен ни Марша, ни Блейз не запомнили, перевернули барную стойку, каким образом выкручивались из этой ситуации, и как какой-то Гарфилд, шутки ради, упал в бассейн сладкой ваты (на самом деле это было что-то вроде огромной емкости с ней, — да, Джонни и такое заказал, — можно было подходить и есть) и уснул до самого утра. Блейз даже развеселился. — Ну, а вы откуда? — выдохнув от долгого рассказа, сказал Майлз. Все это время он постоянно смотрел на Маршу. — Из Вирджинии, Ричмонд, — ответил Блейз, оборвав его надежды. — Надо же! Я из Пенсильвании, от меня к вам всего шесть часов езды на авто, если я не ошибаюсь. Пару лет назад я с кузеном месяц жил в Вирджинии-бич, это было потрясающе. Океан на любителя, конечно, — прохладный, хотя Кристиана я никак не мог вытянуть оттуда, тетушка все звонила — боялась, что простудится. Да что я вам рассказываю, вы, наверняка, отдыхаете там каждое лето. А какой в Норфолке ботанический сад! Я провел там часа четыре, не меньше. Тогда понял, что хочу заниматься ботаникой углубленно. Вирджиния прекрасна. А вы родственники? — отпив из своего стакана с чаем, внезапно спросил Джонни после своей речи о Вирджинии, лучшем штате Америки. — Да, брат и сестра, — наверное, в первый раз за последние пятнадцать минут, сказала Марша. — Вот как. Мы с моим кузеном совсем как родные; он учился здесь, и… — Тут мимо них прошли трое: две девушки, один юноша. У одной были гладкие длинные волосы, убранные назад, она была невысокой, в длинном черном облегающем платье, каблуки ее лаковых лоферов стучали о плиточный пол; другая - повыше, коротко стриженная, на ней элегантно болтался огромный жакет, сама она была худой, и Марше показалось ее лицо знакомым; третий же был в тонких круглых очках, с каштановыми волосами, падающими на лоб и в застегнутом на все пуговицы кашемировом пиджаке в крупную клетку. Они отличались внешне от многих здесь — да, установлен дресс-код, но ученики все же предпочитали носить кроссовки и футболки, всячески их интерпретируя под школьные правила, а эти же словно перепутали школу с посещением какого-нибудь модного и слишком претенциозного перфоманса. Они прошли быстро, но Блейз тут же узнал двоих и заметил, что до случая с кофе пиджак последнего был небрежно накинут на плечи. — Вот же он, тот невротик. И та, что с длинными волосами, была с ним! — воскликнул он. — Гарфилд, что ли? — Майлз приподнял брови и улыбнулся. — Это тот, который спал в вате? — Блейз удивился и разочаровался — он уже надеялся вылить весь свой гнев, честно говоря, спокойно пожаловаться, но кажется они были дружны. — Да, он самый. Ты встретил Ангелу и Гарфилда, с ними еще Саяна. Я учусь с Саяной на одном профиле, кстати, Марша, ты тоже скоро к нам попадешь, — тут он широко улыбнулся, — а ты, — он посмотрел на Блейза, — как я понял, будешь тусоваться с Ангелой и Гарфилдом, они историки. — Я только три часа в этой школе, а эти ваши Ангела и Гарфилд меня уже бесят, — протянул Блейз. Джонни рассмеялся. — Некоторые могут подумать, что у них свои заскоки, но кто о ком плохого не думает? Мне кажется, они классные. Я сосед Гарфилда по комнате. — Наверное ходит и шипит на тебя целыми днями, — пробормотал Блейз и допил остатки своего кофе. — Не-не, он или спит, или историю читает, или слоняется по дому, или ходит где-то с Ангелой. Идеальный сосед, говорю тебе. — А они что… — Нет, они не встречаются, — сразу сказал Джонни, — они лучшие друзья. А что, кто-то приглянулся? — он с вызовом посмотрел на него, и повисло молчание. — Нет, спасибо.       Теперь ни Джонни, ни Блейзу, ни, тем более, Марше было нечего сказать. Люди в столовой начали расходиться, Блейз откашлялся и встал, Марша — за ним. — Ладно, мы пойдем, у меня сейчас… — как назло он не мог вспомнить расписание. — Ну, у нас с Маршей, например, сейчас ботаника. Хочешь, я тебя проведу? — Джонни вскочил и протиснулся между ними. Девушке пришлось согласиться. — Отлично, а ты можешь посмотреть расписание на втором этаже, там стенд с расписанием для всех профилей и курсов. — Они ушли, и Блейз остался один.       Кабинет ботаники был действительно чудесный. Он находился в южной части здания, из огромных окон, заставленных пышными зелеными растениями, обозревались невысокие туи, голые, серые стволы осин, акаций и клёнов; здесь стояли невысокие столы и резные скамьи из темного дуба, соединенные в одну; на одной стене висели чуть пожелтевшие учебные пособия в тонких деревянных рамах, на другой располагалась длинная темно-синяя доска и, так как кабинет был последним в коридоре, дверь, ведущая в застекленную, просторную оранжерею.       Мел беспрерывно скрипел по доске, и Марша, не обращая внимание ни на глиняные горшки с изящными, сиреневыми фиалками, ни на очень интересно оформленные, колоритные, винтажные пособия, монотонно делала записи в толстой оранжевой тетради. — А теперь, объясните мне, в каких целях Лаурус нобилис, или, как мы привыкли, Лавр благородный используется в медицине? — преподаватель развернулся лицом к классу, Марша подняла глаза. Джонни, сидящий справа от нее, закрыл глаза рукой (вот так и отмечай Дни рождения — целую неделю не вернешься в учебную колею; зачем его только родили в конце ноября?). Несколько человек в классе подняли руки, она остановила свой взгляд на девушке, сидящей на первом ряду — ее тонкое запястье было туго и аккуратно забинтованно. — Ну давай, мисс Финниган, отвечай.       Девушка с забинтованной рукой поднялась, и Марша узнала в ней одну из того трио, кажется, ее имя было Саяна. Ее голос был негромкий и твердый, а ответ — длинный, но четкий — ничего лишнего. — Отлично, Саяна, а теперь возьми справочник из шкафа, он на третьей полке, я дам тебе задание.       Финниган поднялась и пошла за ним (шкафы были в противоположном от доски конце класса). Марша посмотрела на нее, отметила, что у нее точно есть азиатские корни в роду, а еще то, что ее лицо и правда кажется слишком знакомым. Она мало где путешествовала, а никого с таким именем никогда не знала, так что просто не могла понять, откуда взялось это странное предчувствие. — Что, анализируешь, какую часть своей жизни она зубрит справочники по биологии? — усмехнулся Джонни, заменивший ее долгий взгляд на Саяну. — Да, той еще занудой она бывает. На мой День рождения даже не пришла, представляешь? — И как такое могло случиться… — со вздохом сказала Марша и снова окунулась в тетрадные записи. — А сколько лавровых венков получил тогда император Нерон! Устранил всех соперников, выиграл почти все состязания — от езды на колеснице до чтения трагедий. Самые ужасные Олимпийские игры за всю историю, я считаю. И поэтому, возвращаясь к теме сегодняшнего урока… — мистер Пайнс разглагольтствовал уже почти целый час и никак не мог дойти до объяснения темы. В принципе, в этом не было ничего страшного — говорил он до безумия увлекательно, а после уроков все равно были дополнительные занятия по истории. Каждый день, кроме пятницы, в расписании стояло по две истории, чему все были несказанно рады. Леопольд Пайнс (имя свое он не любил, считал пафосным и смешным, фамилию, кстати тоже не особо жаловал, — она напоминала ему, почему-то, о пирожных, и, исходя из этого всего, а еще из того, что со своими учениками он установил дружеские отношения, нередко его звали просто мистер Лео) был самым молодым из всего учительского состава и самым располагающим к себе (также, очень приятными были мисс Фердинанд и мистер Бакет — ботаник). Ученикам он и правда нравился, — настолько, что на его тридцатилетие, а одновременно и вторую годовщину работы в школе, в прошлом мае, его стол и почтовый ящик были завалены письмами с пожеланиями счастья, радости, всех благ и бутылкой бренди (это при том, что в значимые дни для остальных преподавателей, все просто ограничивались простым дежурным поздравлением, сказанным после урока. Окончил он Гарвард и через полгода после выпускного пришел работать сюда. Говорили, что он происходил из очень богатой британской семьи, что его отец хотел, чтобы Лео занимался бизнесом и поступил на экономический, а он же всегда мечтал преподавать историю. Пайнс не подтверждал эти слухи, но и не опровергал, так что все думали, что хотели, и его это совсем не волновало. — Поправь рубашку, дурик, — тихо сказала Ангела Гарфилду, наклонившись ближе — выглаженный воротник рубашки торчал из-под застегнутого пиджака. — Если бы не этот… — Гарфилд расправлял воротник, не забывая ворчать. — Да, если бы не он, ты бы и дальше таскал пиджак на плечах, и ничего бы из-под него не торчало, я поняла, — сказала она, подчеркивая ручкой с красными чернилами записи в своей тетради. — Именно!       Гарфилд злился вдвойне. Еще и потому, что он всю оставшуюся перемену провел у зеркала в туалете, пытаясь привести себя в порядок, потому что ему все не нравилось в себе сегодня, кроме волос. Он еле добился того, чтобы эти брюки сидели нормально, и что в итоге? Дурацкий воротник. — Ты слишком много волнуешься о внешности, — продолжила Ангела. — Нет, я…  — Гарфилд, — сказал Пайнс, облокотившись на бедного Цезаря, и почти все взгляды в аудитории устремились на него, — что ты там рассказываешь? — Ничего особенного, — ответил Гарфилд. Он смотрел ему в глаза больше положенного, и от этого фраза приобретала наглый оттенок. — А очень жаль, потому что, как говорил один из семи мудрецов…       Блейз слушал взахлеб. Он не обращал внимание на Гарфилда и Ангелу, которые шептались прямо перед ним, и, уж подавно, забыл о случившемся на перемене, а слушал внимательно каждое слово. Он знал, что эти полтора года будут сказкой для него, ведь, подумать только, наконец-то в его обучении встретился учитель с гарвардским образованием, заинтересованный своим делом. История всегда была его страстью: с самого детства он жадно вчитывался сначала в толстые старые детские энциклопедии, которые находил на чердаке, потом — в школьные учебники, написанные до жути скудным языком. Он был невероятно чувствительным к истории — события, о которых он узнавал, трогали его не меньше, чем его бабушку слезливые любовные романы. Он плакал вместе с Александром Первым, склонившимся над мертвым телом отца, сердобольно переживал за бедных англичан, что один за другим погибали от «черной смерти», триумфовал вместе с Ганнибалом, восхищаясь его невероятными победами и лично желал растерзать Брута. Это действительно захватывало, ведь, когда Блейз изучал историю, он словно пропускал всю ее через себя, через свое сердце, оказывался на месте каждого человека, о котором читал, отправлялся в долгое путешествие сквозь времена, забредал все дальше и дальше, и совсем не хотел возвращаться обратно. Он мечтал знать ее досконально, потому что история — много больше, чем просто академическая дисциплина, это было для него поистине чем-то грандиозным.       Прозвенел звонок, а Пайнс все еще говорил. Когда он закончил мысль, все начали собираться. — Гарфилд, останься, — сказал учитель, сел за стол и начал раскладывать бумаги. Гарфилд переглянулся с Ангелой. — Я не жду тогда, — сказала она и вышла из кабинета, чуть не сбив Блейза.

***

      Общежитие оказалось необыкновенно уютным. От самой школы до него протягивается широкая каменная дорожка, идеально выметенная и аккуратная, по бокам от нее, по словам Джонни, в более теплое время растет шикарнейший свежий газон. Общежитие представляет собой несколько десятков небольших двухэтажных домиков, по три комнаты и одной кухне в каждом; в комнаты заселяют по два человека. Сзади домов начинается лес и раскидывается на сотни миль к северо-западу, где заканчивается граница академии и начинается территория государственной собственности. Обычно комнаты бывают женскими и мужскими, судя по всему, во избежание последствий бушующих гормонов, но, так как Блейз и Марша являются братом и сестрой (по-крайней мере были представлены одним попечителем), для них сделали исключение и поселили вместе в один из тех домиков, что находятся ближе к лесу и, как оказалось позже, соседствуют с домом, где живет злополучное трио, Джонни и ещё двое человек с языкового профиля. На самом деле, тот факт, что новенькие делили одну комнату стал настоящим ударом для бедных и очень-очень злых Гарфилда и Ангелы, ведь они целые полгода упрашивали мисс Чемберлен поселить их вместе, приводили сотни аргументов, обвиняли в сексизме, и Гарфилд даже открыл ей свою не очень-то и секретную тайну, но она твердо стояла на том, что правила есть правила. К Эйбрамсону они подходить не решались (жить раздельно — куда более приятная перспектива, чем не жить в принципе), а потом оставили это дело, ведь все равно выпустились старшие курсы и планировка расселения учеников сместилась так, что они оказались в одном доме. В доме же Блейза и Марши, помимо них, жили две девушки (с ними Блейз сразу же успел познакомиться, они сидели на кухне, когда он зашел, и были очень милы, а после того, как он вышел в коридор, дружно захихикали и начали активно обсуждать тему «ну ты посмотри, какой тут появился рыженький, откуда он взялся, где учится…»), третья комната пустовала. К слову, кухня и санузел были очень чистые и достаточно современные, отделанные недешевым кафелем светло-кофейного цвета и симпатичными обоями с аккуратным узором. В комнате напротив друг-друга стояли две кровати, посреди них находилось широкое окно, на котором висели жалюзи и льняные шторы, по цвету схожие с кухонным кафелем; также здесь было два письменных стола и два шкафа. Блейз был очень доволен — да, комната, естественно, на порядок ниже тех богатых апартаментов, где он жил последний месяц, но насколько она была уютнее, удобнее и милее тех общежитий, где ему ранее доводилось жить. Когда он пришёл, Марша уже лежала на своей кровати, рядом с ней валялись рюкзак и раскрытый чемодан. — Ты обронила. — Блейз поднял пачку таблеток и положил на её прикроватную тумбу. — Чего не раскладываешься?       Марша промычала что-то невразумительное, Блейз махнул рукой и принялся разбирать свой чемодан. За несколько дней до переезда в академию, он глобально закупился (недаром с обеда до позднего вечера таскал по магазинам бедную Маршу). У него были и, судя по всему, очень популярные здесь, твидовые жакеты, и шерстяные кардиганы, и дорогущие кожаные «оксфорды», и белые рубашки, навряд ли хуже, чем у того Гарфилда; у одной из них были такие широкие рукава, что надевая ее, Блейз сразу чувствовал себя или пиратским капитаном, или байроническим героем. Он решил носить ее в драматический клуб. Что самое главное, в чемодане лежала куча самых разных свитеров: кашемировые, шерстяные, крупной вязки, мелкой вязки, объемные, поуже, тонкие, теплые… — свитеры были его любовью, грели не только тело, но и душу. — Джонни провел для меня экскурсию, — начал Блейз, открыв шкафчик, — здесь такой сад! Стоит какая-то статуя, — Джонни сказал, что лет сто назад ее подарил школе какой-то граф, который учился здесь когда-то. Общежитие такое классное. А какая мягкая кровать! — Тут он подпрыгнул на ней для наглядности. — Представляешь, что мы соседи с Гарфилдом и Ангелой, подумать только, как тесен мир! Надеюсь, мы не дойдем до такого, что будем закидывать окна друг друга яйцами.  — С чего ты взял? — спросила Марша, устраиваясь на подушке поудобнее. — Ну, ты же видишь их. Сразу понятно, кто из какого теста. Мы — это Джим Старк, а они — Баз, — по-любому мы столкнемся еще ни один раз. — По-любому тебе надо меньше переносить на фильмы реальную жизнь, — она вздохнула, а потом добавила: — и потом, мне кажется, что они интересные, — тут Блейз наградил ее таким удивленным взглядом, что она поспешила пояснить: — ну, ты видишь, они немного не похожи на других. Эта девушка с естественных наук, кажется, очень умная. — Не похожи на других! — воскликнул Блейз, почти яростно закидывая вещи в шкаф. — По мне, так они обычные позеры. — Не говори так, как будто осуждаешь это, — усмехнулась Марша, — сам накупил целый арсенал «ужасно-позёрских» вещей. — Это другое, — может быть, я хочу первый раз в жизни попробовать взять от нее все. — Не говори так драматично.       На этом их разговор закончился, Блейз принялся шуршать чипсами, которых накупил чуть ли не меньше, чем одежды, Марша отвернулась к стенке и заснула, он же не спал еще очень долго: просматривал учебники, которые им выдали утром, выглядывал в окно и всем восхищался, гладил одежду — и свою, и для Марши (он хотел произвести хорошее впечатление на всех, а его ох как могли подпортить кошмарно-помятые брюки его спутницы). Блейз заснул в полночь, и это был самый спокойный и крепкий сон за последние полгода.       Следующий день начался прекрасно и немного странно. Так уж получилось, что Блейз и Марша вышли на улицу в одно время с Джонни, Саяной и Ангелой. Джонни сразу же перешёл к ним и активно пытался занять Маршу разговором. Рассказывал о саде, о ботанике, о Филадельфии, об Эйбрамсоне… Он говорил безостановочно, буквально обо всем что видел и что думал, а думал он и много, и никогда. Про таких, как Джонни, обычно говорили «ветер в голове», что, впрочем, не мешало ему быть почти отличником. Хотя Блейз и был выспавшийся, в отличном настроении и идеально выглядел, вклиниться в разговор ему никак не удавалось — Джонни был занят Маршей и всегда обращался к ней. Блейзу надоело быть третьим лишним и он решил быть сам по себе. В итоге вышло так, что параллельно друг к другу в давящем напряжении, которое кое-как местами разряжал лепет Джонни, шла разношерстная компания: Саяна и Ангела — по правую сторону, Марша, Джонни и Блейз — по левую. Трое из них шли в гордом молчании, Джонни был гиперактивен, а Марше было просто все равно. Зайдя в академию, Марша, чуть ли не подхваченная Джонни под руку, распрощалась с Блейзом и ушла в анатомический класс, Блейз же направился в кабинет истории. Сегодня он выглядел и чувствовал себя куда лучше, чем в прошлый раз: его волосы были зачесаны назад, на щеках выступил здоровый румянец, что часто у него случалось, бежевый свитер — аккуратно заправлен в брюки, затянутые дорогим кожаным ремнем, лаковые туфли — начищены до блеска. Он всегда ощущал прилив уверенности, когда ему нравилось собственное отражение в зеркале, и сегодня он был уверен в себе настолько, что совершенно не против уже нарочно вылить на Гарфилда стаканчик. С такими позитивными мыслями он ворвался в кабинет истории. На него сразу же уставились две пары глаз — Гарфилда и Пайнса. Они сидели друг напротив друга и, кажется, что-то обсуждали. Блейз поздоровался и прошел на свое вчерашнее место и, хотя он абсолютно не придал значения тому, что Гарфилд оказался здесь задолго до урока (мало ли, не он один здесь ранняя пташка), Лео сказал: — Мы как раз обсуждали ошибки вчерашнего зачета. Ты, Блейз, можешь не писать его, но свой, неофициальный зачет я все же проведу, чтобы выявить уровень твоих знаний. Как в твоей школе обстояли дела с историей? — Средне, — соврал Блейз: обучение было никакое, он пытался изучать все сам.       Тут в класс зашла пара незнакомых однокурсников и Ангела; она поздоровалась, оставила сумку и с возгласом «пошли быстрее!» утащила куда-то Гарфилда. Блейз развернулся к незнакомцам, представился и начал расспрашивать обо всем. К концу дня он знал по именам всех в классе, а все знали его, откуда приехал, куда планирует поступать (мечтает об Оксфорде), и чем занимаются его богатые родители. Не знали только, почему же он приехал в тот момент, когда до конца семестра остался всего месяц, но, в принципе, никому это не было особенно важно — все были заняты своими делами и тем, куда Блейз планирует полететь отдыхать этим летом. У Марши дела обстояли несколько печальнее — вместе с Джонни к ней прилипли соседки по дому (оказывается, они тоже учились на естественных науках), и, кроме того, в отличие от брата, дела с ее состоянием обстояли ужасно: хотелось спать, спать и спать, и, уж точно, не налаживать контакты и социальную жизнь.       Таким образом прошла неделя. Блейз написал зачет, знания были не то чтобы хорошие, но далеко и не плохие. Что забавно, каждое утро Блейз и Марша шли вместе с Джонни, Саяной и Ангелой, в такой же обстановке, как в первый раз. Гарфилда, почему-то, никогда с ними не было, как будто он и вовсе в этом доме не жил. Разве что раз (Блейз увидел это в окне) он вышел из дома вместе с Ангелой за час до занятий, и они отправились в сторону парка; в этот же день компанию составляли только Саяна и Джонни.       Наступила пятница и, когда стрелка наручных часов стояла на четырех, Блейз засобирался на свой факультатив. Надел ту самую белую рубашку с пышными рукавами, накинул пальто и помчался в академию, прямо в драматический класс, что располагался рядом с библиотекой. Он распахнул дверь и, так как был опоздавшим, вновь поймал на себе взгляды всех присутствующих. «Владельцем» этого факультатива являлась миссис Эйбрамсон — преподавательница философии и, по совместительству, жена директора; продолжая линию с «Грозовым перевалом» прекрасной Эмили Бронте, в народе ее прозвали Изабэлой — на Кэтрин она уж никак не тянула и, судя по всему, была не очень-то и счастлива в браке. Что касается драмкружка — ее нередко заменял Пайнс. В этот же раз, Блейз предстал прямо перед местной «Изабэлой». Она попросила не опаздывать впредь, тепло поприветствовала и пригласила присесть. Стулья стояли вкруг — Блейз подумал, что за клуб анонимных алкоголиков, сел на единственное свободное место (драматурги заранее знали, что он придет, и поэтому ожидали пополнения). Блейз расправил пальто, воротник рубашки, поднял глаза и понял, что прямо напротив него сидят Гарфилд и Ангела. Он только усмехнулся этому, так как уже давно привык, что академия постоянно сталкивает его с этой троицей, в частности, конкретно с ними: то столовая, то один профиль, то соседство, а теперь и драмкружок.       Занятие было интересным. Иногда Блейз думал: не бросить ли ему мечту о работе с историей, и не пойти ли ему в актеры. Но все же он понимал, что больше душа лежит к Оксфорду, а не Голливуду, поэтому данный факультатив был всего лишь развлечением. Но зато каким! Ему очень понравилось читать пьесы Шекспира и говорить о кинематографе. Гарфилд и Ангела были очень вовлечены в занятие, так что Блейз подумал, а не собираются ли они покорять Голливуд или Бродвей? Оказывается, они и ещё кто-то с литературного профиля были лучшими здесь. Встречи проходили по понедельникам и пятницам, и с нового семестра планировалось начать работу над постановкой пьесы — пока не было решено какой, но Блейз сразу же напросился в актерский состав, хоть и не чувствовал себя на сцене абсолютно комфортно.       Однажды Блейз и Марша зашли в кафетерий. Оказалось, неподалёку сидели Ангела, Саяна, Джонни и Гарфилд. Естественно, Майлз тут же позвал их за столик и, вопреки ожиданиям Блейза, никто не был против. Они уселись за стол так, что Марша оказалась напротив Саяны. Саяна что-то изучала на небольшом листе, а Марша же то и дело поглядывала на нее — она действительно хотела узнать, кого же она ей напоминает. Джонни просматривал меню и поэтому болтать было некому. Повисло не очень приятное молчание, Блейз начал чувствовать себя неловко, как внезапно Ангела заговорила: — Так, вы из Массачусетса? — Нет, Вирджиния, — поправил Блейз. — А, точно. Ну и как вам здесь? — спросила она, поправляя прическу. — Неплохо. Какие у тебя волосы! Они натуральные? — заметил Блейз, и Ангела приняла слегка гордый и вместе с тем, чуть ли не оскорбленный вид — все вокруге знали, что волосы у нее свои. — Да, это всё гены, — ответила она. — И как тебе в драматическом клубе? — спросил Гарфилд. Если честно, Блейз был удивлен такому доброжелательному вниманию к себе от них. — Если бы ты не выхватывал себе сразу же все самые классные мужские роли перед чтениями, то все было бы чудесно.       Гарфилд и Ангела переглянулись, на их лицах было что-то вроде усмешки-улыбки. — Не расстраивайся, я слышала, что в пьесе, которую будем ставить, будет две хороших мужских роли, — сказала Ангела. — Но её же ещё не выбрали, — заметил Блейз. — Но это же не мешает составить критерии для нужного произведения. — Она звучала убедительно, и Блейз предпочел оставить разговор. — Не знаю как вы, а мне кажется, что выбирать тут просто не из чего! Можно же научиться готовить что-то новое, мне надоело заказывать эти пирожные пятый раз подряд, — неожиданно воскликнул Джонни, отбросив меню на стол. — Вот в городе есть кафе, там… — Это школьный кафетерий, Джонни, — первый раз за пребывание здесь Марши и Блейз обмолвилась Саяна, оторвав голову от своего листа, — конечно тут не будет всего, что ты хочешь. — И все-таки это место — дрянь, можно было бы хотя бы сливки аккуратнее выкладывать на тортики, это их работа, в конце концов, единственная, — поддержала его Ангела, Саяна просто закатила глаза и снова погрузилась в эту писанину.       Следующие полчаса Ангела, Гарфилд и Джонни давились местным капучино, отчаянно его ругая, Саяна вовсе ничего заказывать не стала — достала из сумки домашний сэндвич и какую-то злаковую смесь — у нее был настоящий пунктик на здоровую еду, а еще разрешение есть ее в кафетерии из-за каких-то проблем со здоровьем, Блейзу пончики, которые он заказал, показались довольно неплохими (честно говоря, если сравнивать с тем, чем его пичкали последние три года, то любая еда станет пищей богов), Марша же не съела ничего. Ей вообще не хотелось есть, особенно последнюю неделю — она буквально заталкивала в себя кусочки еды, чтобы хотя бы не загреметь в больницу и вследствие просто-напросто не сгинуть от расстройства пищевого поведения.       После этого случая это трио частенько стало проскальзывать в речах Блейза, и довольно в позитивном ключе — они больше не были чопорными психованными засранцами. О Джонни можно было и не говорить — он вился вокруг новеньких исправно каждый день. Однажды, когда Блейз в очередной раз собирался на собрание местного Голливуда, Марша лежала на кровати в рваной (не от дизайна, а от идиотского куста в парке) футболке, между ними завязался разговор. Блейз, закончив завязывать галстук, заметил в зеркале отражение девушки, резко повернулся и спросил: — А ты бы не хотела сменить стиль? — Прости, что? — лениво поворачиваясь, спросила она. — Ну, — продолжил Блейз, — ты знаешь, пару дней назад нам отослали еще денег. Могли бы съездить в город, Ангела и Гарфилд, правда, сказали, что там нет путных торговых центров, но можно столько всего найти в маленьких магазинчиках. Там есть много точек с винтажными вещами, ты же любишь их. На Меган — она на литературе учится — я видел такую цветастую рубаху — она бы тебе обязательно понравилась, — так вот я спросил, и она ответила, что магазин, где покупала ее, всего в тридцати километрах отсюда. Давай сходим? — Не хочу. — Ну давай, тебе точно понравится, Марша!       Таким образом, их диалог шел еще несколько минут, Блейз не собирался отступать, а Марша — уступать. В итоге она села на кровати и сказала: — Ну да, я не умею и не хочу одеваться как ты или твоя ненаглядная тройка, тебе в голову вообще могло прийти, что у меня дела есть куда важнее шелковых шарфов и пиджаков твидовых? — Какие? В потолок смотреть целыми вечерами? — воскликнул Блейз и тут же пожалел. Марша на минуту опешила. — Ты прекрасно знаешь, что со мной, — спокойным тоном ответила она. — Да, и я хочу тебе помочь. Просто пойми, мы в новом коллективе, а тут все будто бы вылезли из «Великого Гэтсби»! — Но мне не нужно это. Хочу и буду сраным Ником Каррауэйем, — на этом моменте Марша просто отвернулась к стене, и разговор оборвался. Блейз всего лишь вздохнул и вышел из комнаты — через десять минут ему надо было сидеть на собрании.       Солнце было слишком ярким для начала декабря. Сегодняшнее занятие проводил Пайнс. Ученики из драмкружка любили уроки с обоими преподавателями, ведь в комнате всегда царила какая-то необычная, удивительная атмосфера, граничащая между невероятным всплеском бурных чувств и наступающим после него сладким спокойствием. Здесь всегда велись беседы о самых разных темах, но, учитывая специальности учителей, в большинстве — о философии, искусстве, архитектуре, истории — обо всем том прекрасном, что так любили ученики. Помимо оттачивания актёрского мастерства и постановок театральных сцен, освещали те вещи, которые нельзя было показать и рассказать в часы, отведенные под уроки. В философских разговорах давался простор для дискуссий взамен учебного суховатого материала, не существовало правильной точки зрения и неправильной, сковывающих рамок, завуалированных под систему оценивания, в истории — не было карт и дат, а лишь необычные факты, разговоры о том, как жили люди, о чем мечтали, чего хотели, какие имели мотивы — от Цезаря до самого простого вассала. Эти занятия, вобрав в себя все самое сочное, но при этом обычно сокрытое, как будто бы совместили в себе сразу и философию, и историю, и литературу, и даже немного от иностранных языков. Кроме того, в центре круга стоял винтажный журнальный столик начала ХХ века — судя по всему приобретенный на милом блошином рынке — на котором так удачно расположились сосуды с фруктовыми соками и водой, пиала с медом, блюда с оливками, сушеными финиками и инжиром, а рядом с ними — небольшие книги, поэтические томики, с красивейшими иллюстрациями. Это была идея Пайнса и, конечно же, делала посиделки еще более душевными.       Что касается самого Лео, то сейчас он сидел, откинувшись на спинку мягкого стула, и читал лекцию о поэзии времен Елизаветы Тюдор (на самом деле, сложно было назвать его монолог лекцией — так непринужденно, живо и интересно он был рассказан, словно сказка перед сном). Его голос был спокойным и мягким, сродни меду из белой акации, стоявшему на столе. Все сидели и внимательно принимали каждое его слово. — Итак, — сказал он, закончив лекцию, и обвел взглядом присутствующих, — а сейчас выберете каждый себе по Шекспировскому сонету из книг, что у вас на руках, чтобы прочесть его вслух сейчас, — это поможет нам с миссис Эйбрамсон точно определиться с выбором постановки и распределением ролей для будущего семестра.       Не прошло и пяти минут, как Ангела вызвалась читать первой. Блейз все еще никак не мог определиться с сонетом, поэтому вместо того, чтобы в мыслях репетировать чтение, он внимательно слушал ее. Вначале проявились издержки холерического темперамента, и она сорвалась на быстрый темп (что вряд ли было лучшим вариантом для выбранного сонета), но уже на второй строфе ее голос стал спокойным, плавным и размеренным, как того и требовал Шекспир. Когда Ангела читала последние строки:

«Меня дарами щедро осыпая. Подкралась туча хмурая, слепая, И нежный свет любви моей угас. Но не ропщу я на печальный жребий, — Бывают тучи на земле, как в небе.»

  — ему показалось, что они были важны для нее, что она недавно пережила что-то подобное и поэтому, произнося их, возвела глаза к потолку. Но потом он вспомнил, что находится не в церкви, а в драмкружке, где подлинная искренность самой души — дело одно из последних.       Спустя несколько чтецов, руку поднял Гарфилд. Он как-будто бы был чем-то взволнован и во время чтения пристально смотрел не в потолок, стены, стол, как другие, а на самого Пайнса. Наверное, потому что сидел прямо напротив него. Он читал:

«Ты притупи, о время, когти льва, Клыки из пасти леопарда рви, В прах обрати земные существа И феникса сожги в его крови. Зимою, летом, осенью, весной Сменяй улыбок слезы, плачем — смех. Что хочешь делай с миром и со мной, — Один тебе я запрещаю грех. Чело, ланиты друга моего Не борозди тупым своим резцом. Пускай черты прекрасные его Для всех времен послужат образцом. А коль тебе не жаль его ланит, Мой стих его прекрасным сохранит!»

      На последних строках на его лице скользнула тень улыбки, Пайнс же в это время начал делать какие-то пометки в своем кожаном ежедневнике изумрудного цвета, который так приглянулся Блейзу. Он все это время переводил взгляд с ученика на учителя и подумал, что Пайнс Гарфилда не очень-то любит.       Урок, и без того длившийся на полчаса больше положенного, подходил к концу. Лео в качестве домашнего задания предложил по желанию выучить любой сонет, а следующий урок обещал быть еще более увлекательным, потому что на нем — подумать только! — нужно было говорить о себе для того, чтобы Пайнс и Эйбрамсон совсем уж точно выбрали пьесу. Маленький эгоцентрист внутри почти каждого театрала ликовал.

***

      Марша сидела за столом, полностью погруженная в большую книгу. Пока Блейз мотался по драмкружкам, сидел с соседками по дому и просто слонялся по улице, она успела уже несколько раз наведаться в библиотеку. О, она была великолепна! Площадь, которую она занимала, была как четыре ботанических кабинета (а он самый большой в школе); внутри нее, над арковой дверью красовался вензель, обозначающий инициалы, кажется, того самого графа, что подарил скульптуру; рядами в ней располагались книжные полки, разделённые резными колоннами и увенчанные литыми завитками; на полках, идеально рассортированные, стояли старые книги. За полками находился читальный зал, в котором на каждом столе стояла изогнутая яркая лампа; его освещало одно огромное окно с небольшой витражной вставкой посередине, зашторенное по вечерам бордовыми плотными портьерами. В школе работала лишь одна библиотекарша — прескверная женщина, которая всегда смотрела на всех учеников, как на последнее отребье, пришедшее украсть драгоценные тома; впрочем, очень часто она удалялась пить чай и перемывать кости родителям учеников и учителям вместе с преподавательницей французского.       Марша не любила оставаться в читальном зале — куда комфортнее было принести книгу в свою комнату и читать ее без лишних взглядов (а ей казалось, что все глаза присутствующих постоянно устремлены на нее). Она читала о мифологии. Изучала римскую, греческую, скандинавскую, японскую — каждая имела место в ее сердце. Марша не была сильна в учебе: не умела красиво говорить и писать сочинения, не мыслила достаточно логически для того, чтобы решать математические задачи, на так любимой Блейзом истории она просто засыпала, перемешивая в своей голове даты, сражения и войны. Но то, что она действительно любила — это мифология. Марша могла целыми днями изучать легенды, читать о сатурналиях, рупелькалиях и вакханалиях, о небесном стрелке И, а «Перебранку Локи» она и вовсе знала наизусть.       Наверное, уход с головой в любимые сказания был единственным ее спасением в подобные периоды. Марша была далеко не в таком восторге от школы, как Блейз, так что переезд лишь добавил ей большего стресса. Каждый день за те две недели, что они провели здесь, она заставляла себя вставать с постели и, сохраняя хотя бы немного благоразумия, никому не хамить. Это было достаточно сложно, потому что этот Джонни так и крутился возле нее. Он буквально от нее не отлипал почти все время. Может он и был интересным, веселым человеком (не зря же его чуть ли не вся школы обожает), и, возможно, понравился бы ей, встреться они в другое время, но, судя по всему, являлся совершенно тупым. Ну неужели не видно, что она не хочет с ним говорить, видеть, слышать, отвечать на глупые вопросы, с кем-либо общаться в принципе? Она вообще ничего не хотела — только упасть на кровать и разлагаться в духе каких-нибудь писателей начала века. К слову, с Блейзом дела обстояли совершенно обратным образом: тот сонный паралич в поезде был последний на данный момент, он часто куда-то пропадал, носился по академии вместе с Джонни, знакомился со всеми и, кажется, подружился с Гарфилдом и Ангелой (Марша пару раз видела через окно, как они стояли и разговаривали у дома). Еще она думала о третьей из них, Саяне. Наверное, чаще положенного. Её лицо действительно казалось знакомым, ее тихий голос, спокойствие — все это кого-то напоминало. Марша считала это все достаточно странным. У нее была хорошая память, особенно на лица, и такого, когда она отчаянно не могла вспомнить кого-то, почти не случалось.       Дверь отворилась, и на пороге появился Блейз с пакетами в руках. Марша обернулась и спросила, где же он ходил — занятия в драмкружке закончились два часа назад, или больше. — Съездил в город на полчаса, если что тут чипсы, — ответил он, указывая на пакет, который поставил на пол. — Так и гастрит заработать можно, — заметила Марша. — Вот без этого, я, как конь, здоровый, никогда почти не болею. А это, — продолжил Блейз, протягивая ей аккуратный, более маленький картонный пакет, — для тебя.       Марша с удивлением на него посмотрела. Он попросил открыть. — Блейз… — только и сказала Марша, рассматривая длинное тонкое платье. Оно было свободным, с длинными пышными рукавами, с сотнями мелких красно-оранжевых цветочков на черном фоне, с высоким воротником. — Все как тебе нравится, я по телевизору видел как кто-то выступал в похожем — Аманда Лир, кажется, — поспешил заговорить ее Блейз. Она молчала. — Я просто хотел извиниться за утро и вообще я хочу помочь тебе. Я не могу смотреть, как ты запускаешь себя, ведь потом на тебя просто все навалится, тебе будет сложно справиться со всем. И тем более, я же знаю, что тебе нравятся такие, примерь его, я выйду. Говорю тебе, чуть позже ты будешь в восторге от него! — Спасибо, Блейз, — наконец-то сказала Марша. Ей правда понравилось платье и первый раз за эти две недели она искренне захотела улыбнуться — даже если не от нужного восторга, то от этого доброго жеста. Немного погодя, Блейз сказал: — Можно мне обнять тебя?       Марша опешила — да что с ним сегодня такое? Но разрешила, и Блейз обнял ее так, что, еще чуть-чуть, и позвоночник бы с ней попрощался. — Мы должны лучше относиться друг к другу, — тихо сказал Блейз, глядя в ее глаза, направленные куда-то сквозь него — она, в общем-то, никогда ни на кого не смотрела. — В конце концов, мы в одной лодке.       Марша кивнула.

***

      Если честно, Блейз сам не понял, как так получилось, что он под вечер отправился в город вместе с Джонни, Гарфилдом и Ангелой. Сначала он вышел из школы вместе с Гарфилдом и Джонни, который оставался работать над каким-то проектом. Потом они разговорились о бейсболе, магазинах и травке, а в следующую минуту Джонни и Гарфилд, чуть ли не подхватив его под руки, вели к выходу за территорию. Там они встретили Ангелу в новом длинном белом плаще, которая заказывала такси. Для этого самого, очень даже прелестного плаща и нужно было купить какую-то уходовую штуку — Блейз так и не понял, какую, а еще не понял, зачем было тащить с собой всю араву из Гарфилда и Джонни. Так он и поехал в город по темноте, в пять часов вечера, с не до конца выученными уроками. Зато зашел в продуктовый и порадовал Маршу. Магазин с платьем ему показал Гарфилд — там он и покупал свой клетчатый жакет.       Так вышло, что в магазине Блейз остался наедине с Гарфилдом, потому что Ангела присмотрела себе кожаную куртку и скрылась в примерочной, а Джонни убежал за сигаретами на другой конец улицы. Это было очень неловко, ведь не было ни Джонни, с которым априори невозможны долгие молчаливые паузы, ни Ангелы, которая бы постоянно говорила с Гарфилдом, и у Блейза появлялась возможность вклиниться в разговор. Они стояли молча вот уже пять минут. — У тебя дергается палец, — только и придумал сказать Блейз. Палец Гарфилда и правда нервно стучал о поверхность манекена. — Спасибо, не знал, — даже не взглянув на него, ответил он, Блейз же закатил глаза. — Это что, куртка как у Фредди Меркьюри? — через некоторое время сказал Блейз и указал на желтую кожаную куртку, висевшую обособленно, будто бы только что прибывшая из 1986 года, с самой сцены на стадионе Уэмбли. — Она самая. Я был в ней на Хэллоуин. Владельцы магазина отчаянно доказывают, что это куртка самого Фредди, потому и дерут за неё тройную цену. Пришлось брать напрокат. — Так ты слушаешь «Queen»? — обрадовавшись такой замечательной теме для начала нормального диалога, спросил Блейз. Он-то знал все и о «Queen» и о вообще любой группе тех времен — Марша, бывало, все уши проедала своими музыкальными любимцами. И все же, к большому сожалению Блейза, Гарфилд ответил: — Нет, я просто люблю Фредди. — Оба замолчали, но потом он вдруг добавил: — слушает их Ангела. Иногда целыми днями слышно из её комнаты, что «шоу должно продолжаться», «мама, я убил человека», «скандал, об этом все узнают» и все в таком духе. Она тоже была Фредди, кстати. Только в Красной мантии. Без короны, правда, — она ещё в самом начале зарядила ей Джонни в лоб, он разозлился и выкинул ее, потом они весь вечер не разговаривали, пока я не предложил им наспор друг с другом выпить смесь из «Маргариты» и «Дайкири».       Блейз, засмеявшись, был рад не чувствовать себя идиотом. Гарфилд же мог говорить, когда хочет, — непринужденно, легко. Но чаще всего он размышлял о чем-то своем. Блейз не очень любил задумчивых людей. Несмотря на свою внутреннюю ужасную зажатость, он никогда не уходил в свои мысли, находясь с кем-то рядом. Напротив, Блейз имел тенденцию в каком-то роде угождать собеседнику: закрывать все неприятные паузы, развивать диалог. Он не успел что-то сказать — пришла Ангела. Через пару минут они заметили Джонни, переходящего дорогу с длинной сигаретой в зубах. — Ну-ка дай, — сказал Гарфилд и забрал у него сигарету. Тут же Ангела щелкнула полароидом. — Я просто не курю, — пояснил он Блейзу.       Потом они подождали, пока докурит Джонни, купили несколько бутылок маунтин-дью и поехали обратно. Хорошо, что школа относилась к прогулкам в город достаточно сносно и ставила лишь одно условие: быть на территории школы до девяти вечера.       Эта странная поездка будто бы развеяла облако напряженности и скованности в их общении. Настолько, что уже на следующий день Джонни сидел с Блейзом в столовой, не смотря на то, что рядом не было Марши, Гарфилд охотно дал свой конспект по греческим полисам, а Ангела похвалила его почерк.

***

— И снова ты, Блейз, опоздал! — развела руками миссис Эйбрамсон, сидя под самыми лучами предзакатного зимнего солнца в сиреневой блузке с накрахмаленным воротником, по которому то и дело пробегали солнечные зайчики от маленьких камней в браслете сидящей рядом девчонки с языкового факультета. — Извините, я… — Ничего, миссис Эйбрамсон, мы же только начали, — вдруг сказал Лео, сидящий рядом с ней. — Присаживайся, Блейз. Как я и говорил, у нас разговорное занятие — все равно предпоследнее в семестре. Как опоздавший, ты первый говоришь что-нибудь о себе. Психологический портрет, тип личности по какой-нибудь типологии, любимый фильм — что угодно.       Блейз, хоть и любящий поговорить о себе, но довольно стеснительный на самом деле, испытывал двоякое чувство. Он же ничего не знает, что о себе говорить! Какой любимый фильм? Он все фильмы любит, главное, чтобы резни немного было.       Они говорили о многом: о поп-культуре, культуре элитарной — о том, что можно встретить на каждом шагу и о том, что сложно понять до конца. Эти пятнадцать человек как-будто бы разделились на две группы. В первой каждый, наперебой, пытался урвать кусочек времени для разговора, вторая же сохраняла абсолютное единство, предпочитая слушать. — Да не был принц Альберт Виктор Джеком-потрошителем! — Миссис Эйбрамсон, кажется, никто не услышал — все были увлечены спором между Лео, Гарфилдом, Ангелой, Блейзом и Лилиан — той самой лингвистки с блестящим браслетом. — Ну прекратите, Джек-потрошитель и есть Джек-потрошитель! Какой-то псих, шляющийся по борделям вполне реальнее Ван-Гога и внука Виктории, занимающихся тем же, — сказал Блейз. — В любом случае, им не был принц Альберт — он был гомосексуален, зачем ему потрошить проституток? — сказала Лилиан. Она так обильно жестикулировала, даже говоря такую простую фразу, что все сидящие здесь боялись, как бы она, ненароком, не зацепила плечо бедной миссис Эйбрамсон, которая, судя по всему, уже сама пожалела, что пришла на это сборище. Оставила бы детишек на Лео, а сама бы уже давно раскрашивала бы свой глиняный горшок. — Его наклонности — лишь слухи, — заметил Лео. — Но многим подтвержденные. Или если это слухи, то почему слухи о поддельной записке про Джека-потрошителя не могут быть просто слухами? — Кажется, Блейз хотел добавить что-то еще, но в эту же минуту Ангела произнесла, причем с таким видом, как будто должна была осветить решающий аргумент: — Джеймс Стивен был женоненавистник. — И что это значит? — спросила Лилиан. — Стивен был наставником принца. Все мы знаем восприимчивость молодого ума и можем понять, как наставник и учитель мог повлиять на личность Альберта. К тому же, Стивен не хотел отпускать его в Кембридж, еще одно подтверждение их романтической связи и его «наклонностей», — сказал Гарфилд, и Лео тут же отозвался: — Бред. Полная ерунда, это не подтверждено. И Стивен не «не хотел отпускать его», Гарфилд, он просто считал принца идиотом. — Но женоненавистным наставником он все же был. Почему бы не пойти вырезать кишки проституткам, если тебе с самого отрочества чуть ли не внушают, что женщины — второй сорт, — сказала Ангела. — Если так, то все мужчины средневековья, должно быть, вырезали женщинам кишки, — усмехнулся Лео. — Зачем им было доходить до таких крайностей, если можно просто насиловать и убивать? — ответила Ангела. — И все же, это не принц, — сказала Лилиан, — он ходил по мужским борделям, а не женским. Говорю вам всем, это был Ван-Гог. Потрошитель регулярно писал письма в полицию, а однажды сделал большой промежуток между ними, именно в то время, когда Ван-Гог отрезал себе ухо! — Да не отрезал он себе ухо, — сказал Блейз. — И не потрошил людей. — Потрошил. Его приступы шизофрении с частичной потерей памяти приходились как раз на дни убийств, — доказывала Лилиан. — А может и правда Ван-Гог, — задумался Гарфилд. — У него мог быть мотив: огромная любовная неудача, приправленная шизофренией. Сложное детство сыграло роль. — Мотив не так уж и нужен. Человек может просто любить убивать, упиваясь властью, — заметил Лео. — Во всяком случае, теория с принцем интереснее, — сказала Ангела.       Время подходило к концу. Миссис Эйбрамсон засобиралась домой — горшок не покрасит сам себя. Она, как главная начальница здесь, прикрыла лавочку, всех заторопила и сама ушла. Когда же все начали уходить, Лео сказал: — Подождите! Я уезжаю послезавтра, больше мы не увидимся до конца каникул. Мне бы хотелось, кое-что вам подарить — Лилиан, передай по кругу, пожалуйста, пусть каждый возьмет себе. — Он дал ей оранжевый мешочек. Та, не глядя, достала небольшую фигурку, очень похожую на терракотовую и изображающую кота. Далее каждый вытянул себе подобную — кому-то попалась девушка, кому-то пëс или ворона. — Мои вам небольшие подарки на Рождество. — Вы у нас прямо Санта! — А то, Лилиан, — улыбнулся учитель. — Ну что же, до завтра, историки, до следующего семестра, все остальные! — И он скрылся за дверью.       Блейз, Гарфилд и Ангела шли в полутьме по пустому коридору. На плечи были небрежно накинуты пальто и плащи, за окном наступали сумерки, а свет нигде не горел. — Так и надо жить, — вдруг сказала Ангела, — как всякие Альберты. — Чтобы через сотню лет люди думали, убивал ты проституток или нет? — сказал Блейз. — Чтобы думали, к чему у тебя могли быть наклонности, — усмехнулся Гарфилд. Но Ангела сказала: — Чтобы через сотню лет о тебе хотя бы думали. — Лео странный, — заметил Блейз. — Совершенно обычный, — прокомментировал Гарфилд, смотря то ли на деревья за окном, то ли на собственное отражение. — Почему ты так считаешь? — спросила Ангела. — В прошлом году мы писали важный экзамен по истории, результаты отправляли в спонсирующий университет. Так вот, в итоге, когда все написали отлично или около того, он заказал нам торт. Помню, мы все взяли пледы и сидели на траве, в саду. — Вот это он даёт! — удивился Блейз, — в моей прошлой школе не то что фигурки — знания едва дарили. Года два назад историчка залетела, так вот целый семестр историю вёл биолог.       Гарфилд и Ангела были почти в шоке, ну и куда им, изнеженным идеально поданными знаниями, понять, каково каждый урок профильного предмета либо сидеть с плеером, либо слушать про хромосомы.       Домой Блейз вернулся раньше обычного — все-таки на уроке не надо было ничего зачитывать, ничего учить. Марша уже собиралась спать — она всегда рано ложилась, чтобы урвать хотя бы немного сна. Свет был еще включен, он поставил фигурку на свой стол и прошел к кровати, скинув на пол пальто. — Терракотовая фигурка? Как вовремя, — заметила Марша. — Вовремя? — спросил Блейз. — Ага, читала недавно про них. Где выцепил? — Лео подарил. Не подумай ничего, он всем подарил.       Марша зевнула. — Как интересно, — сказала она, — повезло же вам с ним. На биологии меня просто заедают. Они думают, раз я ничего не отвечаю, так я ничего и не знаю. — Все так и работает, — заметил Блейз.

***

      За одну неделю, что Блейз не выходил за пределы школы, город изменился до неузнаваемости. Обычно скромные и простые фасады магазинов и кафе сейчас пестрели рождественскими украшениями. Казалось, для одной только улицы завезли тонну мишуры! На стенах висели гирлянды, где — однотонные: золотые или белые, где —мигающие сотней разноцветных огоньков; на входных дверях красовались пышные еловые венки, облепленные шишками, колокольчиками, бантиками, фигурками, блестками и многими другими радостями; детские магазины и вовсе посходили с ума: они словно действительно соревновались в том, кто лучше украсит свои окна, полки и крыши, сделав себя подобием пряничного домика, а потому с яростью скупали мотки красных, зеленых, золотых и серебряных лент из атласа и парчи, искусственные елочки, разукрашенные всеми цветами радуги, игрушечных Санта-Клаусов и конфеты для этих милых корзинок, стоящих у окон. Далеко небольшой городок, достаточно невзрачный, как будто заново родился, ожил и вздумал начать тягаться с какой-нибудь Пикадилли, если, конечно, допустимо привести такое сравнение. Все повсюду дышало Рождеством: в добавок ко всем украшениям, из пекарен были слышны запахи корицы, сладкой глазури и имбиря, из магазинов доносились атмосферные мотивы Фрэнка Синатры и Боби Хелмса.       Блейз, Марша и Джонни сидели в кафе, за столиком у окна. Майлз расселся напротив них, на целых двух мягких стульях, неустанно болтая в ожидании заказа. Была пятница — последний учебный день в семестре, завтра предстояло собирать чемоданы и отправляться домой. Отметки стояли в табеле, все зачеты сданы, — более того, Джонни на отлично написал математику, а потому схватил первых попавшихся под руку людей и повел отмечать. Сначала пирожные, а потом бар. — И Кристиан же мне говорит про то, что ко мне клеятся! Но нет, я ж розу в зубы и пошел! Какой же я идиот, это ужас, ребята! Сколько я тогда выпил? Так вот же, он ни капли в тот вечер, и спасибо ему огромное, — откуда мне знать, что бы со мной сделали те испанцы, если бы он меня не увел… — Так, получается, к тебе приставали испанцы? — спросила Марша, впервые за весь месяц заинтересованная в разговоре с ним. Джонни кивнул. — А ты уверен, что приставали? Это же испанцы, они любого с ног до головы готовы расцеловать, — сказал Блейз. — В том и дело! Испанцы — лучшие люди на свете, я как увидел их компанию, то так обрадовался, что может быть лучше, чем тусить с испанцами всю ночь? Но Кристиан сказал, что они клеились, и прав был — меня один схватил за задницу. — Марша и Блейз улыбнулись, а Джонни продолжил: — как же я скучаю по Испании, и по Кубе тоже, и по Нью-Йорку… Почему нельзя просто путешествовать и ничего другого не делать? Говорю вам, так скоро дойдет до того, что брошу эту ботанику и стану менеджером по туризму. Но Испания, конечно, в самом сердце. Какое же там солнце, вот бы снова походить по Мадриду! В первый день, когда мы только приехали, я даже отдыхать не стал, — только в душ, переоделся и пошел гулять. И Кристиан со мной, люблю его за это — кажется, ему вообще никогда не нужен отдых, он может лечь заполночь, а потом в пять проснуться и потянуть всех на какой-то хайкинг. Мы целый день гуляли, только пару раз посидели в кафе, но только из-за того, что есть хотелось дико. Я еще не рассказывал, что было, когда мы зашли в Прадо, это ж позорище какое… — но его оборвала официантка, которая принесла заказ. — Неплохо, — прокомментировала Марша, оглядывая со всех сторон тарелки с пончиками, безе и имбирным печеньем, таким ароматным и теплым. — Вот, это те самые пончики, я как-то в кафетерии говорил про них. А ну быстро пробуйте! — скомандовал Джонни и сам просто налетел на них.       Марша попробовала. На вкус такие же, как и на вид — неплохие. Ей даже захотелось съесть целых два — не знала она, было ли что-то невероятное в этих достаточно крупных, мягких, политых разноцветной глазурью и посыпанных кондитерской посыпкой в виде сердечек и елочек пончиках, или в ней наконец-то проснулся здоровый зверский аппетит после того, как она целую неделю сидела на одних овощах, хлебе и молоке. Она ела и почти не слушала, что там говорил Джонни о Прадо, об охранниках и его кузене Кристиане. Марша вдыхала пряные запахи, как уже говорилось, корицы, имбиря и других рождественских прелестей, витающих по всему помещению, и вслушивалась в текст песни о колокольчиках, что звенят рок.       Погруженная в предпраздничную воронку, она не сразу заметила, как Джонни вдруг стал говорить громче и жестикулировать еще больше — совсем как Лилиан из драмкружка, о которой говорил Блейз. — И знаете, у этих испанцев была традиция о двенадцати виноградинах. Не слышали? На Новый год они с каждым ударом часов съедают по виноградине. Я как раз хочу попробовать в этом году — какой-то итальянский друг отца владеет виноградной плантацией, он чуть ли не клянется, что виноград просто отменнейший. А вот на прошлый Новый год мы с Кристианом решили сделать так же, только с вином. Двенадцать шотов, почти залпом. Как же мне было тогда плохо, а этот вон ничего, отоспался и уже в два часа дня во всю бегал вокруг дома. Он мой лучший друг, наверное, — а друзей у меня много! Но мне кажется, что Кристиан единственный меня нормально понимает. Только бесит, что порой он такой серьёзный, так ко всему относится, просто жуть… — Эй, Джонатан!       Все обернулись. К ним направлялся молодой человек лет девятнадцати на вид. Он был среднего роста, с длинными руками и чуть кривыми ногами, стройный, узкоплечий, в темно-синем джемпере, песочной короткой куртке, подбитой искусственным мехом, и в огромных джинсах, вошедших в обиход совсем недавно и так сильно раздражавших Маршу. У него были короткостриженные светлые волосы, выступающий подбородок и лоб, крупный нос и большой рот с плоскими, но широкими губами. Когда он, наконец, подошел к ним, Джонни обернулся, широко улыбнувшись. — Я Джон, а не Джонатан, — сказал он. — Да ладно, Джонни, что Джон, что Джонатан — тот же хер, — усмехнулся незнакомец. — Ну-ка, подвинься, малышка.       Марша не успела ничего сказать — он задом подтолкнул ее в сторону, а сам уселся на ее место. Она решила, что уже ненавидит его, а через некоторое время поняла, что скрипит зубами, совсем как герои из мультфильмов. — Как жизнь, Джонни? — спросил он, расставив ноги так широко, что Марша почти вжалась в окно. — Да прямо ключом бьет, Ноа, — ответил Майлз и сделал глоток из своей чашки. — Неужели смог отделаться от этой Сью? Такая пташка она, и чем только тебя не устраивала, Майлз? — спросил Ноа и нагло улыбнулся во весь рот, обнажая крупные, слегка неровные зубы. — Сью? — спросил Блейз, до этого момента тихо сидевший рядом с Джонни. — Его бывшая подружка, все бегала и бегала за ним, вот прохода не давала, зато давала все остальное. — Он рассмеялся своей шутке, Марша и Блейз, в недоумении от настолько явной ее третьесортности, переглянулись, на лице же Джонни, с самого появления Ноа, натянутую улыбку не сменяли другие эмоции. — Да, та еще штучка она была, но мы расстались мирно. — А помнишь ты, как она завалилась в полночь к тебе, весь дом перебудила! — Ноа, — протянул Майлз, — неужели ты пришел говорить о моих бывших подружках? Какие у тебя дела ко мне?       Джонни сделал акцент на слове «подружках». Марша, не отрывая глаз, смотрела на развернувшуюся перед ней, извращенную комедию. Она испытывала крайнюю неприязнь к этому Ноа. Откуда он вообще взялся? Сесть за стол, даже не зная точного имени знакомого, и начать говорить о его бывших? Кто так вообще делает? Насколько выкуренные мозги нужно иметь? Кроме того, что-то в его образе придавало ему сходство с обезьяной — его широкие ухмылки, постоянные ужимки, бегающие глаза и эти огромные ноги, прижавшие ее к самому углу дивана. Джонни Майлз же, всегда расслабленный и искренний, до жути говорливый, сейчас будто бы застыл. Он нервно постукивал мизинцем по столу и не переставал улыбаться, а неестественность его улыбки была так же очевидна, как и сортирность юмора его знакомого. — Да нет дел, Джонни, просто повидаться со старым приятелем пришел. Хорошо мы время проводили, есть что вспомнить. А я в этой дыре застрял надолго, бросил школу и устроился в магазин видеокассет. Если захочешь встретиться, заходи на Верити-Лейн, 48. Может еще и купишь что, кассеты же отличные, мать твою! Ладно, я тут вам, походу, мешаю. Бывай. — Он, оправив воротник куртки, вышел на улицу широкими шагами, широко распахнув дверь. Марша спокойно выдохнула, перестав чувствовать себя консервированной рыбой. Наконец-то этот широкий ушел! Джонни проводил его взглядом, откашлялся и принялся снова за свой пончик. Некоторое время все молчали. Ноа еще несколько минут стоял у входа в кафе и курил. Когда Блейз заговорил, его уже не было. — И кто это? — спросил он. — Старый приятель, он сам сказал. Забей на него, — ответил Джонни.       Когда все трое сидели в баре и ждали второй порции шотов, о случае в кафе никто почти не вспоминал. По Джонни вообще не было видно, что час назад он пережил пять минут пренеприятнейшего разговора, во время которого он перед новыми друзьями единственный раз выглядел напряженным. Он снова говорил и говорил, Блейз говорил почти столько же, Марша хотела вернуться в школу, но эти двое ее не пускали, умоляли и настаивали, так что она решила остаться. В конце концов, в последнее время она чувствует себя куда лучше, а еще намного приятнее сидеть в этом баре с негромкой музыкой и достаточно качественным алкоголем, чем попасть в сеть щебечущих соседок по дому, которые обязательно начнут ее распрашивать обо всем, что с ней когда-либо приключалось. Спустя время она начала расслабляться. — А потом я оборачиваюсь и вижу там её! Уверяю, весь класс просто обезумел…       Когда Марша громко и заливисто рассмеялась после очередного рассказала Майлза, оба посмотрели на нее с удивлением. Оно было и понятно — от Марши обычно и улыбки не увидишь, и слова доброго не услышишь, а тут такое. — Нет, я серьезно Джонни, с тобой происходит столько всего, столько всего… — говорила она, а потом запрокинула голову, выпив «Зеленого мексиканца». — Я только сейчас подумал, почему нам подают спиртное? — спросил все еще пораженный поведением сестры Блейз у Джонни. — У меня друзья здесь, почему им меня не порадовать?       Блейз усмехнулся, допивая свой коктейль. На самом деле, до этого он никогда почти не пил и, наверное, поэтому у него немного начала кружиться голова. О Марше такого сказать было нельзя — держалась и чувствовала себя молодцом, настолько, что глаза Джонни почти вылетали из орбит. Эта тихая, грустная Марша, куда она делась? Как же действует алкоголь на некоторых людей, просто меняет до неузнаваемости.       Если же Марша с каждым шотом становилась все расслабленнее, то Блейз с каждой минутой все плохел. Голова отяжелела, и он слышал лишь обрывки фраз и отголоски модной музыки из приемника. —…Он думал, что я ушел… —…Потом она посмотрела на меня та-акими глазами!..       Смех Марши эхом раздавался в голове. —… А я как-то сказал Блейзу…       Глаза потеряли фокус, и все вокруг расплылось. —… Блейз, ты слышишь? Блейз!       Но его голова со свинцовой тяжестью упала на барную стойку.

***

      Когда-то давно Блейз изучал творчество Ричарда Дадда. Бесчисленное множество различных завитков, загогулин и линий. Маленькие человечки, огромные грибы, травинки и цветы, короли эльфов с причудливыми разноцветными коронами в два раза больше их голов, буйство событий, безжизненные или, напротив, чересчур радостные, или злые, или озабоченные чем-то лица людей. Сумасшедшие, невероятные, гениальные, завораживающие и отталкивающие картины. Хитрый Пак, сморенная сном Титания, крылатые люди, поросли гигантских трав — все когда-то мешалось в его голове. А сейчас он будто бы попал в мир, где в мешанину этих картин периодически вклинивались строгие рембрандтовские эпизоды, становились своеобразной темной виньеткой, опоясывающей эту пляску безумия. Младенческое лицо Пака вдруг сменялось ликом юной Саскии, а беззаботная молодая Титания оборачивалась умудренной годами Минервой.       Блейз видел костры. Не большие, а такие яркие и теплые — ему хотелось раздеться догола. В голове карканье ворон путалось со смехом, воплями и отголосками чарующей мелодии, сыгранной на укулеле. Хвойные деревья столбами устремлялись к самому небу, указывая макушками на полный, светлый диск луны. Ветер шевелил их, с виду неподъемные, огромные ветви.       Вокруг бегали люди, словно завернутые в белые простыни, а он все ел и ел виноград. Сок то и дело брызгал в сторону, а еще он съедал лишь мякоть, выплевывая кожуру на сухую и твердую землю, покрытую еловыми иголками.       Ему хотелось танцевать. Встать, обежать сотню кругов вокруг костра, выпустить из себя все-все-все движения тела, замысловатые и нет. Но он лежал, прикованный к этой твердой земле своей собственной тяжестью. Блейзу казалось, что еще немного, еще чуть-чуть, и он ринется в костер. Он не знал, почему и от чего. Он просто хотел ощутить этот жар, согреть свои руки… — Что?.. — произнес Блейз, лежа на пожухлой траве.       Он перевернулся на спину, попытался сесть и снова упал. Листья и иголки прилипли к его щеке. Блейз смотрел вверх: наступал рассвет, деревья все так же неслись к плотным, запеленавшим все небо, платиновым облакам. Временами раздавалось одинокое карканье вороны.       Неужели на него так сильно подействовали эта пара несчастных шотов? Почему он лежит в полурасстегнутой рубашке посреди вороха опавшей листвы? Да, он неопытный пьяница, но это какое-то безумие! Ему влетит? Его уже выгнали из школы за то, что он не был в общежитии к положенному часу? Голова нещадно болела.       Спустя минуту он встал, чуть пошатнувшись. В нескольких десятках метров от себя, Блейз увидел знакомые домики. Оказывается, он ушел не так далеко.       Солнце все не проглядывалось, Блейз поплелся к школе, временами срываясь на бег. Он должен был пробраться в комнату до того, как придет проверяющий. А потом собрать все вещи и как можно скорее отправиться домой.       С неба посыпались первые хлопья первого в этом году снега.