II
21 июля 2020 г., 13:19
За окном автомобиля миля за милей тянулись леса. Дэйв — шафер — водил до жути равномерно, с идеальной средней скоростью, не ускоряясь, не замедляясь. От того казалось, что время будто бы застыло, и они никогда не доедут до дома. Марша и Блейз невинно солгали — они жили не в Ричмонде, их особняк располагался в городском округе, а потому и путь до него занимал на два часа больше.
Марша спала, прислонившись к двери; в поезде её раздражало всё — от стука колёс, до сопения пассажиров (звукоизоляция была никакая!) — так что поспать она могла только в машине, которая действовала на нее совершенно обратным образом. Самолеты до студенческого городка, что находился рядом со школой, не летали (о многочисленных пятилетних обещаниях постройки аэропорта просто-напросто бессовестно забыли), поэтому было принято решение отправлять детей в путешествие на поезде.
Блейз сидел рядом, считая деревья за окном и представляя, что утреннее, бледное, маленькое солнце гонится за автомобилем. Он не мог и не хотел засыпать, к тому же время на него совсем не давило — он не замечал его, погруженный в свои мысли. А думал Блейз о своих похождениях однодневной давности. В его рыжей и далеко не глупой голове случившееся просто не укладывалось! Упасть на барную стойку, а очнуться в лесу. Свои смутные странные воспоминания о диких танцах, винограде и костре он мог объяснить, и очень даже обоснованно. На самом деле подобные вещи были для него обычным делом — ему снилась то Мадонна, напялившая на себя рекламный костюм фаст-фуда, которую катала на своей спине сама британская королева под музыкальное сопровождение в виде песни «Sex Pistols» о каком-то фашистском режиме; то бассейн, наполненный колой, помыться в котором его звал биолог из прошлой школы. Так что, учитывая яркость его подсознания, что намешивало Блейзу сновидений не хуже, чем какой-то испанец, о котором рассказывал Джонни, — ЛСД-коктейли, какое-то там видение о лесных танцульках было для него абсолютным пустяком. Конечно, можно было предположить, что Джонни, пусть и не очень заботливо довёз его до общежития и оставил пьяным под дверью. Но, если так, то где была Марша? В таком случае Блейз, до жути оскорбленный, злился на них обоих. Ни с ним, ни с ней Блейз так и не смог поговорить. С Джонни они просто-напросто разминулись — когда Блейз дополз до домиков, Майлз спал, как сурок, и проспал до обеда (спал он всегда ужасно крепко), а пока Блейз бегал за плеером, оставленным в историческом классе (какое чудо, что он о нем вспомнил, иначе следующий день в дороге вышел бы настоящим мучением), Джонни взял готовенькие чемоданчики и умотал в город, а потом и в родную Пенсильванию. С Маршей дела обстояли чуть сложнее: зайдя в дом на рассвете, Блейз её не обнаружил — судя по всему, Марша, как обычно, сидела в парке; потом, вернувшись в общежитие, она с порога сказала: «Блейз, не лезь ко мне — голова раскалывается» и упала на кровать, так что Блейзу не только не удалось получить ответ, а еще и чемодан за неё пришлось собирать; такси с этой стервой Блэк подлетело чуть ли не к порогу школы, а потом она, воимя соблюдения тишины, залезла с ними в одно купе в поезде. Так что остаться с Маршей наедине в тот день никак не получилось, а спрашивать при Блэк что-то вроде «Эй, Марша, не поделишься секретиком, почему я после бара оказался в лесу полураздетый и ничегошеньки не помню?» чего-то не очень хотелось. Сложно представить, что бы сделала миссис Блэк — этот категоричный и строгий оплот дисциплины, — услышь она хоть намек на слово «бар». К огромному счастью, эта тюремщица осталась в Ричмонде, а Марша и Блейз спокойно поехали домой, но вот шутка — Марша, месяц страдающая бессонницей, взяла и заснула.
Он наблюдал за «летящими» пейзажами Верджинии. Как же все вокруг было бледно, сыро и отвратительно. Верджиния прекрасна осенью, но зимой это не штат, а какой-то тихий ужас. Снега толком нет, солнце тоже особо не светит, и в итоге тебе просто холодно, и холод этот ничем не компенсируется. Это тебе не залитая солнцем Калифорния, где круглый год можно ходить в купальнике, не Нью-Йорк — невероятно уютный зимой, впускающий в гости под Рождество холодные ветра и снежные тучи со стороны Канады, а просто Верджиния — сырая и неприглядная. Блейз ненавидел этот штат, а еще ему показался невероятно забавным тот факт, что слушая песню о том, что «Я был бы в порядке, если бы находился в ЛА», он заметил маленькую церковку в нескольких метрах от извилистой дороги. Тогда он, к слову, и понял, что путь почти закончен, ведь старая церковь служила для него некоторым ориентиром.
Блейз был прав. Уже через четверть часа, Дэйв въезжал во двор через кованые, сделанные на заказ в Австрии, большие ворота. Подводя их к особняку, дорога сужалась.
— Марша, вставай, — Блейз затормошил спутницу, и она с трудом разлепила глаза. — Мы на месте.
В следующую же минуту Блейз, захватив рюкзак, вылез из машины.
На огромном застекленном крыльце дома, отделанном красивыми фикусами, изящными колоннами и совершенно неуместной лепниной, стояли двое. Мужчина был низкорослый, но крепкого телосложения, в синем костюме, с проглядывающей лысиной среди темных густых волос; с залегшими у глубоко посаженных глаз и тонкого рта морщинами, опущенными, словно нахмуренными, густыми черными бровями и щетиной на квадратном лице. Женщина же напротив была довольно высокой и тонкой, напоминающая своим силуэтом и глазами, в которых, впрочем, будто бы находились льдинки, изящно стареющую лань; её светло-русые волосы были собраны заколкой на затылке, а одета она была в голубой твидовый костюм, оттеняющий её светлую кожу. Мистер и миссис Дэвис стояли у парадного входа во всей своей красе и наблюдали за подъехавшим к стоянке автомобилем.
— Здравствуй, Блейз, — сказала Памела Дэвис, когда он подошел к ним.
— Здравствуй, — сказал Блейз негромко.
— Блейз, — Кит Дэвис скупо кивнул и пожал ему руку, приветствуя.
Следом за ним, к дому подошла Марша.
— Здравствуй, Марша, — продублировала жещина. Её муж сказал то же самое.
— Здравствуйте, — ответила Марша им двоим.
— Ну что же, проходите в дом. Гилл занесёт ваши вещи, а Труди приготовила комнаты еще вчера, — сказала Памела, и завела в дом детей. Кит остался стоять на крыльце и закурил сигару.
Они втроем шли к мраморной лестнице по длинному коридору, с бледно-голубыми стенами, увешанными разными картинами, купленными на всевозможных аукционах. Каблуки Памелы отчетливо стучали по белому полу, а сама она неустанно говорила, так строго (хотя, возможно подобный эффект создавал её голос — звонкий и прохладный) и объясняя каждую мелочь, словно раздавала своеобразные распоряжения или проводила экскурсию.
— …Ель должны нарядить к обеду. Сегодня в восемь вечера приедет пятнадцать гостей, они пробудут у нас до полуночи. Вы же можете уйти к себе уже в десять, главное — ничего лишнего при них и, тем более, за столом. Кит через полчаса направляется в Ричмонд — его идиоты в который раз что-то напутали, — должен приехать к семи. Вам купить чего-нибудь? Мы приобрели подарки ещё за неделю до вашего приезда, но я не о них. Может, вы хотите сладостей из определенного магазина? К слову, завтра мы с Китом навестим Монтгомери, на следующий день — Кэррингтонов, а потом улетаем в Швейцарию — у Кита дела. Вы остаётесь дома…
Поговаривали, Кит Дэвис начинал свой бизнес простым барыгой — как бы не было стереотипно — привозил кокаин из Мексики. Однажды сорвал большой куш: было какое-то сложное дело, он со всем более, чем удачно справился, следственно — получил повышение и много-много денег, сколько он в жизни до того не видел. Ещё лет пять работал внезакона, а потом перешел на легальную табачную промышленность — сейчас в его владениях огромные плантации неподалёку от шикарного особняка. Впрочем, это были только слухи, ничем основательно не подтвержденные. Памела была угасающей манекенщицей, когда они встретились двадцать лет назад — стройная, до невозможности изящная и от чего-то очень печальная, она очаровала Кита при первой же встрече. Через полгода он вёз ее, одетую в подвенечное платье, в невероятно вычурном лимузине к их новому, только что отстроенному дому. Они поженились, а детей все не было и не было. Оказалось, что Кит бесплоден. Несмотря на их состояние, Дэвисы не стремились посещать лучших германских специалистов, как то негласно положено, чтобы как можно быстрее обзавестись наследниками. На самом деле, они были чайлдфри в каком-то роде — ну ни капли эту семейную пару не прельщала забота о милых малышах, покупка пеленок, детских книжек и всего подобного.
Блейз и Марша не были братом и сестрой. Они даже не были Дэвисами — Блейз Андерсен и Марша Уиллис. В этот дом новоиспеченные родственники попали всего полтора месяца назад, а потому и были определены в уже известную школу-пансион так некстати — в конце первого семестра. Дэвисы представили их всем своим друзьям как детей погибшей кузины Памелы. Отчасти, это было так — мать Марши была её кузиной, только вот погибла она уже как десять лет назад, и непонятно почему Дэвисы вспомнили о бедной сиротке именно сейчас. Естественно, этот факт скрыли от всех. Большую часть жизни Марша слонялась от одной приёмной семьи к другой. Блейз — чуть меньше: бабушка забрала его к себе от закоренелых наркош-родителей, которые, к слову, прожили после этого совсем недолго, но, конечно, не из-за грусти по сыну — отец разбился на байке, а мать схватила передоз по этому поводу. Бабушка Блейза умерла, когда ему было тринадцать, и тогда начался самый страшный его кошмар. Почему же Марша и Блейз оказались в одной лодке? Приёмные семьи отказались от них в одно время, и несчастные оказались совсем рядом в списке опеки. И то ли потому, что Кит был слегка патриархален, хотел себе наследника и увидел такую кандидатуру (к слову, Блейз и Марша были уже знакомы, так как жили год по соседству), то ли потому, что Дэвисам стало его жаль (он нигде не задерживался долго, а последняя семья и вовсе была настоящим ужасом), ведь они могли себе позволить содержать двух подростков и, несмотря на некоторые затемненные подробности их биографий, Памелу и Кита нельзя было назвать плохими людьми. Во всяком случае, Блейза не до конца понятная причина его усыновления отнюдь не смущала — главное, что сейчас он мог получить хорошее образование, много путешествий и костюмы от «Армани».
Комнаты Блейза и Марши находились напротив друг-друга. Блейз, за то недолгое пребывание здесь, успел сделать своё «убежище» очень уютным и даже немного загроможденным — огромная кровать, различные статуэтки, несколько картин, патефон, большие платяные итальянские шкафы, книжные полки (с комиксами и лекциями по истории, конечно же), даже личная беговая дорожка и много чего другого — мог теперь себе позволить и позволял. Комната Марши была абсолютной противоположностью: в ней стоял небольшой диван, письменный стол и вешалка для одежды, а единственным украшением одинокой крашеной стены служил огромный плакат с Миком Джаггером — единственная вещь, которую она приобрела, впервые посетив Ричмонд. Как ни странно, Марша никогда не запирала дверь, а вот Блейз, напротив, строго охранял своё личное пространство и потому приобрел два замка. Марша шутила, что у него просто-напросто комната напичкана этими душными, «взрослыми» журналами и кассетами с голыми дамочками, а Блейз обижался.
Сегодня Блейз даже не успел закрыть комнату — сразу лёг спать. Когда проснулся, на часах было без двадцати восемь, у зеркала напротив кровати, которое отражало его милое и невероятно опухшее лицо, стояла вешалка с выглаженным бордовым костюмом, упакованным в полиэтилен. Совсем скоро должны приехать гости, а он был совершенно не готов, хотя ждал этого события уже неделю. Ему было известно, что рождественские приёмы — регулярное событие в семье Дэвисов. В этом году, права, было очень мало человек — Памела сказала, что позовут лишь близких друзей. Во всяком случае, будь там хоть сотня, хоть дюжина этих богатых людей, Блейз должен был блистать. Когда он только попал в этот дом, к этим людям, он подумал: что это ещё, как не самое настоящее провидение? Подобный шанс простому сироте без цента за душой выпадает один на миллион. Он обязан взять всё. Завести знакомства, произвести хорошее впечатление, влюбить в себя всех, кто имеет хоть какое-то влияние. Блейз хотел хорошо жить, жить ту самую жизнь, о которой всё время грезил, как о чем-то призрачно-недосягаемом. У него была своя американская мечта, и он хотел и вполне мог её достигнуть.
Только проснувшись, Блейз тотчас вскочил с кровати и побежал в собственную ванную комнату. Кажется, пока умывался, истратил целый литр ледяной воды. Потом оделся, уложил волосы и, только собравшись выйти за дверь, заметил электронное письмо на новом компьютере. Его огромное любопытство толкало его посмотреть, что там и от кого, но разум заставил примириться с предположением, что это лишь спам, и выйти наконец встречать прибывших.
Никто и никогда не осмелился бы оспорить то, что Памела Дэвис устраивала вечеринки лучше всех в Верджинии и не только. Будь то праздник на свое, такое далекое, «сладкое шестнадцатилетие», девичник для подруги, рождественский прием или собственная свадьба. Празднества всегда были на высоте. Сегодняшнее событие не являлось исключением. Это был первый праздник Блейза и Марши в этом доме. По правде говоря, они и к обычному состоянию особняка привыкнуть не успели, так как прожили в нём совсем немного, — чего уж говорить о праздничном его виде. А украшен дом был поистине великолепно: в самой большой в доме гостиной из всех трех, посреди двух огромных, во всю высоту стены, французских окон, завешенных кобальтового цвета бархатными гардинами, богато расшитыми золотыми нитями, стояла гигантская пышная ель; живое дерево одаряло комнату свежим ароматом хвои, на нём было закреплено много-много золотистых, бордовых, серебристых шаров и бантов, и непрерывно светились маленькие огоньки; кроме того, сегодня повесили новую люстру, такую громадную и крепкую на вид, что, казалось, можно встать на стул, повиснуть на ней и кататься сколько хочешь; к слову, она не была включена — комнату приглушенно освещали несколько десятков свечей, свет которых так завораживающе отражался в сотне стекляшек этой люстры; стол был длинный, покрытый бордовой скатертью, уставленный высокими свечами, вышитыми салфетками цвета слоновой кости и самым лучшим хрусталем.
Во главе стола сидел Кит, недалеко от него расположились Марша и Блейз, которые еле сдерживали себя от того, чтобы не начать пялиться на Саяну. Ее появление было уж слишком неожиданным — Джонни как-то проболтался, что каникулы она должна провести в Шотландии, да и вообще, Саяна была последней, кого ожидали увидеть здесь Марша и Блейз, максимум — вездесущего Джонни, которого можно встретить хоть в путешествии ко дну Атлантического океана. Но вот, не смотря ни на что, когда до полного сбора оставалось каких-то три человека, в холле появилась она с матерью. Чёрные короткие волосы Саяны были «по-джентельменски» уложены гелем назад, на ней было надето простое, но изящное черное платье до колена, отделанное тонким кружевом, с пышными рукавами и высоким воротником (Марша тогда даже возмутилась, ведь для нее Памела приготовила ужасное оранжевое шелковое платье, от которого так и веяло гламуром Западного побережья, и отказывалась менять на другое; кроме того ей еще и волосы завили, так что теперь Марша напоминала себе Скарлет О’Хару, которую не любила больше всех из героинь мировой классики). Мать же Саяны выглядела совершенной ей противоположностью: нарощенные волосы, собранные на затылке в сложную прическу, облегающее платье яркого лазурного цвета с далеко не скромным декольте, которое украшало серебряное ожерелье с крупным камнем в центре.
Оказалось, что миссис Финниган — давняя приятельница Памелы. Памела была моделью, а Нэнси — достаточно востребованной в то время визажисткой, так и познакомились перед очередной съемкой. Нэнси, как и подруга, оставила эту сферу, выйдя за очень известного адвоката, который, кстати, сейчас лежал дома с воспалением легких. Неподалеку от Ричмонда жила мать Нэнси, так что, хоть, по словам Джонни, Саяна и жила в сотне миль от Вирджинии, ей с матерью ничего не помешало вовремя прибыть на Рождество у Дэвисов.
Подавали много всего и, конечно, индейку, как и положено в этот день. Блейзу мясо совсем не понравилось, к тому же он обладал некими притязаниями на вегетарианство; Марша же наоборот уплетала его за обе щеки. Саяна даже не притронулась к еде — только потягивала ягодный пунш и смотрела в тарелку (за что на неё несколько раз злобно шикала мать — как же это неприлично — совсем ничего не съесть и ни с кем даже не пытаться говорить, кого она вырастила?!). А Блейз говорил и говорил. Он очаровательно улыбался на каждую, пусть и не особо смешную шутку; соблюдал абсолютно все правила из той маленькой, но увесистой книжки по этикету, которая лежала на письменном столе в его комнате, и которую он уже знал ни чуть не хуже, чем период правления Елизаветы Тюдор; Блейз был полностью уверен в том, что он блистает.
— Так куда вы, молодой человек, собираетесь поступать? Лига плюща? Советую Пенсильванский университет! Филадельфия прекрасна, — говорил мистер Принс — владелец бакалейной фабрики и просто невероятный болтун. — К тому же, год назад его окончил мой племянник — в восторге на все сто процентов. А еще, говорил он мне, что у них забавная традиция такая есть: открывать окна в полночь во время сессии и орать, что есть мочи.
— Оскар, молодые люди делают это и не поступая ни в какую Лигу плюща, — улыбнулась сидящая рядом с Блейзом, довольно очаровательная миссис Барбиери. Блейз, заметивший еще в самом начале вечера ее простое, но такое красивое оливковое платье, улыбнулся и сказал:
— Пенсильвания — отличный выбор, но душа моя лежит в Англию. Как бы ни было тривиально, я сейчас выбираю между Оксфордом и Кембриджем. Исторический факультет.
— Исторический факультет! Я думал об экономическом — кто-то же должен продолжать дело Кита.
— Ничего, мистер Принс, у Кита всё под контролем, — ответил Блейз.
Он абсолютно забыл о том, что прошло два часа, и можно спокойно идти в комнату (изначально Блейз планировал побыть с гостями некоторую часть времени, порисоваться, а потом уйти к себе, чтобы ничего вдруг не натворить, к тому же, он был уверен, что праздник его утомит; но сейчас, к большому его удивлению, Блейз чувствовал себя вполне уверено — он шутил, говорил, ел и всё делал правильно; а ещё у него возник неподдельный интерес к этому занятию — как будто он играл в азартную игру «не оплошай перед толстосумом» и всё время выигрывал). Только через четверть часа Блейз заметил, что Марши, как и Саяны, за столом уже нет.
***
Марша не питала особой любви к собственной внешности: волосы жидкие, излишняя худоба, кажется, слишком длинные руки и ноги, бледня кожа; она даже не подходила под этот пресловутый «героиновый шик» — её щеки были слишком здоровыми и румяными, хоть и не полными. В этом ужасном платье она просто смотреть на себя не могла без осуждения — именно поэтому, проходя в коридоре мимо большого зеркала с позолоченной рамой, Марша остановилась и начала думать обо всем плохом — в основном об этом дурацком платье, которое болталось на ней как на вешалке (а не как на Саяне её изящные пиджаки), желтило кожу и невероятно бесило этим тупым цветком, пришитым в середине лифа. У Памелы было отменное стильное чутье, которое, впрочем, распространялось только на нее — всех остальных она просто подгоняла под свой вкус, одевала их в то, во что оделась бы сама и выглядела потрясающе, не заботясь о том, пойдет ли такая одежда другим или нет. От злого недовольства, Марша оторвала от платья злополучного блестящего гибрида маргаритки и розочки — всё равно Памела бы не позволила бы надеть то же платье на еще одну встречу (иногда Марше казалось, что она для Памелы как личная барби), да и сама Марша бы не стала этого делать — и кинула назад. — Ай. — Сзади послышался спокойный, знакомый женский голос. Марша обернулась — позади нее стояла Саяна, под ногами которой лежал только что оторванный цветок. — Он попал мне прямо в щеку. — Извини, пожалуйста, — сказала Марша. — Мне поднять, или?.. — спросила Саяна, посмотрев на цветок. — Не смей, он меня бесит, а Маргарет — стерва, пусть убирает. — Весело. — Не то слово. Обе замолчали. Саяна перешагнула через цветок и направилась вперед. — Что ты здесь делаешь? — спросила Марша. — Ты разве не должна быть с матерью? — Она отпустила меня постоять на улице, чтобы я ее не позорила. Всем сказала, что у меня закружилась голова. Ненавижу подобные встречи. — Голос Саяны был прохладным и немного отчужденным. — А ты что тут? — Памела сказала, что мы с Блейзом можем уйти в десять. — Твой брат что-то не спешит покидать их, — заметила Финниган. — Он у меня выпендрежник, — краем губ улыбнулась Марша. — Когда мать сказала, что едем к Дэвисам, последние Дэвисы, о ком подумала, это были вы с Блейзом. — Аналогично. Разве ты не должна быть в Шотландии? Саяна вздохнула: — Джонни — дурак. Сказала же ему, что возможно уеду, главное — не трепай никому. Марша улыбнулась. — У тебя красивое платье, — сказала она. — Спасибо. Почему ты рвешь своё? — Я его ненавижу, меня заставили. — Тут Марша еще сильнее зажалась сама в себе (ее плечи были опущены весь вечер, осанка просто никакая, и все из-за этого платья, в котором она чувствовала себя некудышной тропической гусеницей). — Да уж, такое бы даже Лилиан с языкового не надела. Но ты все равно милая. — Спасибо. Так куда ты идешь? Всё Рождество простоишь на улице? — спросила Марша. — Вообще-то я хотела посидеть в холле. У меня в клатче Диккенс. Очень поэтично, не думаешь? — И все же, Скрудж, я могла бы предложить пойти в другую гостиную. Там мини-кинотеатр и есть даже кассета с «Кудряшкой Сью», — предложила Марша. — Пожалуй, откажусь. Мать хватится, она хотела уехать пораньше. — Ну, ладно. Пока тогда. — Пока. Обе девушки разошлись в противоположные стороны.***
Блейз вернулся в комнату заполночь. Всё было просто отлично! Кажется, все и правда были от него в восторге. Он заглянул в комнату Марши, которая обычно никак не может заснуть в это время, чтобы поделиться эмоциями, ведь всё действительно прошло хорошо, и он чувствовал прилив сил, но она спала. Блейз лишь улыбнулся — наверное, с ней снова все хорошо — и зашел к себе. Он скинул одежду и побежал в душ. Только собираясь ложиться спать, вспомнил об оставленном письме. Он сел на мягкий золотистый пуф и включил компьютер. Содержание было следующим:«Эй, Блейз, с Рождеством! Зову тебя и Маршу к себе в Филадельфию погостить недельку, приезжай хоть завтра. К тому же, на Новый год устраиваю тусовку. Ответь да или нет, я вышлю адрес.
Джонни М.»
Блейз был приятно удивлен. Одни плюсы: не придется торчать все каникулы в пустом особняке, где кроме него и Марши останется всего пара слуг, поговорит с этим засранцем о своих пьяных приключениях (ведь Марша ему толком ничего объяснить не смогла — оказывается, в баре она встретила одну из соседок по дому, которых так избегала, та довела ее до комнаты, так как Марше становилось нехорошо; честное слово, Блейз и Джонни — порядочные люди, и сами уже собирались уезжать, чтобы доставить ее домой, но тут нарисовалась Рири и предложила свою помощь). Он повременил со сном — уселся на пуфе и написал ответ, что конечно же приедет тридцатого декабря. Следующие дни были одними из тех, в которые ты делаешь слишком много, но и не делаешь ничего. Блейз был рад, что они не тянулись медленно и скучно. На второй день пребывания здесь, Марша и Блейз распаковывали подарки (Марша, конечно же, проснулась раньше всех, но первый час после пробуждения просто сидела и пялилась в окно на голые, идеально-ровные деревья, совсем как кошка на птиц). Блейз получил новейшую игровую приставку и редкие книги — собрание сочинений одного известного историка (не смотря на то, что Блейз предпочитал документалки, он был очень рад), Марша же — ценную коллекцию музыкальных пластинок, приобретенную на Нью-Йоркском аукционе за очень даже кругленькую сумму. Весь день Блейз то пробовал приставку, то пролистывал книги и в итоге просто бегал от одного к другому, так толком ничего и не сделав; Марша полдня пролежала на кровати под любимые мелодии «Queen» и еще полдня слонялась по дому и саду. На третий день все Дэвисы собрались в город (даже Марша, так как к ней вернулся аппетит, и она просто безумно хотела поесть суши). Конечно, сразу залететь в суши-бар и спокойно поесть ей не удалось — Блейз потащил в торговый центр, приговаривая, что у нее совсем нет одежды, а это не дело, так как в их новой школе все выглядят таким образом, словно являются музами Лагерфельда. Когда новоиспеченный брат набрал ей платьев, блузок, джинс и всего прочего (что оказалось наудивление очень симпатично — вкус у Блейза был явно лучше, чем у Памелы, а главное — эмпатичным), Марша спокойно направилась есть свои суши, а Блейз с Памелой куда-то ушли (Кит еще с самого начала испарился по делам). Когда Блейз и Памела вышли из бутика, где выбирали новую вазу для холла — у Памелы в последнюю неделю появился пунктик на живые цветы, она даже начала планировать обустройство новой оранжереи и вовсю уже заказывала саженцы гортензий, — к ним подошла невысокая женщина с рыжими, как у Блейза, пышными короткими волосами, в длинном лаймовом пальто. Оказалось, эта женщина — мисс Барбиери, та самая, что говорила на рождественском приеме с ним и мистером Принсом. Честно говоря, в ней Блейз не сразу узнал ту эффектную брюнетку с химзавивкой; дело было в том, что Мэри Барбиери — мулатка и получила от отца слишком густые и непослушные волосы, у нее не было ни желания, ни времени постоянно возиться с ними в салоне, а потому она просто их сбривала и носила различные парики. К слову, о париках она с Памелой и заговорила, так что, как Блейз не пытался втиснуться в их разговор и еще раз показать, какой он замечательный, у него ничего не выходило — в этой теме он был несведущ совершенно. Блейзу ничего не оставалось сделать, как начать разглядывать людей. Праздничная эйфория закончилась еще вчера, когда распаковали все подарки, так что сейчас все вновь спешили на работу, с работы, по рабочим поручениям. Машины гудели. Недалеко отсюда находился офисный квартал, местный, так называемый, «Уолл-Стрит». Блейз почему-то подумал обо всех директорах, об офисных клерках, о Ките, который сейчас, наверное, сидел в своем кожаном кресле, всем заправлял и давал разгон своему штабу. Блейзу пришла на ум мысль о том, что он может оказаться на его месте, или на месте любого из его работников. В ту же секунду он решил, что это был бы ужаснейший поворот событий его жизни. Блейз начал раздумывать, как это — вставать на работу в семь, целый день перебирать бумаги, делать расчеты, отправляться домой вечером, возможно пару раз в неделю ходить с друзьями в бар, а потом ложиться спать и так по-новой каждый день. А почему бы, собственно, такому и не произойти? Для чего-то Кит забрал его в свою семью. Зачем? Они с Памелой решили: «тебе — ребенок, мне — ребенок», или что? Может Кит и правда хочет того, чтобы Блейз поступил в какой-то Гарвард на специалиста по финансам, а потом продолжал дело его табачной компании? Но Блейз этого не хотел. Он желал денег и комфортной жизни, но заработать на это хотел, занимаясь тем делом, которое приносит ему удовольствие. Хотя Блейз и не любил противопоставление денег счастью, эти все выражения по типу «счастья за деньги не купишь» казались ему полным бредом (почему не купишь, если купишь? — например, купишь путешествие в любую точку мира, купишь подарки своим друзьям, купишь возможность получить крутое образование, элементарно купишь абонемент в спортивный зал, чтобы быть в здоровой форме, да что угодно за деньги можешь получить!), он никогда бы не поставил деньги выше душевного спокойствия и удовлетворенности. Хоть эти вещи и являются составляющими счастья, их нельзя определять как намертво однородные. Счастье бывает разным: можно быть счастливым, загибаясь морально на высокооплачиваемой работе, но при этом живя яркую жизнь на заработанные деньги, а можно быть счастливым, делая то, чем ты живешь, но сводить концы с концами, употребляя в пищу одну дешевую сухую лапшу и напичканную химикатами картошку. Блейз хотел все и сразу — любимую работу и материальное благополучие, но если бы пришлось выбирать, он бы выбрал первое. Блейз предпочел бы быть нищим художником (историком — в его случае) и видеть всю свою жизнь в написанных собственноручно картинах, нежели богатой около-акулой с Уолл-Стрит и ненавидеть каждый понедельник за начало рабочей недели. Он хотел учить исторические даты, а не курс валют, но сейчас появилось опасение, что Кит может этому помешать. А Блейз был достаточно не смел для того, чтобы взбунтоваться и начать все с нуля. Оставалось только надеяться на то, что такая ситуация его минует. Памела и Мэри, судя по всему, и не собирались заканчивать разговор. Блейз лишь хмыкнул от того, как быстро они переметнулись с обсуждения париков и салонов к разговорам об огнестрельном оружии, о котором он тоже ничего толком не знал. Что за женщины! Он обязан полдня околачиваться возле этого фонаря? Вдруг, на другом конце улицы Блейз заметил следующее и не поверил своим глазам: Лео стоял напротив Гарфилда, они о чем-то оживленно говорили. Блейз хотел подойти к одногруппнику и учителю, но проехала машина, а потом он увидел как Лео, слегка хлопнув Гарфилда по плечу, завел его в книжный магазин. Что они тут могли делать? Британец-Лео и Гарфилд… Гарфилд тоже не местный, это Блейз точно знал. Он или из Вашингтона или из Монтаны, или вовсе канадец. Ну и что они могли здесь делать? Гарфилд мог бы приехать погостить к Саяне, а с Лео вопрос оставался неразгаданным. Что за наплыв на Ричмонд? В окне книжного магазина Блейз увидел две фигуры — одну в синем, другую в черном пальто; они стояли и так же говорили, как и на улице. Памела позвала Блейза через минуту после замеченного, и они ушли к Марше. Блейз выдохнул — лучше суши для него сейчас ничего не могло бы быть.***
На следующий день Блейз все так же занимался ничего-не-деланием, в отличие от Марши, которая в Ричмонде купила «Песнь о Нибелунгах» и «Полное руководство по ирландской мифологии», и сейчас сидела, полностью поглощенная чтивом. Блейз вертелся на кухне под ногами у служанки — немки Йоханны, которая, к слову, относилась к нему наилучшим образом и считала милейшим ребенком (Марша же, напротив, была для нее занудной и злой девчонкой), потом, развалившись на софе в малой гостиной, лениво наблюдал за всполошившейся Памелой, которая полдня готовилась к посещению Монтгомери (или к кому они там собирались?). Памела примеряла то одно, то другое платье, потому что то, в котором она собиралась изначально, на ней просто взяло и треснуло на боку (худая миссис Дэвис, утверждающая, что бывших моделей не бывает, и к тому же всегда хладнокровная, в тот момент едва ли не расплакалась). В итоге, спровадив Дэвисов из дома, Блейз сам пошел собирать вещи. Он даже не знал, сколько пробудет у Джонни и что ему брать. Он был огорчен тем, что Марша наотрез отказывалась. Ну что ей тут делать? Слышать ворчание Йоханны и смотреть в окно? Надо напомнить ей, что она не стареющая кошка. Когда Блейз дошел до своей комнаты, в последнюю секунду передумал, развернулся в сторону комнаты Марши и постучал. Тишина. Постучал еще раз. И снова она не ответила. Блейз подумал бы, что она задремала, но нет — он слышал какой-то стук. Он особо не любил ждать, а нарваться на Маршу в одних лифчике и джинсах не боялся — она совсем этого не стеснялась, поэтому открыл дверь. Марша лежала на кровати, свесив одетую в наушники голову вниз, и стучала по полу рукой в такт музыке. Заметив Блейза, она выключила музыку. — Ну мы же договорились, что ты всегда будешь отвечать, — вздохнул Блейз и уселся в кресло, которое появилось здесь вчера. — Я не слышала. — Боб Марли настолько хорош, конечно. — Боб Дилан, вообще-то, — недовольно поправила Марша. — Марли я не слушаю. Некоторое время оба молчали. — Так, что ты хотел? — спросила Марша. — Ну почему ты не хочешь к Джонни? Ну, Марша, пожалуйста! — Блейз почти взмолился, а Марша заскрипела зубами. — Не поеду. — Ну мне неудобно одному… — А мне неудобно встречаться с Джонни. Он меня уже достал. Клеится ко мне, тебе не кажется? — Он ко всем так «клеится»! — вздохнул Блейз. «Ну началось» — подумал он. — К тому же, я его несколько раз в последнюю неделю перед каникулами видел с другими девчонками. — И это, конечно, делает его намерения в отношении меня кристально чистыми и платоническими. Ты же так уверен, что он не кобель и не может клеиться к трем сразу. Марша была довольно уступчива, но иногда она становилась тверже булыжника. Блейза это крайне раздражало. — Меня напрягает Джонни. Он реально вездесущий… — добавила она. — Ты преувеличиваешь. Ну поехали со мной! — Нет, я не хочу. Я хочу сидеть дома, а не жить неделю у мальчика-вечеринки, в его тусовочном доме и еще терпеть этот Новый год, на котором, я говорю тебе, будет человек сто — не меньше! — Марша… — Нет! Блейз хотел еще что-то сказать, но Марша еще пять раз сказала нет и выставила его за дверь. Он поплелся к себе — собирать чемодан, попутно слушая погоду в Филадельфии. В одиннадцать вечера прибыли Дэвисы и привезли сюрприз. Рыжее мохнатое чудо с опаской озиралось по сторонам, обнюхивало пол и ноги Йоханны, которая терпеть не могла животных. Марша и Блейз были очень удивлены — они нового жителя особняка ну никак не ожидали. Пока Блейз восхищался, Марша усмехнулась: «Последнее время Дэвисы щедры на домашних питомцев», Блейз лишь слегка толкнул ее в плечо и сказал: «Ты смотри, какая прелесть». Оказывается, кошка Монтгомери окотилась два месяца назад и подарило свету шестерых прекрасных котят. Монтгомери уже не знали куда их девать — все были невероятно гиперактивные, опрокидывали вазы, висли на шторах и царапали обои; четверых уже удалось пристроить, а сейчас, как назло, все друзья и знакомые четы либо уже обзавелись животными, либо имели аллергию, либо просто не любили «меньших братьев». Дэвисы решили их выручить, а потому забрали самого спокойного (шторы, пошитые во Франции — это вам не что зря!). Блейз же всегда мечтал о кошке и несколько раз уже сказал об этом Памеле, так что был просто на седьмом небе от счастья, сразу же заявил, что котенок — его, гладил и тискал весь вечер, с перерывом на кошачью кормежку, а потом и забрал спать к себе. Назвал маленькую кошечку — Лилу.***
Джонни всегда был невероятно везучим в разных вещах — например: урок отменяли именно в тот день, когда он ничегошеньки не выучил, а голова просто не работала; машина останавливалась, когда до столкновения с его ногами оставался какой-то сантиметр; или какие-нибудь новенькие занимали внимание директора как раз в ту секунду, когда ему надо было незаметно прошмыгнуть в кабинет, как будто он был в нем до начала урока. В целом, Джонни преследовала удача — именно поэтому он еще жив и здоров, — но иногда ему казалось, что вместе с везением он притягивает и беды. Его удача бы ему и не понадобилась, если бы к нему не липли своеобразные несчастья. Судьба словно соблюдала около него какой-то едва ощутимый некий баланс: на одну неудачу приходится одно везение. Он часто думал об этом. Может это все его карма? Или, если смотреть с научной точки зрения, эмоциональный фон, установившийся с детства, и потому зачинщик подобных событий не судьба, а он сам? Вариант с судьбой ему нравился больше. Джонни не был циником или скептиком — напротив, имел какую-то склонность к фатализму, и поэтому уже два года стабильно считал, что вокруг него, с его судьбой, происходят какие-то непонятки. Иногда, в особо сложные периоды, отступая от теории с балансом, он думал, что удача присуща ему лишь в мелких вещах, таких как несделанный конспект или забытые деньги, а с проблемами крупными ему приходится крайне несладко. Но все же, когда все трудности разрешались, Джонни приходил к выводу, что он — обычный «везунчик», которые так раздражали почти всех трудоголиков в этом мире. Ведь серьезно — даже случись в его жизни крупная неудача, после нее Джонни получал что-то в сотню раз лучше. Можно решить, что Джонни сам себе это надумал, но Майлз слышать подобного не желал и намертво был уверен, что происходящее с ним — не следствие каких-то «надумываний», а сама судьба. К тому, что происходило с ним сейчас, Джонни относился с долей своего, как бы абсурдно это не звучало, фаталистического скептицизма. Неудача появилась. Противнейшая неудача. Джонни был оптимистом и знал, что ему везет всегда, так что в глубине души знал, что все должно разрешиться благополучно (если система вдруг не сломается именно в этот момент). Но сейчас, когда еще ничего не было разрешено, нервы Джонни неслабо ходили ходуном. Он постоянно думал о том, что он может сделать, пока проблема не исчезнет, и изрядно бесился. Идиот Ноа! Джонни тысячу раз уже пожалел, что связался с этим ублюдком, но нет, Ноа просто хренов таракан! Везде пролезет. Майлз уехал за тысячу миль от Филадельфии и пожалуйста, получайте, — рождественский презент! Кристиан, как назло, задерживался в своем Беркли и прибудет после Нового года (полетели его планы с виноградинами). С кем ему советоваться? Мать укатила с подружками в солнечную Флориду, про отца можно вообще молчать. К тому же, старший Майлз утром улетел в соседний штат на целую неделю, так что дом был в полном распоряжении Джонни. Он ненавидел одиночество, а потому, как только узнал, что отец уезжает, а Кристиан не приедет, сразу же сел строчить электронные письма с приглашениями. Первому написал Блейзу. Джонни ощущал несвойственное ему чувство вины. К тому же, Блейз ему действительно нравился. С ним было весело, но при этом Дэвис мог иногда исполнить роль «друга-мамочки» и уберечь его от очередных неприятностей. Признаться честно, первую неделю после появления новеньких, Джонни крутился около них исключительно из-за Марши. Нет, он не сох по ней, но она ему невероятно понравилась. Вскоре он понял, что действует девушке на нервы, огорчился и немного поугас — все же Джонни уважал себя и привык, когда его внимание ценят, а его — любят. И поэтому немного забыл о своем увлечении, хотя все еще, временами засматривался на ее тонкие миниатюрные руки во время биологии. Все же, его собственный баланс вновь сработал: Джонни был уже далеко не уверен в получении взаимности, зато, оказалось, что он не зря порхал вокруг Дэвисов, потому что вскоре приобрел нового друга в лице Блейза. Ангеле пожить у себя он даже не предлагал — заранее знал, что она не согласится, поэтому написал только о вечеринке. Ангела ему тоже нравилась — как Блейз, а не как Марша. Первая, кого он встретил здесь, была она. Во время заселения он перепутал двери, приоткрыл ее комнату и, так как был ужасно сонный и заторможенный, минуту стоял и смотрел в пустоту. Оказывается, Ангела стояла у зеркала, расположенного возле двери, и красила глаза, совершенно не замечая ничего. Потом резко обернулась на дверь, увидела незнакомое, уставившееся на нее лицо и чуть не вскрикнула от неожиданности. Джонни тогда тоже очнулся, извинился и спросил про свою комнату. Ангела, хоть и возмущенная, объяснила этому рефлексирующему недотепе планировку дома. В своей комнате Джонни встретил Гарфилда, который аккуратно раскладывал свои только что наглаженные вещи и напевал песню о Билли Джин, отчаянно подражая Джексоновскому музыкальному почерку. Джонни сразу решил, что они подружатся. Уже на лекции по ботанике он увидел Саяну. У них были странные отношения: они постоянно ссорились, но все равно хорошо друг к другу относились. Джонни был уверен, что всегда серьезная, ответственная, скупая на эмоции Саяна считает его раздолбаем; при этом она делилась с ним конспектами, могла помочь на зачете — все равно сама все знала и была уверена в высоком балле — хотя никому подобных одолжений не делала. Джонни списывал все на собственное обаяние и умение располагать людей к себе. На той же лекции он познакомился с Сэнди… и лучше бы не знакомился. Ему казалось, что это настоящее чудо, что все так разрешилось, все всё забыли, а он обелен. В ту кошмарную, странную, сумбурную неделю его поддерживали Гарфилд и Ангела, он был бесконечно им благодарен и рад, что хоть с кем-то у него появились чуть более глубокие отношения, чем обычно. Джонни не умел держать обиды и потому совсем скоро вновь подружился с теми, кто еще недавно с презрением обходил его стороной — отличное начало года, ничего не скажешь! Пожить у него согласились лишь трое человек из пяти: Блейз, Эдгар — его друг с литературного и Гарфилд, который прислал ответ позже всех; Лилиан отдыхала под солнцем в своей Флориде (как бы с миссис Майлз не встретилась), а Брэд — ее парень — уехал к отцу в Канаду. Гостевые комнаты находились в западной части дома, которая, как считал Джонни, была лучшей. Мистер Майлз — отец Джонни — не питал особой любви к роскоши, потому семейное гнездо его не было огромным и источающим фибры буржуазии, а заработанные деньги он предпочитал либо вкладывать в недвижимость, либо откладывать на счет. Благодаря этому, у Джонни хоть и не было за душой теннисного корта и коллекции редких картин, но зато имелись апартаменты на Манхеттене и круглая сумма на счету, к которому ему предоставят доступ после поступления в университет. Джонни и сам разделял отцовскую неприязнь к богатой нагроможденности; для него в принципе деньги не были важны. Деньги есть — хорошо, останься он с одним лишь центом — тоже хорошо, заработает. К слову, Эдвард Майлз был очень высокооплачиваемым хирургом, закончившим Браун. Несколько лет он, попутно работая преподавателем, проводил различные исследования и даже написал свою собственную книгу о выдвинутой им медицинской теории. Хоть она и не обладала огромным успехом, но принесла ему немалый доход и сделала известным в определенных кругах. Через некоторое время старший Майлз с головой ушел в практику, а к тридцати пяти, наконец, на радость его матери, обзавелся семьей, женившись на баронессе, утратившей огромную часть своего состояния, и посвятившей свою жизнь на тот момент вечеринкам и поэзии. Мелиса Стюарт-Майлз была на девять лет моложе мужа и напрочь отказывалась полностью менять свою фамилию. В тот же год после свадьбы на свет появился маленький Джонни, который сейчас сидел на жестком сером диване в холле, пялился на минималистичный торшер и размышлял о том, кого бы и где ему разместить. В доме было три гостевые комнаты, две жилые, две гостиных — большая и малая, и кабинет отца. Много комнат не требовалось, ведь у Джонни не было огромной семьи, в доме жили только он и родители; временами к ним приезжала погостить бабушка. Также, нередко в гости к Майлзам заглядывал Майкл Стюарт — старший брат миссис Майлз — вместе с сыном, иногда он привозил и жену, которая, впрочем, не особо любила Мелиссу. Гарфилду можно было бы отдать самую левую гостевую — там меньше всего видна луна, с которой он засыпать не может; Эдгару — правую, она дальше всего от кухни, а он любит поесть ночами и обязательно всех перебудит, так что пусть отдыхает подальше… Его раздумья прервал звонок в дверь. Джонни не успел встать с дивана, как дверь распахнулась и вовнутрь ворвался Эдгар. Его светлые волосы были влажными, а из-под бомбера выглядывал растянутый и ужасно помятый серый свитер. Позади него стояли Гарфилд — полная противоположность Эдгару, в идеально ровном синем пальто и кремовом вязанном шарфе — и Блейз — являющийся чем-то средним между ними двумя. — Ну, здорово! — Эдгар заключил Джонни в свои железные объятия, от чего создалось впечатление, что Майлз — не такой высокий и массивный, как Эдгар, — просто расплющится. — Привет, чувак, отпусти! В следующую секунду Эдгар отстранился, и они проделали одно из стереотипных приветствий, заключающихся в махинациях с пальцами и кулаками. — Я голодный, как пес! — воскликнул Эдгар. — Не сомневался, — рассмеялся Майлз. — На столе стоит мармелад, перекуси. Скоро привезут пиццу. — Я надеюсь, мармелад отравлен, потому что он козел! — чуть ли не прошипел Гарфилд, указывая на Эдгара. — Половину дороги то стучал по окну, то по сидению, я говорю, у него СДВГ! — И тебе привет, Гарфилд, — усмехнулся Джонии. — Ну, а я что? Он еще и ноги раздвинул на весь салон, и уснул! А мне сидеть и к двери жаться из-за того, что кто-то раскабанел и надел узкие штаны! Да тут даже моего терпения не хватит! — Я все слышу, Гейсек! — прокричал Эдгар с другого конца комнаты. — Да хоть видишь! — ответил Гарфилд и, со злостью сдернув с себя шарф, аккуратно повесил его на вешалку. — Привет, Джонни, — сказал все это время молча наблюдавший за сценой Блейз. — Привет! Они приобнялись.***
Первое, что заметил Блейз, — это то, что дом Майлзов был значительно меньше дома Дэвисов. Хотя Блейз и питал всегда огромную симпатию к размаху и пышности, этот уютный, минималистичный коттедж, выполненный с отменным вкусом, не мог не впечатлить. По бокам от «лицевой» стороны дома росли по три замечательных ели; дом ограждал высокий, очень изящно выкованный забор, без лишних узоров, украшений и прочего; на заднем дворе располагался пустой сейчас, аккуратный, длинный бассейн; сам дом был двухэтажный, с довольно высокими потолками — наверное, единственным отголоском помпезности, которую было безумно сложно заметить здесь; над широкой входной дверью висел небольшой, простой фонарь. Внутри дом был нисколько не хуже, чем извне: комнаты были просторные, совсем не загроможденные, их стили перекликались между собой, имея среди общих черт некую холодность; в гостиной стояла высокая искусственная ель — миссис Майлз пару лет назад яро ударилась в экологию — которая, как ни странно, напрочь выбивалась по своему оформлению и выглядела настоящим отщепенцем. Она была украшена разноцветными игрушками, лентами, бантами, фигурками; морковные, золотые, кислотно-зеленые, ярко-розовые, аквамариновые — уж слишком ярко и пестро они окутывали дерево, делая его совершенно не похожим на дом, инородным и почти неуместным. При этом, наряженная ель стояло посреди комнаты так, как будто стояло там с самой постройки дома. Словно вырезка из «Плейбой» аккуратнейшим образом наклеенная на первую полосу «Нью-Йорк таймс». — Какая красотка! — улыбнулся Эдгар, окинув своим взглядом дерево. — Джонни, скажи честно, вы ее нигде не украли? — усмехнулся Гарфилд. — Да что вам всем сдалась моя елка — что маминым подружкам, что вам, ну вы и козлы. Я сам ее наряжал, как хотел, — ответил Джонни. Потом оказалось, что мистер и миссис Майлз в принципе не устраивают никаких праздников. Гостей приглашали только тогда, когда понимали, что они могут быть чем-то полезны, а так все собирались в скромном семейном кругу. Эдвард, к тому же, был, сам по себе, ужаснейшим трудоголиком, так что и семейные собрания случались далеко не всегда. Джонни же обожал Рождество. Серьезно, это был его самый любимый праздник из всех. Он просто не мог не поставить ель, не позвать друзей, не купить подарки. Единственными условиями было: не рубить живое дерево и не наполнять бассейн (можно подумать: «какой идиот будет прыгать в бассейн в середине зимы, не находясь в какой-нибудь Калифорнии?»; этими идиотами были Джонни и Кристиан — оба почти в высшей степени закаленные, могли даже искупаться в русской реке при русской зиме, а еще они совсем не знали меры — особенно Кристиан — так что могли плескаться в бассейне, пока не схватят простуду). Завтра вечером была намечена вечеринка. Пока Блейз и Гарфилд обсуждали Людвига Баварского, Эдгар, будучи ленивым литературоведом, молча сидел рядом, пил невероятно сладкий чай и мало что понимал, Джонни, как заведенный, носился по всему дому. Он кому-то звонил, что-то уточнял, звонил в доставку еды, подбирал музыку, думал, какой лучше взять алкоголь и сколько петард приобрести. Также, обустраивал малую гостиную как одну большую спальню для тех, кто приедет из других городов и не сможет сразу же, по окончании всего, отправиться домой. Блейз был напряжен. У него были вопросы и к Гарфилду, и к Джонни. Но первый просматривал картинки в книгах из библиотеки мистера Майлза, а второго поймать было просто невозможно. В итоге Блейз коротал часы, смотря скучное телешоу рядом с Эдгаром, который, не смотря на всю его раскованность, абсолютную незажатость и даже, в некотором роде, бестактность, на удивление оказался очень не разговорчивым. К вечеру ему кое-как удалось наткнуться на спокойного Джонни. Он сидел на кухне, добавляя в яблочный сок маленькую ложку джина, бутылку с которым он уже третий раз стянул из отцовского кабинета. Гарфилд и Эдгар сидели на улице — признаться честно, Гарфилду он совсем уж не нравился, говорить с ним было не о чем, но Эдгар писал для Гарфилда эссе, а Гарфилд, в свою очередь, иногда делал за него тесты по базовой истории, так что общаться им все-таки приходилось. Блейз зашел в комнату и набрал себе чашку воды, хотя, на самом деле, совсем не хотел пить. Его просто охватило некоторое волнение — с ним всегда так бывало: когда он долго что-то собирался сделать — хотя бы заказать пиццу, — то перед самым этим моментом появлялось неприятное, волнительное чувство — что-то клокотало в груди, и не получалось вымолвить ни слова, тщательно все не обдумав, хотя дело-то пустяковое. Пока Блейз пил воду, он смотрел на спину и затылок едва уставшего, расслабленного Джонни, шумно перемешивающего содержимое стакана. Еще некоторое время Блейз стоял, оперевшись о столешницу, и пялился на почти полную бутылку сапфирового цвета. Освещенная малиновыми лучами закатного зимнего солнца, она казалась магической склянкой, украденной у самой Морганы. — Блейз? Блейз сфокусировал свой взгляд. Оказывается, Джонни обернулся, чтобы взять лимон со столешницы и наткнулся на Блейза, уставившегося в одну точку. — Извини, я все еще уставший после дороги. Джонни пожал плечами, мол, «понимаю». Взял лимон и уселся обратно. — Джонни, я хотел спросить. — Тут Майлз обернулся и принял внимательный вид. — Почему я оказался в лесу полураздетым после бара? Джонни, видимо ожидавший страшно-серьезного вопроса, в этот миг расслабился и ответил: — Вообще, мы ушли где-то через час после Марши. Ты все время тянулся к лесу. Я уже привел тебя к твоему дому, но тут заметил мисс Ченмберлен — она возвращалась из часовни — затолкал тебя за дверь, а сам побежал к себе. Дальше ты уж сам. Но да, извини за то, что не уложил тебя. Было некрасиво, ведь ты прилично так захмелел. Блейз кивнул.***
Музыка в этот вечер звучала разная: от попсовых «Modern talking» до «Joy division». Блейз был поражен тому, как изменилось семейное гнездо Майлзов с наступлением темноты. Пока он спал до обеда, Джонни успел развесить везде гирлянды, которые сейчас переливались холодными оттенками — синими, фиолетовыми, малиновыми, придавая комнатам атмосферу чего-то неземного. Люди сновали туда-сюда (а их было так много), разноцветные огни светомузыки отражались на их лицах. Блейза не покидало чувство того, что дом, будучи ранее таблеткой анальгина, вдруг уподобился коктейлю с психоделическим эффектом. Но все же, ему абсолютно все нравилось. Все словно разбились по небольшим группкам, но при этом были одним целым. Джонни бегал от одной к другой, Эдгар, окруженный своей чересчур громкой компанией, выпивал уже пятый шот. Блейз восхищался Ангелой — точнее, тем, как на ней сидело шелковое зеленое платье, блеском губ и массивных серег, а волосы идеально гладко были убраны назад. Она сидела с Гарфилдом и Саяной, которыми Блейз, к слову, тоже залюбовался, и о чем-то громко рассказывала. Блейз хотел к ним подойти, потому что стоять одному, потягивая апельсиновый сок, ему надоело, но в эту же минуту к ним подсели парень и девушка — та самая парочка, что вечно целуется в коридорах. Блейз огорченно пришел к выводу, что он здесь лишний. Серьезно! Он был знаком со всеми этими людьми, но он не знал их — он не знал, как себя с ними вести, о чем с ними сейчас говорить. Со взрослыми ему было легче — можно спокойно вести беседы, без всякого сумасшествия и ужасно громкой музыки. Вечеринки всегда были его слабым звеном. Блейз вышел из гостиной и сам не заметил, как забрел в какую-то комнату. В темноте он не мог понять, в какую, но, включив свет, понял, что это комната Джонни. Над кроватью висел огромный плакат во всю стену с Дэвидом Боуи (Блейз даже изумился, почему Марша не обращает на Майлза никакого внимания), а все пространство над письменным столом было заклеено фотографиями. Здесь были и итальянские закаты, и ночи в Сан-Франциско, и Альпы, и Джонни на самом носу круизного судна, и на крыше Нью-Йоркского небоскреба… Блейз хотел жить так, как Джонни — путешествовать сколько душе угодно, пока родители с самого детства готовят тебе «подушку безопасности». В середине была наклеена фотография, в размере чуть больше других. На ней был изображен высокий юноша с темно-русыми волосами до плеч и с улыбкой-усмешкой на лице; он поддерживал за ноги широко улыбающегося Джонни, который забрался ему на спину. Внизу была подпись: «Кристиан и Джонни, Вирджиния-Бич». — Почему не с нами? Блейз обернулся. В дверях стоял Джонни, его шея была обмотана блестящей мишурой, а в руке — бутылка «Маунтин». — Я заметил, что тебя нет… — продолжил Джонни, но Блейз его перебил: — Неужели в этот вечер меня хоть кто-то заметил. — Блейз! — Ну что? — Извини, это тоже было некрасиво — ты же тут все еще новенький. Последнее время я веду себя с тобой как свинья… — Джонни подошел к нему и положил свою изящную руку, увешанную серебряными перстнями, ему на плечо. — Не свинья, конечно, но я чувствовал себя там некомфортно. — Не хочешь выпить? Ангела делает крутые коктейли, она как раз сейчас ото всех отцепилась и наварганит нам мохито — проспорила мне только что… — Ну только если мохито… Джонни, не убирая руку с плеч, повел его вниз по лестнице. — Ты в завязке, что ли, Дэвис? Саяна и то выпила больше. Выгодный ты, однако, гость… Блейз ничего на это не ответил. Не говорить же ему, что в душе он боится участи родителей-пьяниц! Тут он мысленно усмехнулся — как «кстати» он вспоминает грустные моменты своей жизни. — Смотрите, кого я привел! — воскликнул Джонни, зайдя в гостиную. Отовсюду посыпались приветствия, словно до этого Блейза здесь и не было. — Спасибо, ребята, всем спасибо! А нас, Блейз, ждет наша очаровательная барменша! — тут Джонни указал на Ангелу, стоящую над продолговатым столом — подобием барной стойки, которую Эдвард Майлз в жизни бы не поставил в гостиную. Ей пришлось заколоть волосы сзади, чтобы они не лезли в напитки. Рядом с ней стояла Саяна, облокотившись об этот самый стол, и одну за другой ела оливы. Блейз заметил, что в таком освещении ее кожа выглядит особенно бледной. — Иди ты, Майлз… — ответила Ангела, сосредоточенная на оформлении бокалов. Кокейли она делать все-таки любила и всегда доводила их до совершенства, хоть сейчас и была в досаде от того, что делать их ее заставили. — Да ладно, Энджи! «Энджи». Как странно это звучало. Блейз не мог подумать ни о каком другом варианте ее имени, кроме привычного «Ангела» — прохладного и далекого. Ему казалось, что «Ангела» была холодным зимним светом, а «Энджи» — девочкой-соседкой. Возможно, слишком романтичное описание имени той, которую он знает всего-то месяц, две недели из которого на дух ее не переносил. Но не зря же под кроватью его пылятся Байрон и Китс… — Держите! — она вручила им по бокалу, предварительно едва не расплескав их содержимое от резкости движений. — Сто из десяти, дорогая, — сказала Саяна. — Поддерживаю, — присоединился Джонни. Блейзу коктейль не очень понравился. Может это из-за того, что лайм был не совсем спелый. Через некоторое время в окне Блейз увидел как к Гарфилду, читающему какую-то бумажку в его руках, подошел Джонни. Он и не заметил, как Майлз испарился. А так как он находился близко к двери, то из коридора скоро услышал: — Да что с вами всеми такое! Почему вас надо приводить?..***
За час до полуночи начали крутить песни «ABBA». — Неужели их кто-то еще слушает? — удивился Блейз. — Неужели кто-то не слушает? — ухмыльнулась Ангела. — Вот-вот! — сказал Джонни, — это классика, Блейз. — Извиняй, я думал, ты скорее слушаешь Майкла Джексона… — А я всех слушаю, — перебил его Джонни. Началась новая песня, и Ангела сказала: — Гарфилд, да иди же ты сюда! Он тут же повернулся ко всем. Ангела небрежно обняла его за плечи и запела:«Couldn't quite believe his eyes…»
Гарфилд рассмеялся и присоединился:«oh, hug hug him, wanna kiss him, wanna kiss him…»
— Ну что за Агнета и Анни-Фрид! — улыбнулся Джонни, пристроившийся напротив них. — Мы должны сходить в караоке-бар, вы знаете? Блейзу наконец-то нравилось здесь. Сидеть в тесной компании, окруженной другими людьми, есть закуски и петь песни о летнем ночном городе, хоть на дворе и была середина зимы. Когда ровно в полночь заиграла «Happy New Year», Блейз понял, что он счастлив.
