Что случилось в Академии?

Это утро понедельника было необыкновенно туманным и как будто бы еще более тягучим и мрачным, чем все другие понедельники. Все медленно-медленно просыпались, закрывали свои домики и плелись в школу. Из окон зрелище было ужасным — особенно для Гарфилда, который приехал поздно вечером в ужасно не уютную, пустую — Джонни где-то шлялся, — комнату и так и не смог заснуть. Темные круги залегли под его глазами. — Мы можем поговорить об этом? — утром спросил он сонный, стоя на пороге комнаты Ангелы. — Мне было обидно от того, что ты взял и уехал. Когда я хотела об этом поговорить, никого рядом не было, — произнесла Ангела, сидя перед косметическим зеркалом. — Я бы и не смог об этом говорить на выходных. — Гарфилд тем временем зашел в комнату и сел за спиной Ангелы на уже давно заправленную кровать Саяны, так, что они могли видеть друг друга в отражении зеркала. — Мне было очень плохо, единственной приятной вещью за эти дни были кексы от мадам Робер. У меня, кстати, бессонница третий день. — Ну, не надо было столько пить. Ты не знаешь меры, — сказала она абсолютно невозмутимо. Гарфилд хмыкнул. — Не делай вид, что ты не изгрызла себе все ногти, зная, что могло произойти тогда. — Они идеальные, — она показала руку с короткими алыми ногтями. — В салоне красила? — поинтересовался Гарфилд. — Да. Некоторое время они молчали. Ангела подводила глаза черным карандашом, Гарфилд наблюдал за тем, как «плавали» шторы, подхваченные ветром из чуть открытого окна. Это молчание давило на его голову. Внезапно, Форд заговорила: — Я чувствовала такую безысходность… Это очень-очень страшно, я просто не представляю, что может случиться, кто мог это все сделать, и как это отразится на мне. Может, такой взгляд на ситуацию эгоистичный, но я просто не представляю, что будет с моей психикой, если я узнаю, что это натворила я. — Подожди. Натворила что? Мы же об одном думаем… — Да. Я боюсь, что это я убила ту женщину. Просто дико боюсь. — Я тоже… — Знаешь, это было бы глобальное падение личности. Просто невообразимо — так опуститься. Я убиваю невинных людей в наркотическом опьянении. Честное слово, сюрреализм. — Образ женщины-вамп зашел далеко, — сказал Гарфилд. — Это не смешно! — возмутилась Ангела. — Я не смеюсь… — Просто я не знаю, что делать. У меня постоянно слишком быстро стучит сердце, как будто я бегу. В груди еще это чувство тревоги, оно самое мерзкое. Я постоянно плачу. Честное слово, мне кажется я так скоро свихнусь. По-моему у меня сильнее выпадают волосы… А кожа от слез такая сухая и стянутая, просто до невозможности. Я чувствую, как теряю свои нервы! А еще постоянное ощущение вины и грязи. Я как будто искупалась в грязи, вылезла из самого мерзкого гетто, десять лет была самой низкой жрицей любви и жила на улице… Я ненавижу себя. После небольшой паузы, она добавила: — Мне нужны таблетки. — Встала, налила из фигурного кувшина воду в свой стакан, достала круглую пластиковую упаковку крупных звенящих таблеток. Гарфилд заметил, что она, когда, запрокинув голову и стоя у окна, в длинном шелковом халате, с темными глазами и слегка дрожащими руками пила таблетку, — смотрелась особенно трагично. — Ты как из романа Толстого, — произнес он. — Надеюсь, не эта дура Каренина. Внутри Гарфилд усмехнулся — мозг нарисовал именно этот образ. Ангела вновь села напротив зеркала. — Я до сих пор не могу поверить в то, что это происходит. Помнишь, я тебе говорил о дереализации? Это оно, в максимальной степени. Ты боялась, что ты — эгоистка, но я даже не думаю о самой той ночи особо! Просто внутри меня как будто что-то сломалось и перевернулось, — сказал Гарфилд. — Ожили твои моральные ценности? — Лучше бы их вообще не было, — вздохнул он. — Я постоянно хожу как в тумане. Попал в болото и увязаю там… Мозгом я понимаю, что может из этого выйти, и я должен переживать о том, что произошло, конкретно о той женщине, о своей невиновности, о несправедливости… Но я не могу. Я как заторможенный. Они снова помолчали. — Иди сюда, — вдруг произнесла Ангела, вставая со своего обитого атласом пуфа. Гарфилд сел на ее место. Она взяла в руку скребок гуаша приятного фиолетового оттенка, другую положила Гарфилду на голову, наклоняя ее назад. Ангела начала водить скребком по его щекам. — Для румянца, — добавила она, наблюдая за тем, как розовеет бледная кожа. Гарфилд закрыл глаза, аметист дарил приятный покалывающий холод, и бессонная ночь как будто уходила на второй план. Ангела плавными движениями переходила на лоб, брови, скулы — его лицо расслаблялось. — Как ты думаешь, кто в самом деле ее убил? — спросила Форд спокойным голосом. Гарфилд долгое время не отвечал. А действительно, кто? Воспоминания все смешались, были огромные дыры в повествовании. Поначалу он помнил лишь то, как они все выбегали из леса, лишенные крова дубовых и еловых крон, вперед, к сереющему небу и желтому, слабому солнцу. Потом в его сознании начали прорисовываться некоторые детали: темные волосы бедняжки, круговорот танца, земля… На этом все. — Даже не знаю, — так и не придумав ответ, сказал он. — Я совсем ничего не помню — Я тоже, — сказала Ангела. — Помню только кровь, много крови. И как танцевала вначале с Дэвисом. Она положила гуаша на столик и начала всматриваться в свое отражение. — Лицо убийцы, я серьезно говорю. У меня за два дня впали щеки, тебе не кажется? Хотя, так я могу быть похожей на Мартишу Аддамс… — Она пошутила, но совсем не весело. Гарфилд видел эффект успокоительного, который, впрочем, как он был уверен, не имел достаточную силу. Ангела полюбому внутри дрожала, когда говорила все эти вещи. — Не переживай. — Он ее обнял. — Мы с тобой слишком прекрасные, чтобы кого-то убить. — Я бы сказала «проклятые». Ужас какой-то, я не знаю, что делать. — Накраситься алой помадой, — сказал Гарфилд. — Меня уже тошнит от этого цвета, не знаю, где были мои мозги, когда я красила им ногти. Теперь смотрю и думаю: леди Макбет. Это преступный цвет. — Это твой любимый цвет. Жизни и страсти, между прочим, так что не придумывай. Они оба смотрели в зеркало, и Гарфилд обратил внимание на то, как ожило его лицо после гуаша. Снова молод и красив, что за чудо. А какой взгляд! Ну настоящий Рудольф Валентино. — Ладно, — вздохнула она, взяв в руки помаду. — Но Чемберлен меня прикончит.

***

Школьные коридоры казались слишком заполненными в этот день, и Саяну это ужасно напрягало. Проведя две бессонные ночи — с пятницы на субботу, с субботы на воскресенье, — в свой последний выходной она легла спать сразу после обеда и проспала до пяти утра. С Ангелой говорить она все еще не хотела, а потому быстро собралась и направилась в школу к семи, когда в ней еще ни одной души, кроме пары учителей не было. Саяна забилась в библиотеку и все утро читала мистера Аллана По — гениальнейшего человека всех времен и народов, как она считала. Читала поэзию — о, вот, что было настоящим искусством литературы. Быть поэтом значит обладать наивысшим мастерством. Мастерством складывать свои мятежные, беспорядочные, порой, уродливые мысли во что-то гармоничное и прекрасное. Создавать из сотни противных штормовых ветров, пронизанных запахом водорослей и грязью, один свежий и нежный морской бриз. Саяна не имела способности к стихосложению, и очень часто об этом сожалела. Сейчас, когда голова была уже проясненная, Саяна пыталась взглянуть правде в глаза, не бежать от этого, как она делала на выходных. Остаться, подумать, понять. Эта поэзия — первый снег в ноябре, — казалось, наталкивала на нужные мысли. Но не как обезумевшая гувернантка — носом в тарелку каши, а как мудрая, добрая мать, Афина Паллада. Мрачные строки оплетали ее сознание хрупкими стеблями диких лютиков, сеяли зерна здравого смысла. Дарили необыкновенное спокойствие и вместе с тем заставляли ее скатываться в бездну печальных размышлений. Она проговаривала:

«Теперь привиденья Печали, Сомненья Боятся помедлить у наших дверей. И в небе высоком Блистательным оком Астарта горит все светлей и светлей…»

Вот бы вернуться в тот пятничный день. Саяна, чистой нимфой бегая по поляне от дерева к дереву, развешивая жемчужины гирлянд и слушая пение птиц, чувствовала себя на самой вершине. Она жила моментом. Тем девственным моментом, далеким от ужаса и вместе с тем неотвратимо его приближавшим. Как это было, однако, забавно. Вознестись до небес, чтобы своими же усилиями рухнуть на самое темное дно Мариинской впадины. «Лелли» наталкивала ее на мысли об обреченной красоте. Красоте, естественно, не в привычном понимании. Красоте жизни, души, природы — всех составляющих великого вселенского равновесия. И какая же ирония состояла в том, что следующим в оглавлении после «Лелли» стоял именно «Ворон». Вот, где и комедия, и трагедия. Учись, Шекспир! «Ворон» погружал ее в пучину безнадежности. Она как будто сама становилась сразу и героем, и паршивой птицей, и ночью и даже бюстом богини, и нигде не могла найти себе место. Это было любимое произведение Саяны, и каждый раз, обращаясь к нему, она не могла его до конца разгадать. О, «Ворон» был далеко за пределами страданий об ушедшей возлюбленной. Это исповедь. Причем в самой горькой, отчаянной форме. Ей мерещилось в нем все, что угодно, и она полагала, что в этом и есть вся соль. Стихотворение-калейдоскоп, объединяющее все-все-все разбитые сердца. Сегодня Саяна в нем разглядела потерю личности — то, чего она всегда боялась. Под обликом эфемерной Леноры «той, чье имя навсегда в этом мире стерлось — без следа» таилась сама Саяна, пока ее ничтожная, худая оболочка вела беседу с вороном. Кто она? Что с ней будет? Почему она докатилась до такого? В голове роились вопросы, а ответ был один: нескладное, безысходное «никогда».

«Тот, кто Ворона увидел, не спасется никуда. Ворона, чье имя: «Никогда»

Она что-то начала писать в своем черном блокноте, размышляя, что так и ей больше никуда не деться от той ночи. И наверное, не стать прежней. Саяна была уверена, что постигла настоящий ужас — в духе По, с отголосками Лавкрафта. Она словно оказалась на самом дне. Превратилась из «Венца Творения» в самую гадкую ползучую тварь. Саяна закрыла лицо руками. Неужели все действительно идет в самый низ? Надежда теплилась в сердце, но какой маленькой, незначительной она была. Если честно, само участие в этом инциденте унижало Саяну. Она себе все это — и концепцию пунша, и последствия — раньше представляла несколько иначе. Вдруг она услышала не очень смелый, заинтересованный голос, совсем рядом с ней: — «Тьма ночная поглощает, убивает, растлевает и меня, и тело Джейн. Бедной Джейн, пропащей Джейн. Джейн в земле…» Саяна тут же воспрянула. — А ну перестань! — Она закрыла блокнот руками, перед ней стоял Джонни. Саяна разозлилась и была в замешательстве, но Джонни тут же коротко сказал: — Извини. — И сел напротив нее. Саяна убирала с лица короткие волосы, а Майлз осматривал стол. — Это ты написала? — спросил он. — Да, — подумав, сказала Саяна. — Я слишком бездарная для нормальных стихов… — Я пишу стихи, и, например, как профессионал, как коллега коллеге говорю: это очень цепляет! Да и что, в твоем понимании, «нормальные» стихи? Эти английские слюнтяи? Шелли, Байрон… — Я люблю Байрона, — хмыкнула Саяна. — Нет, я тоже, но это не отменяет того факта, что он слюнтяй. Саяна была удивлена тому, что он подошел и заговорил. На самом деле, она понятия не имела, как продолжать социальную жизнь и как вообще с ними всеми общаться. В своих друзьях она видела собственную опустошенность. Джонни смотрел на нее, и библиотека начала казаться просто гигантской, уничтожающей. Она тоже на него посмотрела. Выглядел он необычно для себя самого же. В выглаженной белоснежной рубашке, простом сером пиджаке на пол размера больше, классических брюках и с одним единственным кольцом — фамильным, — на мезинце, со спокойным, чуть грустным, изучающим взглядом он походил на Рауля де Шаньи — простого, изящного, тонкого и наполненного какой-то едва уловимой печалью. Никакого тебе циркачества, в виде «очков византийских императоров» или футболки «Philadelphia Flyers» поверх фирменного школьного джемпера. В нем была какая-то странная, настораживающая, чуждая ему скромность. Впрочем, и в этом его наряде нашлась своя ерундовина — из-под пиджака виднелась этикетка рубашки. Видимо и он провел выходные не здесь, где-то потерял свою одежду, а потому решил наскоро забежать в какой-нибудь второсортный бутичок. Это был его стопроцентный стиль. — Как ты? — Джонни прочистил горло и спросил. — Джонни, я в шаге от панического приступа… — сказала Саяна. Она понимала, что совсем не готова с кем-либо обсуждать свои чувства, а Джонни, кажется, вот-вот собирался вывалить на ее бедную голову всю груду своих переживаний и эмоций. Напасть, одним словом. И она бы случилась, если бы дверь не отворилась, и на пороге библиотеки не появился бы Гарфилд, а затем — Ангела. Каблуки застучали по плиточному полу в абсолютной тишине, и Саяна с облегчением вздохнула. Они все втроем как-то заведут беседу, а она без проблем стушуется. Ангела села рядом с Джонни, Гарфилд рядом с Саяной; все звуки вновь утихли. Джонни прокашлялся (Саяна заметила: он всегда делал так, когда волновался) и заговорил: — Я вижу, мы все помним о той ночи… Ангела коротко на него посмотрела, повернувшись. Саяна опустила глаза, Гарфилд же наоборот запрокинул голову назад. Джонни продолжил, пытаясь отшутиться: — Я, конечно понимаю, наше личное «ножевое молоко» немного не по той тропинке нас повело, но может перестанем друг друга игнорить? — Спляшем хоровод на костях, — проговорила сквозь зубы Саяна, не поднимая головы. Гарфилд поморщился. — Ну ты и шутница, — сказал Джонни. — Все же, понимаете, мы должны что-то сделать с этим. Вы же понимаете, что «страшно не умереть, а страшно не жить»… — Это ты так честь той женщине делаешь? — сказала Ангела. — Это ирландская пословица, между прочим, — серьезно ответил он. — В каждом из нас живет свое «ультранасилие», и да, бывает такое… — Да прекрати ты говорить о Берджессе и его дерьме! — Гарфилд его перебил с раздражением в голосе. Джонни округлил глаза: — А что? — Что «что»? Это мерзкая книга! Ты себя слышишь? Очень классно все получается: обдолбаться посреди леса, прибить кого-то, а потом еще и шутить отсылками к «Заводному апельсину»! — Он злобно и громко это прошептал. — Мистер Аморальность передает свой титул другому, — сказала Ангела с ухмылкой. — На здоровье, — сказал Гарфилд, сложив руки на груди. Каждый из них думал об одном и том же. Потрясение прошло, и они размышляли, пытались найти решение: что делать дальше. Никто ничего не говорил, и причина у всех была одна — боязнь себя скомпрометировать. Да, потому что и Ангела, и Гарфилд, и Джонни, и Саяна, и Блейз с Маршей в своей далекой Вирджинии обвиняли себя в первую очередь. Игра в слепую продолжалась. Вся их жизнь в один миг стала детищем Хичкока. За окном застучал дождь, деревья были голые и корявые, а небо серое-серое, и Саяна думала, что этот мрак куда красивее того, что творилось в ее душе. Может, уехать? Сбежать в Штаты, и дело с концом. Но не будет ли это выглядеть странно? Подозрение сразу же падет на нее. Может, выждать паузу? Месяц побыть здесь, и… — Никто не собирался пойти в полицию? — спросила Ангела. — Ты что!.. — проговорила Саяна. — Это логично. Прийти и заявить, что нашел тело. Только вот там полно наших следов, нас за это, как минимум, исключат из школы, а как максимум, привлекут к следствию. — Почему исключат? — спросил Джонни. — Нам вообще в лес нельзя ходить без наблюдателей, — сказал Гарфилд. — Правда? — Ты учишься здесь почти год и узнаешь только сейчас? — удивилась Ангела. Джонни рассмеялся. — Я не слушал ничего, что говорила Чемберлен. Сколько раз там, и все меня видели, и ничего не делали. — Везучая ты дрянь, — проговорила Саяна. — Что это вы тут забыли? Снова с сигаретами пришли или что? Кого сюда только не принимают! А ну идите на уроки! — На пороге, сложив руки на груди и явно чувствуя себя боссом, стояла смотрительница библиотеки. Эта противная тетка, когда она уже уйдет на пенсию! Саяна аж вернулась на пару минут к обыденным переживаниям. — До начала занятий десять минут, — холодно сказала Ангела, когда они вчетвером направлялись к выходу. Саяна, Гарфилд, Джонни и Ангела шли по коридору отстраненные, отражаясь в стеклах больших окон. Лоферы, острые плечи пиджаков, полупрозрачные черные колготки, серебряные перстни, пышные волосы, кашемировые свитеры, твид… Элегантны, умны и одобрены самим Ральфом Лореном. Некогда беззаботные, подающие надежды, юные и разумные, — в один день решили просто сойти с ума, и во что это выливается? Их ждала Лига Плюща, интеллигентная Англия или тюрьма? — Мы словно вышли из книги Донны Тартт, — произнесла Ангела. Джонни тихо и совсем без веселья засмеялся, и сказал: — Прошу, только не это… — С чего начали, к тому и пришли, — ответила Форд. Все разошлись по кабинетам, и весь день тянулся, как какая-то ореховая нуга. После школы они своей мрачной компанией в таком же организованном молчании направлялись к общежитию. А вечером приехали Марша и Блейз, и начался еще один такой же разговор о том, что же делать, как все плохо и плачевно и в каком они все расстройстве, который снова ни к чему никого не привел. В нем не было ничего нового — только лишь Блейз истерил со своим «нас всех посадят, жизни точно конец», а Марша вообще едва не заплакала.

***

Кафе начинало работу во второй половине дня — с трех обеда и до трех ночи, а потому так и называлось «Ночное кафе». На его стенах висели копии одноименной картины Ван-Гога — большие, маленькие, кое-где стилизованные под кисть Уорхола. В прочем, и этот господин здесь тоже был — около барной стойки красовалось лицо Мэрилин и «Зеленые бутылки Кока-Колы». Отовсюду в глаза била сине-фиолетовая неоновая подсветка. Место открылось недавно, недели две назад, и уже стало самым прибыльным в округе. Что, впрочем, и не было удивительным. Это кафе было просто самородком среди однотипных, заплесневелых пристанищ разведенных алкоголиков. Каждый вечер оно собирало много-много студентов находящегося поблизости колледжа, старшеклассников местных двух школ и добрую часть молодежи соседнего города. Все хотели танцевать, пить кислородные коктейли и есть что-то напоминающее эту новомодную кухню «Фьюжн». — Это кафе напоминает мне берлинские бары, — задумчиво произнес Джонни, разрежая тишину вокруг их столика. Ответа не последовало, а потому музыка — весь вечер звучали «Modern Talking» — показалась ужасно оглушающей. В этот вторник в школе проводилась масштабная дезинфекция — прихоть какого-то родительского совета, Джонни искренне не понимал, для чего она нужна — испанку лет семьдесят назад побороли. Люди в специальных костюмах мыли специальными средствами каждый двухсотлетний уголок учебного корпуса, так что все ученики сорвали куш в виде выходного. Потому Джонни и предложил всем съездить в город развеяться. На самом деле у него были большие планы на вечер, но они должны были точно накрыться при таком-то раскладе событий. Амебы неблагодарные, честное слово. Он им увеселительную программу, а они даже разговор не поддерживают. Зазвучала новая песня, Джонни начал стучать ногой в такт, допивая свой коктейль «Космическая фейхоа» пока остатки не начали противно тянуться через трубочку. А потом вдруг: — Lonely tears in Chinatown… Are too danger, dangerous… — Перестань, — произнесла Саяна, поежившись. — His love is… d—d—d—danger… — продолжил Джонни. — Джонни, караоке там, за барной стойкой, — вздохнула Ангела. — Слов не знаешь, вот и завидуешь, — безмятежно сказал он. Все снова промолчали. Тут Джонни ну просто не выдержал: — Да что с вами всеми такое? Сидите тут молчите уже четверть часа, мы сюда ждать эту утку апельсиновую приехали или для чего? Мне семнадцать, а не семьдесят. — Ах, ну тогда вперед, Джонни! Зажги! Раскачай танцпол, задай жару этим занудам. Ву-ху! Тинейджеры, вперед! — язвительно произнесла Ангела. — Дорогая Энджи, опусти бровки, — Джонни невозмутимо улыбнулся, а потом сказал: — Значит так. Я считаю, что раз мы пришли сюда отдохнуть, мы и должны это делать. Вообще, да, натворили всякой фигни, но жизнь продолжается. Ничего еще не известно! Какой смысл так сильно париться? Ну да, рандеву было не самым удачным, и что теперь? — Ты в это сам веришь? — сказал Гарфилд. — По-моему, даже если мы ничего не делали той женщине, нас все равно могут привлечь. Мы везде там наследили. Полиция может просто увидеть чей-нибудь волос, остатки слюны, еще какие-то следы и прекратить разбираться. Спихнуть все на нас и все. Мало они так делают? — Но они этого не сделают, потому что мне, в основном, везет. — Джонни пожал плечами. — Поэтому посадят кого-нибудь из нас, — хмыкнул Блейз. — Да снова вы об этом говорите! Заткнитесь, молю! — Марша вдруг воскликнула с ужасной злостью. Джонни улыбнулся, потому что она со своим черным «маллетом» и плотно накрашенными черным кайалом глазами была похожа на злобного енота. Но ей было совсем не до смеха. Она добавила: — Лучше бы дома осталась, так и знала… — Ваши утка в апельсиновом соусе, пицца с артишоками и фруктовые суши, — учтиво сказал внезапно появившийся у столика официант с большим, черным, стеклянным подносом в руках. Его поблагодарили, но он продолжил своим удивительно располагающим, спокойным голосом: — В нашем заведении продолжается регистрация на конкурс импровизированного танца. Приоритетная стилистика — твист, приз — бесплатная суточная аренда автомобиля Cadillac Eldorado первого поколения, альпийского белого. Единственное условие — возраст от шестнадцати лет. Не желаете принять участие? Некоторое время все молчали, Ангела же что-то прикидывала у себя в голове. Вдруг она сказала: — Да, запишите пару, пожалуйста. Линдси и Джон. На нее с недоумением уставилось все десять глаз, а когда официант кивнул и ушел, Форд объяснила: — Я еще не знаю, кто из нас пойдет танцевать, да и именами незачем светить, но я мечтаю о «Кадиллаке»… Мы могли бы прокатиться сегодня, а? — Я в восторге, Энджи, ты становишься нормальной! — улыбнулся во весь рот Джонни. — Меня в автомобилях укачивает, никуда я не поеду, — проговорила Марша. — О, дорогая, только не в этом автомобиле, — сказала Ангела, наклонившись к ней с улыбкой. Они решили, что танцевать пойдут Ангела и Блейз. Ангела, как зачинщица и единственный женский вариант, в принципе, — Саяна все еще была не совсем в себе, а Марша вообще в это кафе согласилась пойти, лишь выбрав меньшее из двух зол: в их домике проходила вечеринка закрытых штор, так что тусоваться с относительно «комфортными» людьми в относительно приятном месте. А на Блейза откровенно надавили — Джонни еле волочил свою ушибленную ногу, а Гарфилд… Гарфилд его обвел вокруг пальца. Но вообще-то Блейз и сам был не против обвестись — он любил быть в центре внимания, несмотря на свою некоторую социальную тревожность. — И-и-и, в честь наиуспешнейшего открытия нашего заведения, мы объявляем начало танцевального состязания! Помните о чрезвычайно элегантном призе! — говорил эксцентричный шоумен в бархатном костюме, и «Modern Talking» постепенно сменялись Элвисом Пресли и Чаком Берри. Джонни начал рассказывать очередную свою историю про случай в путешествии, Гарфилд и Ангела лично оценивали участников по десятибалльной шкале и пытались подбить к этому Саяну, Марша наслаждалась пиццей, Блейз настраивал себя на то, что совсем скоро он выйдет на сцену. Нависшая над ними туча, казалось, рассеивалась, растворялась в рок-н-ролльных нотах. В кафе царила полутьма и, несмотря на большое количество людей, было свежо-свежо — Вальгалла какая-то. Когда объявили «Линдси» и «Джона», Джонни тяжко вздохнул и воскликнул: «Ну почему я калека! Я бы им, конечно, показал — все бы обалдели…» А Ангела и Блейз вышли в центр зала. Свет прожекторов упал на них, и зазвучал Рэй Чарльз. — О, я ее люблю. — Ангела улыбнулась, и начала двигаться, пока смелая мадам из песни давала отповедь Джеку. — Не стой, как столб! — На нас все так смотрят… — произнес Блейз, поглядывая в сторону, когда их лица сблизились. — Естественно смотрят, — согласилась Ангела, — на мне же кутюр от Тьерри Мюглера. Блейз вновь окинул ее взглядом, как раз когда они расходились в стороны, взявшись за руки, чтобы потом закружиться. На ней был черный облегающий комбинезон, с широким лаковым поясом с белой шнуровкой, как на корсете. Весь комбинезон обволакивала сетчатая вуаль, располагаясь бретельками с бантами на плечах и расширяясь книзу, создавая что-то похожее на клеш. Эта вуаль делала ее похожей на какую-то юную и стройную Урсулу — так она забавно-завораживающе качалась при ходьбе. — Нравится? — Ангела заметила, что он ее осматривал. — Да. У тебя хороший вкус. — Блейз не растерялся. — Я оставила в гардеробной лаковую куртку с белым мехом. Не Мюглеровская, конечно, — денег не хватило купить в первый же момент, а потом нигде не могла найти. У Ангелы был взбудораженный и легкий голос, чуть прерывающийся в движении. Она ни на кого не смотрела и держала расслабленное лицо без эмоций — видно, что не профессиональная танцовщица. Блейз же вошел во вкус, при этом все еще немного переживая, а потому концентрировался на песне и еле держался от того, чтобы не подпевать «And don't you come back nomore, nomore, nomore…» — это было бы совсем глупо! Его движения были раскованы; музыка, оказывается, раскрепощала куда лучше, чем пустой театральный зал и лист реплик главной роли. Он был с детства ну очень ритмичным — музыка могла становиться его второй кожей. Синие огни светили ему в лицо, мелькали перед глазами, когда он кружился и опускался вниз. Ему вспомнился Новый Год у Джонни, и он про себя усмехнулся. Как год встретишь, так и проведешь, да? Видимо, праздник в катастрофе — «любовь во время чумы» — будет его преследовать до девяносто четвертого. Тем временем, Форд обнимая Блейза за плечо и тяжело дыша, упала спиной ему на руки и резко подняла ногу. Тугой хвост делал ее глаза с накладными ресницами и синей подводкой раскосыми, и от того она казалась совсем красивой. Музыка прекратилась, зал начал апплодировать. — Миллион из десяти, дорогуша! — произнес Гарфилд, уже более расслабленный «Пина колладой». — Знаешь, с этими синими неонами я смотрелась совсем как на том показе Мюглера, — сказала ему вся «адреналиновая» Ангела. — Это точно! Они заказали еще пиццу. Даже на лице Саяны появилась улыбка, а Марша просто успокоилась — в ее ужаснейшем состоянии это уже было достижением. Они начали играть во что-то вроде «я никогда не», и на этом моменте все окончательно стало нормально. Звон бокалов и стаканов, песни Мадонны, «Нирваны», «Депеш Мод», блеск — и в зале, и, отражаясь, в глазах, смех — все это давало маленькую надежду. «Кадиллак» они выиграли. Джонни вскрикнул от радости, а Ангела и Блейз были собой довольны безмерно. — Вот, кто в семье добытчица, — пошутила она, когда впереди всех шла к автомобилю. Он был прекрасен. Изящный, ослепительно белый, в некотором роде историчный, он олицетворял слово «лоск», и все они как будто сразу становились Джеймсами Динами и Мерилин Монро. Полночь и тонкий ретро-руль, сиденья, обитые красной кожей, фирменный значок, узкое зеркало заднего вида… Творение Арта Фицпатрика, одним словом. Когда все садились в машину, Марша сказала: — Я, пожалуй, пойду. — Ты что? — тут же воскликнул Блейз. — Середина ночи, как ты доберешься? Не будем мы бросать тебя. — Он начинал входить во вкус роли «старшего брата». — Блейз, все правда будет в порядке. Мне не хорошо, я не выдержу еще одно приключение, да и месть в машине пять. Попререкавшись с ней еще некоторое время, Блейз в итоге подумал и сказал, что закажет такси.

***

Водить умели только Джонни, Ангела и Гарфилд. Гарфилд это дело не особо любил, у Ангелы не было с собой удостоверения, а потому она была за рулем — на правах «добытчицы» — до первой трассы с наблюдателями. После этого она пересела назад, на место Джонни, рядом с Блейзом и Гарфилдом. Это была одна из тех мартовских ночей, когда природа давала призрачный шанс на приближение счастливой летней беззаботности. Полная луна, бесконечная дорога, ряды высоких, стройных фонарей с белым призрачным светом по обеим ее бокам, радио, плюсовая температура, пара часов езды до Монреаля — все кричало: забудь себя или вскрой себя. В таких обстоятельствах, когда ты находился в красном кожаном салоне самого винтажного «Эльдорадо», твое полное сил, молодое тело, утомленное танцами и смехом, постепенно наполнялось электроволнами и приятным теплом, под воздействием мириад звезд и пары бокалов коктейлей, а голова, находившаяся до этого в хаосе звуков закрытого пространства, насыщалась кислородом, не было других вариантов, кроме как начать глубокую рефлексию или пить, петь и кричать до потери рассудка. Весь мир ощущался по-другому. Это не Джонни жал на педаль, превышая отметку «100 км» на панели спидометра — это луна их догоняла, мчалась за ними, рассекая все небо, пока асфальтированная беговая дорожка несла их вперед. Так игрушечно, как в ситкомах пятидесятых. Играла песня «Geronimo's Cadillac» все тех же «Modern Talking», и было это забавной случайностью, или иронией организаторов конкурса — без разницы. Вибрация этой музыки и автомобильного мотора насылала на спину мурашки, пока в голове разливалось соловьем «Трогай мое сердце — бульвар разбитых мечтаний… прикоснусь к твоему — ты королева разбитых сердец… А Кадиллак Джеронимо не выходит у тебя из головы…» Джонни подпевал этой песне во весь голос, Саяна, сидящая рядом с ним, — чуть тише; Ангела качала головой, и ее уже распущенные, пышные волосы, подхваченные ветром, обвивали голову Блейза, как змеи Горгоны; они пахли жасмином и вишней, чем-то тяжелым и чарующим — совсем в ее стиле. Блейз уворачивался от них, наклоняясь к Гарфилду, и тут же улавливал аромат мяты, кедра и персика, случайно прикасаясь щекой к шерстяному пиджаку. Он был одурманен качественными парфюмами, его голова кружилась. Блейз был готов рухнуть кому-нибудь на плечо — без разницы, кому, потому что все вдруг казались ему такими… своими. Интересно, Джонни ничего не мудрил в этот раз? Было плевать, ведь «…он мелькает — он кружится, это сумасшествие — сводит тебя с ума…» Они смеялись, говорили — говорили обо всем и ни о чем, на пути к своему собственному, какая бы глупая игра слов не получалась, «Эльдорадо» — городу огней и сатиновой тайны — Монреалю. Приглушенный голос Саяны идеально сливался со звонким тенором Джонни, и Ангела смеялась на заднем сидении: — Вот они, спелись… Мужчина и женщина, Инь и Янь, — знаете, в древних наблюдениях «она» — луна, интрига, сокрытие, а «он» — солнце, прямота… Глупости отъявленные, но вы только посмотрите! — И Саяна, повернувшись, дернула ее за волосы. — Вот такая ты, да! — возмутилась Ангела. — Доказываю, что я есть прямолинейность, и роли меняются, милая. — Саяна улыбалась, а Джонни, казалось, никого не слышал. Они вернулись домой под утро — счастливые и опьяненные своей молодостью и этим самым счастьем, когда наконец-то ясное солнце потихоньку начинало озарять всю округу. Среда тоже была выходной, так что сейчас оставалось только упасть на мягкие хлопковые подушки и спать, спать, спать, пока солнце не поднимется совсем высоко. Они припарковали автомобиль на школьной пустующей парковке и поплелись к себе. Птицы только-только просыпались, поднимался легкий ветер, колыхающий ветви деревьев, и все обещало быть самым прекрасным, пока Джонни, а потом и все остальные, не узнал, что мисс Чемберлен уже как пять дней пропала и официально объявлена в розыск.