Катарсис

***

Свеча вспыхнула подобно Солнцу, но Энтони уже знал, что его Солнце следующим утром станет совсем другим. Закат, считанные минуты назад почтивший часть света своим присутствием, своим венцом и полным исчезновением последних лучей, будто в насмешку позволил узреть алые всполохи каймы светила, что для мужчины никогда не станет прежним. Вторая разгоралась, отождествляя себя с Адским пламенем — не иначе. Зоркие, наполненные готовностью, жаждой и наслаждением глаза смотрели в упор, наблюдали. Питер. Несносный мальчишка. Примерный ученик, бесподобный племянник. Скверный католик, образцовый сатанист. Отвернутый ворот, открывающий острые ключицы, будоражил нутро, выворачивая наружу несуществующие прежде желания. Чертов, чертов, чертов пацан. Соблазнительный, развратный, чистый. Весь его. Последняя свеча заняла положенное ей место, и Энтони позволил себе схватиться за живот, скрутивший от предчувствия. От предвкушения. — Святой отец? Святой каждый божий раз врезается в мысли подобно удару прута, бьющего руки за неповиновение. Обжигающе, обжигающе настолько, что останутся воспаленные полосы поперек ладоней. Энтони воспален. Пацан точно анафемский. Подбирался все ближе и ближе, мельтеша на задворках восприятия, проникая сладострастными речами в мысли, исповедуясь и заглядывая своими блестящими глазами. А в них то самое дьявольское, непередаваемое, пугающее. Энтони сделал шаг, нервно сглотнув. Хвала небесам… Нет. Хвалу ему больше некому возносить. — Падре? — искусительно вторит Питер, приподнимаясь на локтях и раздвигая закаленные работой ноги. Загорелые, поджарые, от голени до лодыжки вьются темные волоски, обвивают. Энтони возжелал к ним прикоснуться, ощутить кончиками пальцев, ладонями, ткнуться носом и вдохнуть запах тела, который в стократ сильнее после тяжелого, наполненного тяжким трудом дня. Возжелал, когда младший Паркер, не стесняясь и не скрываясь, отодвинул плотную шторку и шепнул. Помнить бы, что. Голову в тот миг покинула даже самая нездравая мысль. Шорты, обычно закрывающие эти дьявольские, словно благословленные самим Сатаной на прегрешения во имя них, колени, опали. Опали до упора, позволяя узреть впадину на стыке костей, откинутой плашмя, подогнутой под себя ноги. Разврат во плоти. Суккуб. — Знаете, чего я хочу, отец Энтони? — шелестом разнесся по тесному помещению шепот. Энтони не нужно слышать, чтобы знать. Он ступил коленом на край широкой койки, застеленной чистыми белоснежными простынями, и вздохнул, оглянувшись на стоящие у изголовья чашу и клинок, расписанный писаниями, которых взор не желал касаться. Но клинка он коснется, пальцы обовьют рукоять, которая плотно ляжет в дрожащую ладонь. Позже. Пальцы еле справились с крючками, прижимающими ткань так сильно и словно ограждающими его от греха. Но грех уже предстал в его глазах в лице юнца, обольстившего его на этот обряд. Питер-согреши-для-меня-Паркер. Полы рясы распахнулись, являя пылающему взору, отражающему каждую выставленную по периметру свечу, черную рубаху, застегнутую на десяток маленьких пуговок. Обувь у порога — не убежать. Палец ласково призвал ближе, и Энтони сдался без боя. Без сопротивления. Без сомнения. Улыбка расцвела на юношеском лице, ослепляя. Направляя, призывая. Пальцы впились в предплечье, унося душевную боль, принося телесную — даруя первое тактильное наслаждение. — Питер, — выдохнул, притеревшись полыхающей щекой к ладони, погладившей, словно успокаивая. — Хочу, чтобы вы меня коснулись, отец, — шепот ударил в лицо воздухом, вылетающим из этого развратного рта. — Чтобы вы взяли меня, прямо здесь и сейчас, — Питер утянул за собой, заставляя возлечь сверху, позволяя полностью прочувствовать каждый изгиб тела, распластавшегося под ним. — Чтобы вошли в меня и не прекращали, пока я не перестану кричать от истощения, — пальцы соскользнули в волосы и сжали в кулаке клок, оттягивая: вырывая, выбивая, выдирая из горла протяжный стон, вознесшийся в пространстве, но пламя свечей не побеспокоивший. — Двигались, кусали, брали безостановочно. Сейчас же, — пылко высказался пацан — закончил, понял Энтони, в обыденный день назвавший бы себя Тони. Так назвала бы его старушка, раньше жившая по соседству от матери. Так назвал бы его друг. Кто угодно. Но сегодня, сейчас он — Энтони. И он вознесет почесть Дьяволу. А следующим утром покинет личные комнаты, словно не было греха, не было падения. Только вот душа уже никогда не станет прежней. Вот, что он понимал, прижимаясь поцелуем к призывно приоткрывшимся губам, скользя языком в похотливый рот и подаваясь чужим бедрам навстречу. Ощущение возбужденного члена рядом со своим ударило в голову не хуже колокола. Протяжный, звонкий стон пронзил слух и осел в паху, делая казенные штаны слишком тесными. Энтони не уверен, что сможет безучастно надеть с рассветом рясу. Ту, что осталась брошенной у изножья. Ту, по которой он нещадно потоптался, следуя зову Греха. Сам Блуд шагал по пятам, он это чувствовал. Знал. Пацан, вынудив отстраниться и привстать на локтях, нависнув над своим телом, скользнул ниже, пропав из вида. Появляясь на карте ощущений жарким вздохом в шею, впившимися в бок коготками и опустением там… С помощью чего он совершит свой главный грех. А после закрепит его порезами, пролившейся кровью и клятвами. Навсегда. Во имя. Натяжение на горле, такое родное и привычное, шорох ворота… То, что тоже никогда не будет прежним. Пацан, всеми конечностями вцепившись в напряженно замершее тело, потянулся выше, являя поплывшему взору сначала встрепанную макушку, а затем и лицо, на котором сияла довольная улыбка; в зубах — белоснежная колоратка. Словно сделанная из той же простыни, что они осквернят, уже оскверняют. Слюна скатилась по мягкой щеке, упав на накрахмаленное полотно. Энтони рыкнул, склонившись и вцепившись зубами в обратную сторону. Выдрав из слабой хватки колоратку и сплюнув ту рядом, поморщившись от гадкого ощущения ткани, выстиранной с дегтярным мылом. Проворные пальцы уже расстегнули пуговицу брюк и слабый замок. Сдернули. Оголили ягодицы, не прикрытые бельем. Малец похотливо облизнулся, пробежавшись кончиками пальцев по его плоти, прежде чем руки были перехвачены, заведены наверх и крепко сжаты в широкой ладони за перекрещенные запястья. Словно в насмешку. Едва приоткрывшийся рот Энтони заткнул поцелуем, не желая — или желая слишком сильно — выслушивать поток извращений, всегда с таким изяществом покидающий этот с виду невинный маленький рот. Энтони, зверея, отдаваясь во власть желаний, чужих и своих, порвал на себе рубаху, тут же уловив стук пуговиц о холодный пол. Чужая улыбка в поцелуе, вопреки всему, грела и подстегала. Прижимаясь абсолютно голым к совершенно голому, к совершенству, ощутил нагой грудью хладность металла, жмущегося к груди, а глянув ниже, узрел крест, опустившийся на тонкой серебристой цепочке точно между ключиц. Сдерживать ухмылку сил не нашлось. Сдерживать желание — тоже. Легкий поцелуй достался Христу, еще несколько подрагивающему от предвкушения, до странного бледному животу, и, наконец, последний — вытянувшемуся, чуть приподнимаясь над кожей, стройному пенису. Горячая нога, на которую Энтони полулежа опирался, вздрогнула и, тычась в подмышку, чуть согнулась — сверху раздался приглушенный стон. — Отец… Губы обхватили крупную головку, язык толкнулся прямо в узкую дырочку; свободная рука нащупала брошенную изначально недалеко бутыль лампадного масла. Того, которому предстоит вернуться в общую залу и орошать благовонием прихожан. Изо дня в день. Пальцы разминали чувствительные стенки, словно тем это было и не нужно — но Энтони был уверен, что Питер чист и невинен. Просто любил поиграть сам с собой. Однажды, на одном из исповеданий, Питер вдруг замолчал на минуту, а потом продолжил свой рассказ — с нового момента, с того, где он «погружал» в свою «чувствительную дырочку» по новому пальцу, все глубже и глубже, стоило ошарашенному Энтони пропустить свою реплику в их извращенном диалоге. Исповедь грешника — воистину. От аромата масла им не отмыться еще долго — то въедается в кожу и одежды едва ли не насмерть, будто помечая приверженцев Церкви. Бессвязное бормотание вкупе c дурманящим благовонием ввели в подобие транса; Энтони знал, что это было тем, что он напрочь отказался зачитывать сам. Не настолько он пал, чтобы возносить молитвы Люциферу. Сознание немного прояснилось лишь когда он оказался отчасти внутри, когда политый лампадным маслом крупный член проник в Питера, позволив хозяину прочувствовать давление сжимающихся стенок, подрагивающего от напряжения кольца и услышать протяжный вздох вперемешку с хныканьем. Питер просил. О большем. И Энтони способен ему это дать. Завершить обещанное. Толчок, движение бедер, упирающиеся в твердый матрац колени, шершавая простыня и чужие пальцы, судорожно цепляющиеся за лакированное изголовье развороченной кровати. Абсолютная уверенность, необузданное желание, яростное благоговение и жаркое нутро — Энтони видел Питера насквозь, тогда как себя не понимал теперь ни капли. Чувствовал. И Питер кричал — до истощения и от истощения, пока он делал всего лишь то, чего пацан желал, — двигался, не прекращая, несмотря на часто срывающегося с чтения молитв на судорожные мольбы о прекращении, кусал, оставляя кровавые метки, брал безостановочно. Пацан, еще в пятнадцать бывший несчастным субтильным мальчишкой, который за каких-то пару лет вырос, возмужал и сумел соблазнить святого отца. Подумать только. С последним покинувшим этот грязный рот вероотступника словом и судорожным вздохом, сопровождаемым кивком, Энтони без раздумий схватил рукоять ритуального клинка. Протянутая навстречу ладонь была встречена твердой хваткой и стальным лезвием, без сомнений прорезавшим посреди распахнутой ладони полыхнувшую алым полосу. Энтони приник к ней губами, вбирая в рот, пробуя на язык появляющиеся наружу кровавые полосы, скоро окропившие алым залитый семенем живот. Энтони, возобновив движение, от которого снова заполыхало перед и без того затуманенным взором, отпустил опавшую на дрожащий живот руку, резанул себя и бросил оружие, ринувшись вперед и позволив первым каплям попасть в приоткрывшийся рот, давая липким струям потечь по лицу, опасть на хамелеоном сменившую цвет постель. Влажный лоб уткнулся в чужой такой же, взгляд столкнулся с таким же взглядом; Тони зажмурился, заключительным аккордом погрузившись до конца, до всполохов — тех, что не от свечей, — до чужого протяжного стона и ударившей в грудь влаги, до собственного апофеоза. Свечи полыхнули с новой силой, словно от сквозняка. Тело коконом оплели руки и ноги, не позволяя сдвинуться. Шею очертила кровавая влага, выскользнувшая из накрепко прижатой ладони.