Другие

Нью-Йорк, 8:16.       Звонкая трель птиц переливалась за окном, врезаясь в сознание сквозь мутный, как предрассветный туман, сон. Через щель шоколадного цвета занавесок просачивались, будто украдкой, лучи утреннего солнца и освещали комнату. На нежно-лилового цвета стенах играли блики от стоявшего на столике зеркала. Солнечные зайчики постепенно перескакивали со стен на шкаф-купе из тёмного дерева, оттуда на холсты, исписанные акварелью, а после на кровать, прямо в глаза спящим на ней людям.       Хелен нахмурилась и едва сдержала мученический стон. По ощущениям было не раньше шести утра. Стоило ей продрать глаза, часы на прикроватной тумбе, словно издеваясь, мигнули зелёными цифрами.       Восемь утра. Чёрт побери, восемь утра.       Они слишком поздно легли вчера, чтобы она могла адекватно воспринимать реальность в эти гребанные восемь утра!       Стоило Хелен раздражённо выдохнуть, как её со спины обняли, прижали к чужой теплой груди и поцеловали в затылок.       — Спи, — недовольно буркул Джеймс ей в волосы, и снова послышалось тихое сопение.       Хелен, погружаясь обратно в сон, дёрнула пальцами и солнечные зайчики, будто извиняясь за ранний подъём, ласково скользнули по её волосам и перескочили с кровати повыше, на стену, замерев там.

***

      Когда Хелен проснулась в следующий раз, часы показывали почти час дня. Во время сна Джеймс затащил её поглубже в кровать, накрыв своим тёплым спящим телом и одеялом сверху и сбив подушки куда-то наверх. Лёжа на чужой руке, Хелен чувствовала себя такой счастливой.       Боже, она так соскучилась по этому за две с половиной недели отсутствия Джеймса, что сейчас была готова провести все три дня выходных вот так, в их постели, с солнечными зайчиками по утрам, потому что она вечно не задергивает занавески до конца, и сопящим в затылок мужем.       Она чувствовала себя как никогда выспавшейся, отдохнувшей и спокойной. Все тревоги, мучавшие её эти недели, когда Джеймс пропадал где-то далеко от неё — а может, близко, она даже не знает, куда его могло забросить в этот раз, — отступили куда-то глубоко внутрь, не смея мешать такому большому, затопившему всю грудную клетку, счастью. Такие минуты, сонные, тёплые, безумно спокойные, Хелен копила в сознании, чтобы потом, когда Джеймс уходил из их квартиры, она могла вспоминать их утра и, сжимая в руках ткань его майки, рубашки или кофты, засыпать спокойно. Не мучаясь бессонницей от вороха мыслей, стаей ворон носившимися по её голове.       Хелен прикоснулась губами к чужой коже и начала аккуратно пытаться выбраться и крепких объятий мужа. Но тот совсем не хотел выпускать её из-под себя, обвивая руками и ногами, будто ленивец.       — Назови мне хоть одну причину, чтобы я отпустил тебя из постели, — тихо пробубнил Джеймс, а потом прихватил губами мочку уха, вызвав у Хелен дрожащий стон. Джеймс хмыкнул: — Потому что я совершенно этого не хочу.       Хелен была бы не прочь продолжить то, чем они занимались ночью, но она пока не была готова. Может, позже, через несколько часов, когда они приведут себя в порядок и позавтракают. А пока она замычала, будто глубоко задумавшись над возможными причинами. Хелен увернулась от попытки поцеловать её в губы, потому что, ну, серьёзно? Они вчера не почистили зубы перед сном, так что сейчас там явно обстоит всё не слишком располагающе для поцелуев.       Да, она не любила утренние поцелуи.       — Ты колючий, — пробурчала Хелен на обиженный стон и продолжила прерванный разговор, — Ну, может, потому что я хочу приготовить нам завтрак?       Наконец Джеймс, поцеловав её в щёку — выкрутился, знает же, что она не будет целоваться, пока он не умоется, — и перекатился на спину.       — Ну раз завтрак, — протянул он, улыбаясь и закрывая глаза, — тогда не смею вас больше задерживать.       Хелен приподнялась, оперевшись на локоть, и засмеялась от открывшейся ей картины: Джеймс разлегся на кровати, вытянув руки и ноги в разные стороны, и блаженно улыбался.       — А ты будешь здесь спать? Нет, дорогой, пора идти и чистить зубки, как всем приличным мальчикам!       Хелен встала с кровати, ухмыляясь на нелепые попытки мужа с закрытими глазами одной рукой нашарить её по постели.       Она обожала такие утра.       Уже на кухне, когда Хелен перекладывала омлет на тарелки, Джеймс подкрался сзади и, стоило ей повернуться, чтобы поставить завтрак на стол, он втянул её в головокружительный поцелуй, забирая из ослабевших рук посуду. А после взглянул насмешливо, с озорными искрами, и протянул:       — Доброе утро.       Хелен зачесала ему волосы пятерней и коротко поцеловала в губы, обняв за талию.       — Доброе утро, Джим.       Завтрак проходил в тишине, уютной и домашней. Им не нужны были слова, чтобы всё понимать. Хелен привычно устроила ноги на коленях Джеймса, проводя пальцами по его прессу — «я по тебе скучала», — а он левой рукой иногда гладил её лодыжки, изредка пальцами щекоча пятки — «я тоже». Хелен хихикала, легко пихала его ногой, и, улыбаясь, они возвращались к завтраку.       Они вместе убирали посуду после завтрака, — Хелен мыла её, негромко что-то напевая, а Джеймс перетирал и расставлял посуду по полкам, смотря на счастливую улыбку жены, — когда тишину квартиры разрезал рингтон телефона. Рабочего телефона Джеймса.       Джеймс, в мгновение ока напрягшись и став серьёзным, отложил полотенце и бесшумно проскользнул в спальню. А Хелен уперлась руками в край раковины и, опустив голову, вздохнула.       Три дня. Он должен был провести с ней три дня.       Неужели она так много просит у Вселенной, что она раз за разом бьёт по ней, не прислушиваясь к мольбам даже на секунду?       Это ведь немного — провести три чёртовых дня со своим мужем, которого ты не видишь неделями. Да, служба. Да, ему нужно защитить мир вновь от одной из множества угроз — инопланетяне, иностранные шпионы, террористические группировки, и так далее по списку, нужное подчеркнуть или добавить. Хелен знала на что шла: Джеймс предупреждал её в самом начале их отношений и она согласилась. Потому что была влюблена.       Сейчас, любя его уже осознанно и сильно, Хелен не знала, как ей быть. От любого звонка с незнакомого номера она вздрагивала, от каждого человека, идущего за ней дольше, чем минуту, она ждала пистолета, ножа или похищения; с незнакомыми людьми она старалась быть аккуратней, особо о себе не рассказывать, но и не быть чересчур холодной, чтобы не вызывать подозрений.       И, последнее, она не носила фамилию мужа. Лишь золотое кольцо на левой руке, да свидетельство о браке, лежавшее где-то в документах, были подтверждением, что она замужем за агентом спецслужб. Хелен понимала, что скоро не выдержит такой жизни — полной страха и переживаний за мужа. И себя. Но в короткие моменты счастья, как это утро, она думала, что сможет всё, потерпит, привыкнет, лишь бы видеть его улыбку, чувствовать его поцелуи и видеть эти серо-зелёные глаза, полные любви и нежности к ней.       Вздохнув и вытерев слёзы, незаметно стекающие по её щекам, Хелен оттолкнулась от раковины и поспешила в спальню, чтобы помочь мужу собрать вещи. Но тот не нуждался в её помощи — рюкзак с минимумом вещей уже стоял собранный на входе в комнату, а сам Джеймс, полностью одетый, сжимал в руках телефон и смотрел на постель, хотя взгляд его был будто устремлен в никуда.       Хелен подошла к нему и обняла за талию, пытаясь насладиться последними секундами их времени.       Она никогда не сможет к этому привыкнуть. Так страшно ей было провожать его на задания, — всегда, даже на один день; знать, что её муж может не вернуться было мучительно. Хелен снилось в кошмарах, что к ней приходят люди в чёрных костюмах и говорят, как им жаль, но агент Барнс погиб при исполнении. Она просыпалась в слезах, с трясущимися руками и заглушала всхлипы в воротниках его одежды.       Она ведь даже не узнала бы, как он умер.       Хелен верила в своего мужа. Но также она знала, что не всегда веры достаточно.       Но ещё она надеялась. И, может, в этом судьба была к ней благосклонна, потому что Джеймс с заданий никогда не приходил с серьёзными травмами.       Джеймс моргнул и перевёл на неё взгляд, тот самый, особенный, и Хелен едва не задохнулась от переполняющих её эмоций. Она прижалась к его губам и попыталась через поцелуй выразить всё, что не могла сказать вслух сейчас — потому что тогда слёзы начали бы течь по щекам и горло сдавило от подступающих рыданий.       «Я в тебя верю»       «Вернись ко мне»       «Береги себя»       Джеймс обнял её крепче, отвечая на поцелуй также отчаянно.       «Обещаю»       — Прости, что так быстро ухожу, — тихо начал Джеймс, прислонившись к её лбу, — но мои ребята попали в засаду. Я им нужен.       «Мне тоже», — едва не сказала Хелен, но лишь прикрыла глаза, стараясь ровно дышать. «Так нельзя, у него есть свои обязанности. Это его работа, какой бы опасной она не была. Он им нужнее», — проговорила Хелен про себя, но это её не успокоило.       Хелен было обидно, грустно и страшно. И как бы она не пыталась затолкнуть эти чувства подальше, они возвращались, точно бумеранг, каждый раз с новой силой изводя её.       Но на это у Хелен будет вечер. И ночь. И чёрт знает сколько дней. А пока она цеплялась за крупицы самообладания, чтобы Джеймс уходил со спокойным сердцем. Не нужно, чтобы его что-то отвлекало на задании. Может, так он вернётся домой раньше.       Уже в прихожей, собираясь уходить, Джеймс обернулся и посмотрел на Хелен, будто стараясь запомнить каждую черту её лица, каждую выбившуюся прядь волос с пучка, каждую родину, веснушку, шрам. Он бегал взглядом по ней, а потом подошёл и ещё раз поцеловал, вдумчиво, медленно, будто запоминая и поцелуй.       Джеймс так делал нечасто, оттого Хелен было страшнее его отпускать.       — Я люблю тебя, — вновь прижался он к её лбу своим, прикрывая глаза.       У Хелен влажно заблестели глаза.       — И я тебя. Всем сердцем.       Они простояли несколько секунд так, дыша в унисон, пока рабочий телефон Джеймса не пискнул, уведомляя об смс.       — Обещаю, как только вернусь, — сказал Джеймс, заправляя прядь волос Хелен за ухо, — я возьму отпуск и мы с тобой поедем на море. Или в горы. И будем только вдвоём. Хорошо?       Хелен могла лишь кивнуть. Она боялась, что если произнесла бы сейчас хоть звук, не сдержалась бы и разрыдалась.       Стоило двери закрыться, Хелен сползла по стене, позволяя слезам течь, а всхлипам вырваться наружу.

***

      Хелен бездумно щёлкала каналами на телевизоре, пытаясь отвлечься от мыслей в голове. Но не получалось, — те, будто стервятники, накидывались на неё, не давая и шанса расслабиться или попытаться отвлечься. Мороженное уже расстаяло, открытое и нетронутое, но на него Хелен тоже не смотрела. Кусок в горло не лез.       Каждый раз, стоило Джеймс уйти на задание, Хелен чувствовала себя так, будто находилась на пороховой бочке. Коллеги списывали её трясущиеся руки от каждого звонка на невроз, подруга настойчиво советовала навестить психолога, а начальник, в особо плохие дни, предлагал уйти пораньше с работы. Но она не могла: стоило ей лишь оказаться дома, она сходила с ума от тревоги.       Что делала и сейчас.       На работу ей нужно было через три дня. Она взяла отгул, чтобы побыть с мужем, обещавшим провести с ней всё это время. Но он не смог.       Иногда Хелен думала, сколько ещё сможет выдержать таких дней, прежде чем сорвётся. Изредка мелькали мысли о разводе. Так было бы легче: не провожать его на задания, не видеть эти странные задумчивые взгляды, не метаться из угла в угол, ожидая возвращения… И ещё много «не». Она думала, размышляла и ничего не делала.       Вздохнув, Хелен отложила пульт и уткнулась в свои ладони. Слёз уже не было, как и сил продолжать плакать. Сейчас она хотела лишь принять снотворное и забыться сном.       По телевизору, как назло, крутили новости про взрыв одного из старых складов. Хелен мысленно молилась, чтобы Джеймса там не было, или хотя бы он был в порядке.       Про работу его команды никогда в новостях не говорили прямо. Никаких организаций, никаких фото. Лишь кадры разрушений, списываемых на несчастные случаи или работу ФБР. Хелен каждый раз едва не смеялась на грани истерики, когда коллеги пытались обсуждать с ней свежие происшествия. Никто не знал, что там может быть её муж; никто не знал, как ей плохо от этого знания.       Единственное, что немного её подбадривало — это то, что Джеймс, гипотетически, может оказаться суперсолдатом.       Он никогда не говорил ей о своём прошлом полностью, лишь расплывчатые рассказы о семье, друзьях и некоторых аспектах жизни, которые могли бы не вызвать у неё подозрений, как у современного человека. Но она знала историю, знала про Капитана Америку, который со своим верным другом сержантом Барнсом разбился в 1944 на корабле. Про то, что Стив Роджерс суперсолдат, говорил каждый учебник. Про Джеймса Барнса было известно лишь то, что он был его лучшим другом с детства, всегда шёл рядом с ним, плечо в плечо. А Хелен была не дурой, она видела фотографии в Смитсоновском музее, что раны и синяки у её мужа быстро проходили, замечала его нечеловеческую силу; она помнила, каким потерянным он казался в их первую встречу и как он горевал год спустя, говоря, что погиб его лучший друг.       Возможно, это лишь глупости. Лишь её воображение. Но даже шанс на то, что Джеймс не просто человек, придавал ей уверенности в его силах.       Не то, чтобы она сомневалась в своём муже. Просто так было чуточку легче переживать его отсутствие, зная, что он защищён немного больше, чем другие.       Хотя на каждого найдётся управа.       Хелен помотала головой и встала с дивана, пошатнувшись. Весь мир вокруг поплыл, шатаясь, сверкая белыми и чёрными пятнами. Она глубоко вздохнула, выдохнула, и всё вернулось в норму.       Только не хватало ей упасть в обморок.       Выключив телевизор и убрав так и нетронутое мороженное обратно в морозилку, она выпила снотворное и пошла в спальню. В шкафу весело много вещей Джеймса: его рубашки и футболки, штаны, шорты. Но взгляд Хелен зацепился за красную ткань. Она потянула её.       Это была гавайка. На красной ткани пестрели жёлтые цветы с зелёными листьями. Хелен помнила эту рубашку. Джеймс носил её на островах, куда они поехали в их медовый месяц. Те дни были только для них двоих, полные танцев и смеха, ласк и поцелуев, океана и необычной еды. Улыбнувшись от воспоминаний, как Джеймс ловко кружил её в танце, улыбаясь так очаровательно, что была видна едва заметная милая ямочка на его правой щеке, Хелен прижалась лицом к рубашке, как делала это давно. Гавайка всё ещё пахла океаном и туалетной водой Джеймса.       Сняв с себя пижаму, в которой она проходила с самого утра, Хелен надела гавайку и легла спать, с улыбкой вспоминая те солнечные дни три года назад.       И даже если, соскальзывая в сон, она почувствовала, как в грудь упирается что-то, лежавшее в нагрудном кармане, то не обратила внимания, полностью погруженная в счастливые воспоминания.