Scent

You smell that? It's your fear. It's intoxicating. It's a very specific scent, Charley.

Этот голод не унимается. Джерри больше четырехсот лет — и до этого лета он не натыкался на что-то хоть отдалённо похожее. Этот мальчишка должен был стать обыкновенной закуской к пиву, не больше; сколько той крови в тщедушном тонком теле, на один глоток. Он должен был стать перекусом, а стал огромной занозой в заднице, которую не так уж и легко удалось достать. Джерри даже не собирался его обращать, потому что, чёрт, от Чарли были одни проблемы одна серьёзнее другой, а ещё он убил несколько его детей. Но всё пошло не так. Как и то, что происходило до этого. Этот запах. Джерри прижимается носом к бьющейся жиле на шее Чарли, втягивая воздух носом, и низкое рычание клокочет в его горле. Страх… и ярость, такая отчаянная, такая искренняя; рот наполняется слюной, а челюсти похрустывают, позволяя новому ряду клыков разместиться во рту. Джерри усилием воли сдерживает порыв разорвать мальчишке горло, вместо этого лишь проведя языком по аорте. Пульс под кожей учащается, а запах становится гуще. Насыщеннее. Невыносимо. Джерри сжимает член через штаны, заново вспоминая другие чувства, кроме голода. Похоть. Желание обладать. Желание подчинить — но не убить, нет. Чарли дергает связанными руками, следя за тем, как ладонь Джерри скользит по члену, и возмущённо мычит сквозь скотч на лице. Джерри улыбается — белоснежные клыки отсвечивают в ночной тьме. Ему не нужен свет, чтобы видеть, а вот для мальчишки не всё так радужно. Он наверняка видит только намеки, тени — и боится до усрачки, до мокрых штанишек. Джерри снова наклоняется к шее Чарли и втягивает запах носом, низко постанывая. Если запах такой, то каков же вкус? Джерри касается зубами чужой шеи так аккуратно, как никогда. Кровь не брызгает ему в лицо и не заливается в рот, как обычно, нет — он не прокусил артерию, только надорвал кожу, но и этого достаточно, чтобы попробовать. И чтобы яд попал в кровь. Чарли затыкается так резко, будто его поставили на mute и безвольно обмякает, полностью расслабившись. В его широко раскрытых глазах читается совершенно детское изумление — Джерри заглядывает в лицо мальчишки и снова улыбается. И запах не становится хуже. Да, он меняется, потому что страха и ярости больше нет, но возбуждение, растекающееся сейчас по венам Чарли делает его умопомрачительно сладким. Как ночной яркий цветок, привлекающий насекомых — Джерри слизывает редкие капли крови, проступающие сквозь ссадины на коже, и забирается рукой в штаны, накрывая член ладонью. Чарли оживает — и это не его обычное ожесточенное сопротивление. Он стонет почти жалобно, бездумно скользя по потолку взглядом, ища зацепку, а затем переводит его на лицо Джерри и чуть приподнимает брови. — Пожалуйста? — спрашивает он, нахмурившись и сморщив нос. — Джерри? Джерри знает, что это морок, дурман, который не продержится долго — он едва ли прокусил кожу, чтобы в кровь попало достаточно слюны. Несколько минут, не больше, но Джерри не надо больше сейчас. Он проводит ладонями по обнаженной коже, едва задевая когтями, чтобы не ранить лишний, ненужный раз, и склоняется к лицу Чарли, наслаждаясь сбившимся, горячим дыханием. У мальчишки стоит так крепко, как может быть только у подростка. Джерри трогает его ладонью, с раздражением отметив, что уж теперь когти точно слишком опасны, но не может их убрать. Самоконтроль у него на достаточном уровне — прошли сотни лет с обращения, а ещё он не голоден, но почему-то всё равно не выходит. Джерри двигает ладонью на пробу, приноравливаясь, и оскаливается довольно, когда Чарли вздрагивает и прогибается. Ещё лучше будет, когда его отпустит. Джерри опускается ниже, скользя кончиком носа по груди и животу Чарли, чтобы не упустить ни единой капли этого тягучего, густого запаха, и слизывает капли предэякулята, стекающие по стволу. Чарли едва ли не взвизгивает — конечно, он и не трахался ещё, не то, что получал отсос. Джерри низко урчит, продолжая вылизывать член мальчишки, собирая всё, до последней капли, и вот тогда взгляд Чарли проясняется. Он ошалело смотрит вниз, дыша со стонами — то ли от страха, то ли от шока, то ли от всего и сразу — а Джерри смотрит вверх, когда берет до конца, без труда пропуская член в горло. У вампиров нет рвотного рефлекса, он им ни к чему. Чарли орет, конвульсивно вздрогнув, но замирает, поняв, что член ему не откусили и адской боли не следует. Он снова смотрит вниз, безотчетно приподняв брови в удивлении, и протяжно стонет, когда Джерри двигает головой вверх. Член и не думает опадать; ему, кажется, насрать на ситуацию, он просто выполняет приказы той части мозга, которая отвечает исключительно за возбуждение. А уж что ситуация не располагает — вопросы не сюда. — Нахера, — выдавливает Чарли сипло. — Нахера ты это делаешь, ублюдок? Джерри не собирается прерываться на ответы. Запах изменяется, сплетаясь из возбуждения и страха, адреналин сгущает его так сильно, что почти невозможно не задохнуться. Джерри позволяет слюне стекать вниз — он это не контролирует и ему насрать — скапливаясь мокрой лужицей на простыне под мальчишкой. Чарли, похоже, не замечает или не хочет замечать, что стало слишком мокро. Он жмурится и поджимает пальцы на ногах, скуля от переполняющих эмоций, и явно старается не кончить, но его тело знает лучше. Джерри слизывает всё до капли, а затем отстраняется, сыто облизывая губы. Чарли смотрит на него с таким ужасом, которого не было до этого — похоже, что именно вот этой черточки Джерри не хватало в образе ебнутого психопата. — Знаешь, мне понравилось, — Джерри легко поднимается, хотя внутри всё протестует и тянет обратно, ближе, к этому великолепному запаху. — Повторим позже. Он ведь не хочет загонять мальчика до смерти, прежде чем насладиться сполна? Чарли, кажется, собирается начать орать, но Джерри лишает его такой возможности, ловко налепив новую полоску скотча.